14 мая 1890 года он обратился к депутатам рейхстага с призывом поддержать проект усиления мирного состава германской армии: «Господа, если война, которая уже свыше десяти лет висит над нашими головами, как дамоклов меч, и если эта война, наконец, вспыхнет, то никто не сможет предугадывать ее продолжительность и ее конец. В борьбу друг с другом вступят величайшие европейские державы, вооруженные, как никогда. Ни одна из них не может быть сокрушена в один или два похода так, чтобы она признала себя побежденной, чтобы она была вынуждена заключить мир на суровых условиях, чтобы она не могла воспрянуть и возобновить борьбу. Господа, это, может быть, будет семилетняя, а может, и тридцатилетняя война, и горе тому, кто воспламенит Европу, кто первый бросит фитиль в пороховую бочку… Господа, мирные заявления обоих наших соседей, на востоке и на западе, – впрочем, неустанно продолжающих развивать свою военную подготовку, – и все прочие мирные данные, конечно, представляют большую ценность; но обеспечение своей безопасности мы можем искать только в собственных силах»1445.
Итак, среди соседей Германии, вызывавших опасения «мозга» ее армии, публично были названы Россия и Франция, не связанные еще никакими взаимными обязательствами. В тот же день, 14 мая, Вильгельм II, находившийся тогда в Кенигсберге, поднял тост за Восточную Пруссию: «Я желаю, чтобы провинция избегла войны. Но если бы, по воле Провидения, император был вынужден защищать границы, шпага Восточной Пруссии сыграла бы в борьбе с врагом ту же роль, как и в 1870 году»1446. На этот раз в Петербурге начались серьезные сомнения по поводу желания Германии пролонгировать договор о ненападении. Молчание в ответ на русские предложения и весьма недвусмысленные угрозы со стороны молодого кайзера отнюдь не свидетельствовали о возможности продолжения Берлином старого курса в отношениях с Россией1447. 29 мая 1890 года новый канцлер Германии официально известил Швейница об отказе от пролонгации русско-германского договора. 4 июня Швейниц сообщил об этом Гирсу1448.
Объявив Бисмарка и Мольтке-старшего всего лишь «инструментами» в руках своего великого деда, кайзер заявил, что будет своим собственным министром иностранных дел и начальником Генерального штаба1449. Теперь Берлин строил свои расчеты на использовании противоречий в колониях для усиления своих европейских позиций. Благодаря этому лето 1890 года стало наилучшим периодом в германо-английских отношениях. 1 июля 1890 года в столице Германии был подписан англо-германский договор о разграничении сфер интересов двух государств в Восточной и Юго-Восточной Африке. Идя на значительные уступки Лондону в Уганде и в районе озера Виктория, отказываясь от претензий на Занзибар, Германия получала остров Гельголанд1450. Остров некогда принадлежал Дании, но в 1814 году был занят Великобританией как потенциальная база против будущей континентальной системы, если кто-либо рискнет повторить ее вновь. После того как опасность восстановления французской империи исчезла, остров утратил всяческое значение для Лондона, и он передал Берлину важнейшую военно-морскую позицию в Северном море, значение которой в будущем для создаваемого немецкого флота не поддавалась переоценке.
В это время Лондон еще не пугала перспектива диалога с Берлином. Вильгельм II был очень доволен приобретением Гельголанда, министр иностранных дел Великобритании также был удовлетворен получением Занзибара взамен на «абсолютно бесполезный кусок камня»1451. Это и было основной задачей, которую ставила перед собой германская дипломатия. Правительство Солсбери демонстрировало свою готовность к сближению с Германией. Русский посол в Лондоне 1 июля 1890 года отреагировал на новость о заключенном англо-германском соглашение следующим образом: «Союз с Германией фактически осуществлен»1452. Это в корне меняло расклад сил на континенте, самые искренние сторонники союза с Германией забили тревогу.
В. Н. Ламздорф записал в своем дневнике от 6 июля 1891 года: «Бесспорно, что материальным (выделено автором. – О. А.) результатом этого положения будет мир, но такой мир, который заключает в себе постоянную угрозу для держав, оставшихся вне союза, и который поэтому не произведет никакого морального (выделено автором. – О. А.) успокоения. Присоединение Англии к этой „лиге мира“, в какой бы форме оно ни произошло, не подлежит сомнению: настолько центральные державы и главным образом обе немецкие державы заинтересованы в сохранении status quo, настолько же и Англия желает, чтобы нынешнее равновесие сил не было нарушено в бассейне Средиземного моря в пользу Франции»1453.
Англо-германское сближение продолжалось недолго, но достаточно для того, чтобы сделать невозможным возвращение Германии и России к прошлым отношениям. Сразу же после отказа Берлина от «договора о перестраховке» Гирс предложил возобновить переговоры о возможности возобновления договора в какой-либо иной форме. Гирс был искренен в своем нежелании дрейфовать в сторону союза с Францией, который был единственной альтернативой соглашению с Германией. 15 июня 1888 года он писал русскому послу в Берлине: «Союз с Францией в настоящий момент – полная бессмыслица не только для России, но и для любой страны»1454. Однако Александр III был непреклонен. «Раз Германия не желает возобновить наше секретное соглашение, – отметил он 11 (23) июня 1890 года, – то достоинство наше не позволяет нам запрашивать, почему и отчего… Нет сомнения, перемена в политике Германии произошла, и нам надо быть готовым ко всяким случайностям»1455. Это был запрет на инициативу Гирса.
Вслед за отказом от продления переговоров на юго-западных границах империи, на Волыни, в июле 1890 года начались девятидневные военные учения Варшавского и Киевского округов. Вслед за ними большие маневры в августе 1890 года были проведены под Нарвой. Русская армия отрабатывала план наступательной войны против Австро-Венгрии и оборонительной – против Германии и демонстрировала свою силу. «Новый курс» Каприви буквально подталкивал Россию к сближению с Францией. Уже летом 1890 года Швейниц отмечает неожиданное появление на большом параде в Красном Селе помощника начальника французского Генерального штаба генерала Рауля Буадефра: «Вероятно, его пригласили по совету генерала Обручева. Он был отозван из отпуска в Южной Франции и в большой спешке прибыл сюда»1456. Швейниц не ошибался – Буадефр был приглашен на маневры в Нарву по приглашению Обручева1457. «Обыкновенно его величество стоит на стороне военных», – отметил как-то Ламздорф1458. Этот случай не был исключением.
На маневры прибыл и Вильгельм II, который в качестве шефа Выборгского полка должен был участвовать в них, защищая Санкт-Петербург от «немцев». Маневры продолжались десять дней, 10 (23) августа все было кончено. Их скоротечность объяснялась ожиданием скорого отъезда Вильгельма. Перед тем как он покинул Россию, в присутствии императора Александра III был дан грандиозный спектакль. На окопавшихся на трехверстном фронте «немцев» был обрушен удар русской кавалерии: «На широком фронте загромыхали орудия и около двух часов дня у сел. Черневицы на небольшом сравнительно пространстве, – вспоминал участвовавший в них капитан М. В. Алексеев, – чтобы завершить последнюю эффектную картину: 10 кавалерийских полков из леса бросаются в атаку, сотня орудий и тысяч 25 винтовок своей трескотней и громыханием заглушали разговоры рядом стоящего и дым совершенно закрыл и деревню, и лес, и войска. Неправдоподобно, но красиво, эффектно, что же желать большего?»1459. Подобные учения и были нацелены на достижение красивого эффекта. Впрочем, на Вильгельма II ожидаемого впечатления учения не произвели, и инициативы к возобновлению русско-германских переговоров кайзер не проявил.
Зато это сделал представитель Франции. В августе 1890 года Буадефр пробыл в России 15 дней. В секретном донесении Военному министру Франции Шарлю де Фрейсине Буадефр сообщал о том, что он вел в России беседы о возможном союзе, которые носили частный и сугубо конфиденциальный характер. Точное их содержание генерал хотел, именно в силу характера этих бесед, изложить в приватном разговоре с Фрейсине1460. Как на участника этих частных бесед Буадефр указывает на Обручева. Но если французский генерал вел политический зондаж с санкции своего правительства, его русские коллеги, судя по всему, действовали на своей страх и риск. Однако важно другое – уже летом 1890 года произошел довольно откровенный обмен мнениями двух сторон, определивший разницу в направленности основных военных усилий Франции и России.
С самого начала выяснились противоречия между французской и русской точками зрения на возможное военное сотрудничество. Обручев предлагал в случае нападения основных сил (⅔) Германии на Францию нанести удар по Восточной Пруссии, предоставив Франции роль обороняющейся стороны. В случае если ⅔ германской армии ударят по России, предполагалось, что русская армия начнет медленное отступление, а наступать со своей стороны должны были французы. Но в любом случае основные силы русской армии должны были быть нацелены против Австро-Венгрии, быстрый разгром которой, вслед за которым ожидался и распад Дунайской монархии, полностью изменил бы положение в центре Европы. После этого Германия осталась бы в изоляции против Франции и России. Подобный подход не очень понравился Буадефру, по понятным причинам предпочитавшим сосредоточение всех усилий исключительно на германском направлении. Без комментариев француз оставил и рассуждения своего русского коллеги о возможных послевоенных приобретениях: Эльзас и Лотарингия для Франции, Галиция и Босфор для России1461.
Однако важно другое – уже летом 1890 года произошел довольно откровенный обмен мнениями двух сторон, определивший разницу в направленности основных военных усилий Франции и России. Франция боялась повторения 1870 года, Россия – 1878 года. Тем не менее Буадефр сделал следующий вывод: «Подводя итоги, выражу свое мнение, что в настоящий момент император России решил не повторять ошибки, допущенной его отцом в семидесятом году»1462. Беседы в Нарве и Красном Селе между Буадефром и Обручевым имели свое продолжение, и во многом благодаря действиям германской дипломатии.
В 1891 году был продлен Тройственный союз Германии, Австро-Венгрии и Италии, вслед за германо-английским договором, опасность полноценного присоединения к нему Англии казалась в Петербурге вполне реальной. Отказ от «договора о перестраховке» и демонстративное сближение Германии с Англией совпали с очередной фазой русско-германской таможенной войны. В 1890 году в торговом обороте Германии Россия прочно занимала третье место по импорту (580 млн марок против 677 млн у Великобритании, 599 млн у Австро-Венгрии, 457 млн у США и 262 млн у Франции), но всего лишь пятое по экспорту (262 млн марок против 696 в Великобританию, 358 млн в США, 348 млн в Австро-Венгрию, 268 млн в Голландию, 238 млн во Францию), причем положительный баланс в пользу России (318 млн марок) значительно превосходил таковые же показатели союзной Австро-Венгрии (251 млн марок)1463.
Берлин решил защитить свои торговые интересы. «Это началось со времени германского (то есть Берлинского. – О. А.) конгресса. Русские не могут простить, – записывает в своем дневнике 4 ноября 1891 года князь Х. Гогенлоэ, – что мы вырвали у них из рук добычу. Англия никогда не решилась бы одна вести войну с Россией. К тому же присоединяются материальные убытки, принесенные Бисмарком русским финансам. Наконец, изгнание русских рабочих переполнило чашу. Тем не менее Россия не хочет войны, в особенности же это нежелательно при дворе, где недовольны русофильским гримасничаньем французов»1464. В 1891 году в России был принят протекционистский тариф. Общая сумма таможенных повышений на все импортируемые товары увеличилась с 14,7 % в 1877 году до 32,7 % в 1892 году.
Таможенная война и создание блока, охватившего Германию, Австро-Венгрию, Италию, Сербию, Румынию, привели Россию в состояние далеко не блестящей изоляции. Следует отметить, что с середины восьмидесятых и по начало девяностых годов XIX века Германский Большой Генеральный штаб и при Гельмуте фон Мольтке, и при Альфреде фон Вальдерзее исходил из идеи нанесения превентивного удара по России основными силами германской и австро-венгерской армий1465 при обороне против Франции вместе с Италией (предусматривалась даже возможность отправки части итальянской армии на верхний Рейн)1466. Демонстрация развития русской военной мощи летом 1890 года вместе с другими несомненными успехами в области обороны, достигнутыми Россией, все же не остались незамеченными в Берлине. В начале 1891 года Вальдерзее сказал о планах кайзера: «Он хочет быть собственным начальником Генерального штаба. Боже, храни Отечество»1467. В феврале 1891 года генерал-фельдмаршал был смещен с поста начальника Генерального штаба, на его место назначили 58-летнего генерала, имевшего репутацию одного из лучших штабных работников германской армии. Это был граф Альфред фон Шлиффен.
В декабре 1892 года он изложил свои взгляды на причины, диктующие, по его мнению, необходимость отказа от плана нанесения удара по России, принятого его знаменитыми предшественниками: «Выполнение этого плана уже представлялось сомнительным, когда русские начали укреплять переправы через Нарев, а именно – сооружать укрепления у Ломжи. Если эти укрепления и не обладают значительной способностью сопротивления, то преодоление их все же обусловлено привлечением тяжелой артиллерии, бомбардировкой, штурмом и, следовательно, потерей времени, которая благоприятствует сосредоточению неприятельских боевых сил к угрожаемым пунктам. Предположение, что из этих боевых сил ко времени нашего наступления против Ломжи немногие еще могли быть на месте – ныне больше не оправдывается. Россия в течение многих лет работы так целесообразно организовала свою мобилизацию, приспособила дислокацию своей армии в мирное время к потребностям войны и до такой степени усовершенствовала и умножила свои железные дороги, что, несмотря на свое огромное протяжение и редкое население, мало или даже вовсе не уступает в готовности к войне своим находящимся в более благоприятных условиях западным соседям. Поскольку, кроме того, она достаточно осторожна, чтобы производить свое стратегическое развертывание за укрепленной речной линией, то ей приходится меньше, чем какой-либо другой державе, опасаться неожиданностей или внезапных нападений. Прибавьте к этому, что России довольно точно известны наши намерения и что, в соответствии с этим, она недавно разместила свои силы»1468.
В результате активного крепостного и железнодорожного строительства в правление императора Александра III была создана принципиально новая стратегическая обстановка на востоке Европы, и русская дипломатия получила мощную опору для самостоятельной позиции в «европейском концерте». Изучив обстановку, Шлиффен пришел к выводу, что превентивная война против России стала бесперспективной, так как германское наступление могло теперь в лучшем случае привести только к фронтальному оттеснению русских сил в глубь империи1469. Между тем новый начальник германского Генерального штаба был принципиальным противником такого рода действий. Он считал, что «…для достижения решающего и сокрушительного успеха требуется наступление с двух или с трех направлений, то есть с фронта и с одного или обоих флангов противника»1470.
Вывод напрашивался сам по себе – раз русская оборона на восточных границах Германии становилась труднопреодолимой и исключала возможность решающего и сокрушительного успеха, то необходимо было перенацелить германскую армию на Запад. Теперь оборону на Востоке должна была обеспечить Австро-Венгрия, в то время как количество германских войск на русской границе сокращалось. Немцам нужны были ресурсы для действий на западном направлении. Это не вызвало радости у австрийцев, по-прежнему настаивавших на том, что основным противником является Россия, однако Шлиффен был неумолим – сначала должна быть разгромлена Франция1471. Так, внешне несколько парадоксально, усиление русской военной мощи заложило основание в зарождение плана молниеносного разгрома Франции – знаменитого плана Шлиффена. Но, к сожалению, переоценка военных возможностей России германским генералитетом не касалась собственно русской угрозы Германии. Берлин рассчитывал успеть разгромить французскую армию до сосредоточения русской и поэтому не нуждался в русском союзе.
«Новый курс» германской политики достаточно последовательно подталкивал Россию к сближению с Францией. «После отставки Бисмарка и непродления договора „перестраховки“ нас не удивило, – отмечал весной 1891 года посол Германии в России генерал фон Швейниц, – что Россия проявляла большую склонность к Франции. Это не было расчетом с ее стороны. Она была принуждена к этому»1472. «Нет ничего обманчивее отвлеченных принципов, – убеждал императора в декабре 1886 года Катков, говоря о необходимости сохранения хороших отношений и с Берлином, и с Парижем. – Для русских государственных деятелей обязателен только один принцип, единственно верный и плодотворный: сама Россия»1473.
4 (16) июля 1891 года в разговоре с французским послом в России Антуаном де Лабуле Гирс предложил предпринять шаги к сближению двух стран. 12 (24) июля французский проект договора, составленный министром иностранных дел Александром Рибо, был отправлен в Петербург. Начало переговоров совпало с демонстрацией русско-французского сближения. 12 (25) июля 1891 года французская Северная эскадра под командованием контр-адмирала Альфреда Жерве прибыла в Кронштадт. Русским военным морякам было приказано воздерживаться от приветствий, слушать, но не говорить речей1474, что могло быть использовано французской и германской прессой. Действительно, во Франции сам факт этого визита и оказанного французским морякам теплого приема, в том числе и то, что император Александр III выслушал гимн Республики – «Марсельезу» – с непокрытой головой, вызвал явно неадекватную реакцию. Раздавались голоса о том, что Россия таким образом продемонстрировала свой протест против Франкфуртского мира1475.
Визит французской эскадры произвел весьма сильное впечатление в Вене и Берлине, австрийский канцлер граф Кальноки в разговоре с советником русского посольства в Австро-Венгрии князем Г. Л. Кантакузеном 24 июля (5 августа) 1891 года заявил, что «раз Россия не предпочла стать на сторону мирного союза среднеевропейских держав, о чем венский кабинет искренно сожалеет, то понятно, что она не желала остаться слишком продолжительное время в положении, подвергающем ее опасностям полной изоляции», добавив к этому, что его озабочивает «…воинственная позиция, занятая державами в отношении друг друга и принимающая угрожающую форму. Может наступить момент, когда это тягостное положение станет невыносимым, и в этом случае опасность будет велика»1476. Во время пребывания французской эскадры в России Солсбери пригласил французский флот на обратном пути посетить Портсмут, заверив Париж в отсутствии каких-либо антипатий к нему в Англии. Без сомнения, это был намек о возможности выйти из изоляции вне договоренности с Россией1477. Под аккомпанемент угроз и сожалений Петербург вынужден был продолжить переговоры по заключению русско-французского союза.
Как и любое вынужденное действие, они шли с трудом. Французская сторона добивалась включения в текст соглашения точных формулировок и обязательств, и стремилась ограничить сферу действия договора Европой, в то время как Россия настаивала на формулировке, предполагающей сохранение «всеобщего мира»1478. Поскольку положение Франции было в этот момент более уязвимым, она уступила, и была принята русская редакция спорной части документа. 28 июля (9 августа) 1891 года Александр III утвердил окончательную редакцию текста, и 15 (27) августа 1891 года путем обмена письмами между министрами иностранных дел русско-французское политическое соглашение стало свершившимся фактом: страны договорились консультироваться по всем вопросам, которые могут «угрожать всеобщему миру»1479.
Обручев и военная составляющая русско-французского сближения
Летом 1890 года Обручев изменил свой взгляд на возможность союза с Францией. Определенные изменения в конце восьмидесятых – начале девяностых годов произошли и в служебном положении Обручева. Великий труженик, он работал день и ночь, успевая заниматься не только казармами, шоссе, крепостями, резервом, совещаниями командующих округами, маневрами, но и искусством. Николай Николаевич очень любил зодчество, ваяние, живопись. Из современных художников он особенно выделял Поленова, картина которого «Грешница» ему нравилась больше всего1480. В 1887 году Обручев был произведен в генералы от инфантерии, а в 1888 году избран почетным членом Императорской Академии наук. Под его личным надзором с мая 1889-го по февраль 1890 года реставрировалось и украшалось здание Главного штаба на Дворцовой площади. Начались работы в церкви Св. Георгия Победоносца, расположенной в этом здании. Парусный свод, заменявший купол церкви, изображал небо со звездами из граненого хрусталя, небо над станцией Борки на 12 часов 14 минут 17 октября 1888 года, то есть на момент крушения императорского поезда1481. Южную стену храма украшала фреска академика И. К. Макарова «Проповедующий Христос», причем лица из народа изображали членов императорской фамилии. На противоположной стороне стену украшали два ряда белых мраморных досок с черной каймой. На них были выбиты имена офицеров Генерального штаба и корпуса военных топографов, убитых и раненых в войнах, которые вела Россия1482. Парадная лестница Главного штаба также была перестроена по проекту Обручева.
Ее украшали колонны розового итальянского мрамора и статуя Петра Великого работы М. М. Антокольского (авторская копия петергофского оригинала), выбранная лично Обручевым. Под статуей были выбиты слова Полтавского приказа первого русского императора, который когда-то так вдохновлял молодого измайловского офицера: «А о Петре ведайте, что жизнь ему не дорога, жила бы только Россия в славе и благоденствии». На балюстраде лестницы напротив Петра I располагались четыре бюста русских фельдмаршалов – Шереметьева, Меньшикова, Румянцева и Потемкина. По двум сторонам входной двери в особых нишах располагались бронзовые статуи Суворова и Кутузова работы академика И. Н. Шредерона, выполнявшего их также по личному заказу Обручева, причем Николай Николаевич лично ездил в мастерскую и даже руководил работами по созданию скульптур. Под статуей Суворова была сделана надпись «Измаил у ног Вашего Величества», а под статуей Кутузова – «Теперь ни шагу назад».
Ротонда среднего этажа Главного штаба перед входом в церковь была превращена в Георгиевский зал, стены которого украшали белые мраморные доски с именами офицеров-колонновожатых, свиты Его Величества по квартирмейстерской части и Генерального штаба, награжденных орденом Св. Георгия1483.
С 1891 года начинается последний период активной политической деятельности Обручева и, может быть, период наибольшего его влияния не только на военную, но и на внешнюю политику России. Два наиболее важных события этого времени – заключение русско-французского союза и военной конвенции и проект захвата Босфора – были тесно связаны с деятельностью Николая Николаевича (интересный факт: П. С. Ванновский узнал о русско-французском соглашении только через год, при составлении конвенции1484).
В начале 1891 года в русском МИДе еще были живы надежды на то, что Тройственный союз не будет возобновлен. Гирс и Ламздорф критически восприняли предложения посла России в Константинополе А. И. Нелидова о немедленном заключении соглашения с Францией, включающего договоренность о совместных действиях на Ближнем Востоке и даже создания с помощью французов русской военно-морской станции в Средиземном море1485. Но вскоре стали приходить сообщения о досрочном продлении германо-австро-итальянского союза1486.
Начались активные переговоры, приведшие к соглашению и визиту эскадры адмирала Жерве в Кронштадт 25 июля 1891 года. В середине июля того же года Обручев, находившийся в Париже как частное лицо, имел там ряд встреч и весьма откровенных разговоров с Буадефром. Обручев, кстати, заверил своего французского коллегу в русской помощи в случае нападении Германии на Францию1487. Буадефр не дал ему равноценного ответа на вопрос о перспективах русской атаки на Австро-Венгрию. Николай Николаевич заявил при этом, что у России в Европе есть «два серьезных интереса»: Галиция и Проливы (без Константинополя)1488. Буадефр высказался за главный удар по Германии и за необходимость заключения военной конвенции. Он изложил свой разговор с Обручевым в секретном рапорте на имя начальника французского Генерального штаба ген. де Мирибеля, а тот довел эту информацию до премьер-министра. Фрейсине был неприятно удивлен этими беседами и выразил Буадефру свое неудовольствие. «Он назвал этот избыток рвения со стороны генералов, не снабженных на то полномочиями, неловким и находит весьма прискорбным, что они не могли избежать огласки своих частных доверительных бесед (выделено Моренгеймом. – О. А.)», – записал в своем дневнике Ламздорф сообщение русского посла в Париже барона А. П. Моренгейма1489.
Несмотря на это, русско-французское соглашение было заключено в августе 1891 года. К концу года стал вопрос о заключении военной конвенции. При ее выработке Обручев, которого упрекали во франкофильстве1490, сумел правильно оценить интересы России и настоять на том, чтобы его проект приняли французы. «Обручеву с его выдающимся государственным умом, – писал А. М. Зайончковский, – было бы по силам охватить вопрос широко и в политическом и в военном отношениях, и, вопреки противодействию Гирса и заминке французов, ему удалось конвенцией 1892 года обеспечить поддержку Францией России в случае нападения на нее Австрии, поддержанной Германией. Он пророчески предвидел то, что смущало Европу и в особенности Россию в 1908-м, 1912 годах и окончательно смутило в 1914 году. От такого „diplomate de carriиre“, каким был Гирс, все это ускользнуло. Но уже ближайший заместитель Обручева Сахаров отказался в 1900 году от той равноценности союза для обеих сторон, которой с трудом добился Обручев»1491.
Французы предпочитали заключить договор если не исключительно на случай войны с Германией, то обеспечить в случае такой войны максимальную концентрацию сил против немцев. Русская сторона (во всяком случае, военные) предпочитали заручиться союзником на случай конфликта с Австро-Венгрией и Англией и осложнений, которые он мог вызвать. Интересы стран сходились в одном: желании избежать изоляции. Образной иллюстрацией разницы стратегических и политических устремлений России и Франции можно назвать визит французской эскадры в Кронштадт и русской – в Тулон. Если центр тяжести государственных интересов Франции лежал на северо-западе, то русские государственные интересы были сконцентрированы в районе восточного Средиземноморья и подступов к нему.