Рост числа запасных, перевооружение – все это требовало проведения учебных сборов. Жалобы на Обручева министров финансов Александра III – Н. Х. Бунге, И. А. Вышнеградского и С. Ю. Витте – были хроническими, как, впрочем, и его упреки в их адрес. «Можно ли далее отлагать учебные сборы запасных, – писал Николай Николаевич в 1886 году. – Планов для этих сборов разрабатывалось уже несколько. Но, как всегда, остановка за ассигнованием сумм из-за жалости тревожить население, которое, как говорят, переживает экономический кризис. Делать, однако, нечего, придется настаивать в Государственном Совете, чтоб на будущий год ассигновали кредит»1210. Устав 1874 года предоставлял Военному Министерству право призыва резервистов на учебные сборы до двух раз (по шесть недель каждый), но до 1887 года воспользоваться этим правом не удавалось. В 1887 году начались сборы для запасных пехоты, пешей и конной артиллерии:
722 5931211
Очевиден постоянный рост числа призываемых, за исключением 1892 года, когда из-за эпидемии холеры сборы проводились только в двух округах. С 1890 года начались сборы ратников государственного ополчения. В течение пяти лет через сборы прошло 904 750 чел.1212 Однако интенсивность сборов была невелика, особенно по сравнению с нормами других европейских армий:
Всего недель: 21213
Правда, в том же 1890-м и 1891 году ратников стали созывать на четыре недели. Центром сборов были уездные города, сборы проводились в осенний и зимний периоды (до 1 апреля). Учителями выступали нижние чины кадра ополчения и командированные из войск унтер-офицеры. Ратники поначалу снабжались погонами и фуражкой с особым знаком (крестом с надписью «За веру, царя и Отечество» для христиан и восьмиугольной звездой с надписью «За царя и Отечество» для нехристиан). После сборов фуражка оставалась у ополченцев. С 1891 года им стали выдавать только знаки на собственные головные уборы на время сборов. В течение первого сбора ополченцы делали по шесть холостых и шесть боевых выстрелов, во время второго – 32 боевых1214.
Низкие показатели русской армии были закономерными. Финансовые ограничения обрекали развитие русской армии на опоздание. Трудно назвать страну, которой гонка вооружений давалась бы с таким трудом. Однако целый ряд действий, предпринятых Военным министерством в 1881–1894 годах и имевших самые гибельные последствия для армии, был вызван к жизни не только объективными обстоятельствами.
Николай Николаевич в 1881 году оказался в тяжелом положении. Не вызывает сомнения тот факт, что в начале его карьеры начальника Главного штаба к нему подозрительно относился император, его позиции при дворе и в правительстве были слабы. Противники Обручева вспоминали то легендарные (отказ подавлять восстание 1863 года), то реальные (близость к Милютину) страницы из его биографии, которые не нравились бы Александру III. Но настоящий, живой генерал очевидно обладал рядом качеств, вызвавших симпатии нового правителя России. Прежде всего это было трудолюбие Николая Николаевича. Период с лета 1881-го по осень 1884 год он почти в буквальном смысле этого слова полностью провел на службе, работая по 10–12 часов в сутки. У постоянно работающего ручкой Обручева начала развиваться болезнь пальцев. Лишь в августе 1884 года он позволил себе съездить во Францию и отдохнуть два месяца в имении жены1215.
Обручев был патриотом России и верноподданным солдатом. В письме Милютину он написал, убеждая Дмитрия Алексеевича приехать на коронацию Александра III в Москву: «Не для себя коронуется император, а для России, не исключайте же себя из числа лиц, которые в эту минуту, перед лицом всей России, должны стоять близ трона»1216. Столь высокое понимание долга перед страной, эти искренние слова, определявшие суть политической позиции Обручева, соответствовали духу нового правления.
Не подвергался сомнению и высокий интеллектуальный уровень генерала. В 1882 году Николаевская академия Генерального штаба праздновала свое 50-летие. 28 ноября, в 12 часов дня, в здании Академии собрались высшие чины армии и многочисленные депутации. Праздничный акт был открыт речью начальника Академии – ген. М. И. Драгомирова. Подводя итоги полувековой деятельности вверенного ему учреждения, он, в частности, отметил: «…она дала 1300 офицеров, из коих многие стяжали себе почетное имя на военном, а некоторые на ученом и на других поприщах общественной деятельности; она содействовала правильной и определенной постановке вопроса о службе генерального штаба; ее ученики являются проводниками распоряжений начальства по воспитанию и образованию войск, на всех ступенях»1217. Высочайшая грамота была прочитана ген. Ванновским. «Замечательно, что военный министр к 50-летнему юбилею военной академии оказался не из академистов!» – отметил в своем дневнике князь В. П. Мещерский1218.
Николаевскую академию приветствовала Императорская Академия наук, Санкт-Петербургский и Московский университеты, Военно-медицинская, Военно-юридическая академии, научные журналы, всего 24 адреса. Представитель делегации Императорского Московского университета выдающийся математик заслуженный профессор В. Я. Цингер объявил об избрании генерал-адъютантов Обручева и Драгомирова почетными членами Московского университета, что было встречено присутствующими с особым воодушевлением1219.
Вечером того же дня в Дворянском собрании праздники продолжились за столами. «Обед в Дворянском собрании ученых марсов был великолепен», – не без иронии отметил в своих дневниках Мещерский1220. В нем участвовало 412 человек, в основном выпускники Академии (в том числе три великих князя), которые разместились по выпускам. Поднимались многочисленные тосты – за государя и членов царствующего дома, за процветание армии, генерального штаба и Академии, за военного министра; профессор Академии ген. Г. А. Леер сказал длинную торжественную речь, особо отметив вклад в русское высшее военное образование Д. А. Милютина и покойного начальника Академии ген. – лейт. А. Н. Леонтьева. Милютину в Симеиз была отправлена приветственная телеграмма.
«В заключении с особенным одушевлением были приняты прочувственные слова ген. – ад. Обручева, сказавшего, что рядом с тостами за процветание русской армии как организованной силы, за ее вождей и за дорогую академию, готовящую офицеров для боевого поприща, должно помянуть нашего несравненного героя – солдата. Громкое „ура“ было ответом на энергически провозглашенный тост „за здоровье русского солдата!“»1221.
Человек состоит не только из достоинств. Обручев был представителем милютинской школы, разъединившей штабную, научную и строевую, повседневную жизнь армии. Некоторые из ошибок, допущенных Обручевым, объясняются его принадлежностью к этой школе, некоторые – оторванностью от строевого дела. Ум Обручева – ум храброго, честного, интересно мыслящего человека, за годы службы с Милютиным усвоившего некоторые взгляды своего начальника, этот ум иногда тяготел к внешне логичным конструкциям, может быть, слишком логичным для жизни. И если большинство историков признают справедливость слов М. Д. Скобелева, сказанных им в адрес Ванновского: «Этот добрый и честный командир… командир не русских военных сил, а рот и эскадронов, армию составляющих»1222, то, на мой взгляд, почти то же самое можно сказать и об Обручеве.
У Военного министерства был ум и характер, но не было души, этого неосязаемого предмета, столь тщательно преследуемого скептиками-материалистами. Печальна судьба армии, не имеющей вождя, сочетающего в себе ум, характер и душу. Она может побеждать, но почти бессильна переносить поражения. Мрачным предчувствием кажутся сейчас слова ген. Черняева, записанные в январе 1888 года А. В. Богданович, хозяйкой петербургского салона: «…реформы Милютина сгубили армию… война неудачная может повести далеко… может появиться династический вопрос, а что война будет несчастная – в этом он (Черняев. – О. А.) не сомневается. Главнокомандующим называют вел. кн. Николая Николаевича, на Кавказе называют, что будет Дмитрий Святополк-Мирский; командующими армиями называют Ганецкого, Гурко, вел. кн. Владимира. Кроме Гурко, ни одного человека с престижем. А затем масса генералов и офицеров с немецкими фамилиями. Если один из них проиграет сражение – свои же его убьют, думая, что изменил»1223. Установившаяся система сделала невозможным появление в русской армии такого лидера, который обладал бы в ее глазах совокупностью качеств, необходимых для полководца. Ум, характер и душа армии не просто развивались отдельно, они еще враждовали друг с другом. Неудивительно, что М. Д. Скобелева не любил не только Ванновский, но и Обручев1224.
Первое, что сделали противники милютинской системы с уходом в отставку ее творца, была попытка реформировать систему управления армией. Летом 1881 года была создана Особая комиссия по вопросам реорганизации Одесского военного округа ген. – ад. П. Е. Коцебу. Граф Павел Евстафьевич Коцебу принадлежал к сторонникам кн. А. И. Барятинского (сам генерал-фельдмаршал умер в 1879 году). В 1881 году ему исполнилось 80 лет. Он идеально подходил к той роли, которую ему уготовили сторонники прусской модели: сделать дело и уйти. В Комиссию вошло много сторонников независимого Генерального штаба. Членом ее был и Обручев. 30 июня 1881 года правая рука Барятинского ген.-м. Р. А. Фадеев в письме к будущему министру двора Александра III ген. – ад. графу И. И. Воронцову-Дашкову заметил: «Без сомнения, генерал Обручев давно бросил свой нигилизм и лично совершенно благонадежен, но может ли он преследовать людей, с которыми четверть века шел заодно, может ли порвать все связи с ними, все привычные отношения к среде, в которой взрос и в которой находит надежнейшую свою опору?»1225.
К сожалению, Николай Николаевич не смог найти в себе силы выступить против системы своего бывшего начальника. Фадеев оказался прав. Может быть, Обручев рассчитывал играть роль Милютина на посту Гейдена. Реформа по так называемому прусскому образцу могла вызвать перестановки в личном составе Военного министерства, а позиции Обручева были еще недостаточно твердыми и кресло начальника Генерального штаба могло достаться кому-либо другому. Поэтому, критикуя недостатки центрального военного управления, Николай Николаевич последовательно выступал за сохранение его единства в комиссии Коцебу1226. Естественно, что против перемен выступал и Ванновский.
Весьма активно против существующей системы выступил ген. М. И. Драгомиров. Герой Шипки настаивал на том, что в бедах армии виновата «именно система, давшая решительный перевес бюрократическому канцеляризму над строем». Драгомиров был не одинок, но добиться изменений не удалось1227. Трудно сказать, насколько поступился своими принципами Николай Николаевич. Судя по всему, он все же оставался сторонником идеи независимого Генерального штаба1228. Во всяком случае, в 1894-м и в 1897 годах Обручев выступал с проектом преобразования Генерального штаба. Комиссия же Коцебу не привела ни к чему, во многом это был результат действий Обручева и Ванновского. По окончании работы Особой комиссии Николай Николаевич с нескрываемым торжеством писал Д. А. Милютину, что его система в целом сохранилась1229. Менять ее начали по-настоящему лишь перед Первой мировой войной.
Следующей ошибкой Обручева было его участие в реформе, а точнее, в разгроме русской кавалерии как боеспособного рода войск. «Александр III, человек твердый и прямой, не имел склонности к военному делу, не любил парадов и военной мишуры, но требовал наивозможно большего усиления военной мощи России», – вспоминал А. А. Брусилов1230. Бисмарк так отзывался об этом императоре: «Нельзя сказать, что он знает, чего он хочет, но если уж он чего-нибудь хочет, то хочет этого по-настоящему»1231. Возникла мысль о создании дешевой и многочисленной конницы путем упразднения уланских и гусарских полков и переформирования их в драгунские. Из прошлой войны был сделан вывод о том, что кавалерийский полк для действий в качестве самостоятельной единицы должен получить не четырех-, а шестиэскадронную структуру.
Часть средств, необходимых для такого усиления кавалерии, планировали получить за счет вводимого более дешевого, чем старое, драгунского обмундирования и вооружения. Еще Фридрих II мечтал о драгунах, которые сочетали бы качества и возможности кавалерии и пехоты. Ездящая пехота решила исход сражения под Лесной. Уставы и практика требовали подкреплять атаку кавалерии пехотой и развивать успех пехоты (прикрывать пехоту в случае ее неудачи) кавалерией. Отсюда закономерно стремление к сплаву, амальгаме родов войск. Оно продолжалось почти два столетия, закончившись в новых условиях появлением мотопехоты. Во второй половине XIX века развитие артиллерии и стрелкового оружия привело к резкому падению роли кавалерии на полях сражения Европы. Знаменитые массовые кавалерийские атаки этого периода были настолько же блестящи, насколько бесполезны. Новое оружие требовало новой тактики действий и кавалерии, и артиллерии, и пехоты. Однако к новой тактике пришли эмпирическим путем в годы Первой мировой войны.
C другой стороны, вторая половина XIX века – время колониальных завоеваний. Определенное количество мобильной (ездящей) пехоты появилось в этот период в ряде стран для эффективного контроля над огромными пространствами Азии и Африки, которые завоевывали европейские государства. Вопрос «ездящей пехоты» активно обсуждался в Англии1232, преимущественно драгунской (по европейским меркам) была американская кавалерия. Один из идеологов реформы кавалерии – профессор Николаевской академии ГШ ген. Н. Н. Сухотин – сам драгун – написал диссертацию о рейдах американской конницы во время гражданской войны между Севером и Югом. По свидетельству Сухомлинова, Обручев оказался под влиянием Сухотина и поддержал его предложения1233.
В Гражданской войне во время рейдов северян по тылам противника кавалерия генерала Вильяма Шермана успешно выводила из строя железные дороги южан. В австро-прусской и франко-прусской войнах эти приемы не использовались – не было необходимости. Еще в 1874 году Обручев предлагал использовать при отсутствии крепостей в Привислинском крае кавалерию для уничтожения железнодорожных путей потенциального противника1234. Предполагалось, что эти действия помогут выровнять сроки сосредоточения в пограничных районах основных сил русской и австро-германской армий. Русская кавалерия с успехом разрушала турецкие железнодорожные линии во время рейда по Южной Болгарии в 1878 году.
За подготовку проекта реорганизации кавалерии Обручев принялся осенью 1881 года и закончил его летом 1882 года. 13 июля 1882 года доклад Обручева удостоился Высочайшего одобрения. В письме к Д. А. Милютину от 18 июля 1882 года Николай Николаевич подробно изложил подготовку реформы кавалерии, не упомянув, кстати, имени Сухотина1235. Все армейские гусарские и уланские полки были переименованы в драгунские (гвардейской кавалерии реформа не коснулась), драгуны получили на вооружение шашку и винтовку, введен шестиэскадронный состав полка. Кавалерия восприняла изменения враждебно – особенно в отношении новой формы одежды. Она была удобной, практичной, дешевой, но не несла одухотворяющей традиции. В конце концов вместо многочисленной дешевой конницы армия получила ездящую пехоту.
Франко-прусская (1870–1871) и русско-турецкая (1877–1878) войны показали, насколько выросло значение и возможности стрелкового оружия на поле боя. Превосходство французов и турок в этой области было причиной значительных потерь их противников. Прусский генералитет в лице Альфреда фон Шлиффена выдвинул идею о пехоте, имеющей на вооружении настолько скорострельную винтовку, что она позволит подавить огнем обороняющегося противника. Обручев понимал опасность появления магазинной винтовки у потенциальных противников России1236. До 1886 года Николай Николаевич не занимал какой-либо определенной позиции по вопросу о принятии этого вида оружия в русской армии. К середине восьмидесятых годов он ее выработал: «Не слишком мы затягиваем решение вопроса о многозарядном оружии?» – писал он летом 1886 года Милютину1237. Отметив наличие в верхах армии противников магазинной винтовки, Обручев так сформулировал свою точку зрения: «Думаю, что в крепостях и при обороне это оружие полезно; но для полевых действий оно обоюдоострое; очень легко остаться вовсе без патронов как раз в минуту решительной атаки. Берданки прекрасное оружие, поводов же к отговоркам не идти вперед под убийственный огонь не избегнут ни при каком оружии»1238.
Такая позиция начальника Главного штаба вместе с традиционным дефицитом средств была не последней причиной позднего перевооружения русской армии новыми винтовками. В России так же, как и в Европе, поначалу попытались найти путь переделки имеющихся винтовок системы Бердана в магазинную, рассматривая параллельно и иные предложения. Они поступали от иностранных производителей, в том числе и от австрийского оружейника Г. Ф. Манлихера. Первый вариант свой винтовки С. И. Мосин предложил еще в 1882 году. В ходе работ и испытаний выяснилось, что ни одна из предложенных систем не соответствует представленным требованиям, а переделка имевшегося оружия слишком дорога и поэтому экономически не рентабельна1239.
С 1882 года производство системы Бердана на русских заводах постоянно сокращается. Например, если в 1881 году на Ижевском заводе было изготовлено 143 200 таких винтовок, то в 1882-м – только 77 000, в 1886-м – уже 26 000, и в 1890-м – только 15 0001240. 30 декабря 1889 года (11 января 1890 года) последовало высочайшее распоряжение о сформировании двух комиссий – Главной распорядительной во главе с Военным министром и Исполнительной во главе с товарищем генерал-фельдцейхмейстера генералом от артиллерии генерал-адъютантом Л. П. Софиано. Вторая комиссия должна была непосредственно вести дела по перевооружению, первая – принимать решения и ведать финансовыми вопросами1241.
Работы ускорились, и в декабре 1890 года начались испытания трехлинейной магазинной винтовки систем Мосина и бельгийского оружейника Леона Нагана, в ходе которых выяснились претензии ко всем проектам. В результате была принята система, соединившая в себе черты винтовки Нагана, Мосина, и предложения нескольких других русских конструкторов1242. Обручев имел к этой работе непосредственное отношение, замещая заболевшего Ванновского несколько месяцев 1890 года.
В результате работы комиссий 16 (28) апреля 1891 года Александр III «… высочайше соизволил утвердить испытательный образец новой пачечной винтовки уменьшенного калибра и патрона к ней, а также пачечной обоймы к патронам и высочайше повелеть соизволил именовать винтовку эту „трехлинейною винтовкою образца 1891 года“»1243. Началось перевооружение армии новой винтовкой. Финальным аккордом этого процесса стало введение в армии бездымного пороха – переход должен бы идти постепенно, по мере производства этого вида пороха в России. Приказ об этом вышел 6 (18) января 1895 года1244. Процесс перевооружения затянулся, что не могло не сказаться на способности армии к наступательным действиям. Нельзя не отметить и недостаточный рост артиллерии в правление Александра III. Если в 1881 году на 1000 строевых нижних чинов приходилось 2,4 орудия, то в 1895 году на это же число солдат приходилось 2,3 орудия1245. Рост русской артиллерии не успевал за ростом русской пехоты.
Международная обстановка в начале и середине 1880-х