Работа по изучению Босфора не прекращалась. Следующим русским стационером была шхуна «Псезуапе» – небольшое старое тихоходное (скорость около 7 узлов) винтовое судно с парусным вооружением, давно уже выслужившее все сроки деревянного корабля1392. У местных властей оно не могло вызвать и тени опасения. 19 (31) мая 1884 года Военный министр ген. П. С. Ванновский подал на высочайшее имя «Прибавление к отчетной записке о военной готовности», в котором подводился итог проделанной работе: «Исследования моряков (флигель-адъютантов Макарова и Дикова) дали отличные результаты относительно возможности заграждения проливов на всякой глубине и притом автоматическим способом»1393. Проводимые одновременно морскими и армейскими офицерами инспекции русского Причерноморья привели их к выводу о том, что транспортные возможности позволяют осуществить перевозку до 40 тыс. чел., а Одесский Военный округ в состоянии выделить для десанта около 30 тыс. чел. из числа войск, находящихся в непосредственной близости от морских берегов1394.
Ванновский рекомендовал усилить техническую подготовку к десантной операции, даже за счет восстановления Черноморского флота: «Ни одно государство в Европе не имеет такой короткой операционной линии к Константинополю, как Россия морем из Одессы и Севастополя. Но выгода пользования столь неоцененным условием вся зависит от внезапности. Поэтому подготовка десантных и минных средств, прежде всего требующихся для внезапности, должна иметь все преимущества перед развитием собственно броневых черноморских судов, постройка которых может затянуться еще надолго и может опоздать к той минуте, когда для решения дела достаточно было бы и одной внезапности. В сих видах казалось бы необходимым, чтобы Военное и Морское министерства, с высочайшего соизволения, безотлагательно озаботились отысканием в своих бюджетах тех сравнительно ограниченных средств, которые обеспечили бы возможность, в потребную минуту, внезапно явиться на Босфор. Прошлогодние события близки были к тому, чтобы подобная же потребность внезапного прибытия наших войск проявилась и в Бургасе или в Варне. Чем более затруднены нам ныне сухопутные операции по направлению к Стамбулу или даже в близкую к нам Болгарию, тем энергичнее должны быть подготовляемы и развиваемы наши способы действия морем»1395. Резолюция императора была ясной: «Весьма желательно и необходимо, чтобы мы в скором времени были совершенно готовы к этой внезапной перевозке войск»1396.
В начале января 1886 года штаб Одесского Военного округа окончил работу над стратегическим описанием Босфора, которая была передана в Военное министерство1397. Начиная с 1886 года оно приступает к внимательному изучению состояния укреплений Босфора. Весной этого года в Константинополь с разведывательной миссией был отправлен А. Н. Куропаткин. Описывая настроения конца 1885-го – начала 1886 года, он отметил имевшее место сожаление по поводу упущенных возможностей захвата Босфора в 1878 году и наличие планов его атаки в новой ситуации. «Возможен был такой случай, при котором турки просили бы помощи России, причем позиции на Босфоре могли бы достаться нам без войны»1398. Эти соображения, по свидетельству Куропаткина, были причиной начала усиленной подготовки десанта в Одесском военном округе1399. Куропаткин разделял идею захвата входа в Черное море, его рекогносцировка наметила основные направления возможных боевых действий здесь.
В упомянутой записке Обручева есть одно противоречие. С одной стороны, он считает весьма желательным выждать время и подготовиться, способствовать созданию благоприятной военно-политической обстановки, с другой – явно торопится, считая, что решающий момент может наступить еще до реализации судостроительной программы России на Черном море в 1887 году. «Если будем ждать до 1887 года броненосцев, можем быть пообыграны; волей-неволей нам следует быть безотлагательно готовыми, хоть на ладьях, идти к Босфору и брать его, как достояние России»1400. Общую готовность Обручев намечал на весну-лето 1886 года. В конце апреля – начале мая 1886 года в Севастополь с инспекционной поездкой прибыли Александр III и П. С. Ванновский. Результаты были не в пользу предложений Обручева. Куропаткин отмечает: «По-видимому, то, что государь видел в Севастополе по морской и сухопутным частям, убедило его в нашей неготовности для выполнения десантной операции в сколько-нибудь серьезных размерах»1401.
Это, конечно же, не означало отказа от продолжения подготовки десанта, начавшейся в Одесском военном округе в 1884 году. В 1885, 1891, 1893 годах имитировалась высадка десанта у Одессы, в 1886-м в юго-западной части Крыма у с. Байдары, в 1887-м и 1892 годах у Севастополя, в 1893 году у Очакова и в 1890 году у Судака. Десант обычно состоял из трех родов оружия: 3–4,5 батальона пехоты, 0,5–1 эскадрона кавалерии и 4–8 орудий1402. Войска накапливали опыт перевозки на пароходах и шхунах РОПиТа, выгрузки на берег, использования десантных средств – сборных мостов и понтонов1403. С первых же учений командование приходит к выводу о неподготовленности войск к этой операции и необходимости накапливания навыков1404. Постепенно они приходили, отрабатывались новые формы десантирования1405. Проблема перевозки воинских грузов и тяжелой артиллерии в это время вообще вызывала значительный интерес в армии1406.
Одновременно создавалась и достаточно мощная эскадра. В 1888–1889 годах Черноморский флот должен был быть усилен тремя броненосцами и шестью канонерскими лодками. В результате осуществления судостроительной программы должна был быть создана достаточно внушительная сила, состоявшая из восьми броненосцев (не считая двух «поповок», 12 канонерских лодок, 12 миноносцев, одного контрминоносца, восьми миноносцев, двух минных крейсеров1407.
Планы Обручева определили ход развития военного строительства России по всему периметру европейской границы империи. Николай Николаевич еще в семидесятые годы выступил с идеей модернизации укреплений «польского треугольника». Реальное крепостное строительство, планы стратегического планирования и маневры свидетельствуют о том, что на германской границе готовилась оборона, а на австро-венгерской – наступление.
Существовавшие к 1881 году крепости на европейской границе: Динабург (с 1893 года – Двинск), Новогеоргиевск, Варшавская цитадель, Ивангород, Брест-Литовск, Киев, Бендеры и Бобруйск устарели и могли быть использованы лишь для контроля над местным населением (в Польше). К 1885 году в Варшаве, Новогеоргиевске, Ковне (преграда на пути к С-Петербургу), Осовце (загораживал Граево-Брестскую ж/д) были окончены фортификационные работы первой очереди, в 1886 году в последних двух крепостях был поднят Кайзер-флаг (то есть они были введены в строй). В том же году на правом, западном берегу Вислы в Варшаве были введены в строй четыре новых форта. В 1885 году начато строительство Дубненской крепости, оконченное в 1889 году. В том же году закончено строительство Новогеогриевска, а в 1890 году – Зегржа1408. Бобруйская, Двинская и Бендерская крепости были упразднены.
Таким образом, к 1895 году германский участок русской границы был хорошо укреплен, его морской фланг получил дополнительное укрепление в Либаве (к 1895 году еще не законченное). Кроме того, тут существовали две укрепленные промежуточные позиции – на Нареве и Немане. Юго-западный участок границы был гораздо менее подготовлен для обороны. Существовавший здесь укрепленный треугольник Луцк – Дубно – Ровно идеально прикрывал сосредоточение русских сил, нацеленных на Львов. Под его прикрытием находились основные силы Волынской армии, предназначенной для захвата Галиции и Закарпатья. В пользу наступательного характера русских планов на австрийской границе свидетельствует и то, что в 1885 году (именно в этот год!) при Киевской крепостной артиллерии были сформированы три горные батареи, развертывавшиеся при мобилизации в шесть батарей. В 1891 году эти горные батареи были сведены в горный артиллерийский полк1409.
Очевидно, что появление и рост горной артиллерии здесь не случайны и явно указывают на Карпаты как на цель будущего наступления. Это, кстати, понимали и австрийцы, активно укреплявшие пути через горы (прежде всего крепости Краков (с 1855 года и с 1862 года активно) и Перемышль (с 1881 года активно)1410), перевалы и создавшие в галицийском предполье Карпат укрепленный лагерь во Львове1411.
Все планы стратегического развертывания русской армии в «обручевский» период были подчинены идеям Николая Николаевича образца 1885–1886 годов. По словам А. М. Зайончковского, «борьба за Константинополь и за проливы перекинулась «постепенно с юга на запад и должна была решиться на полях Галиции и на берегах Вислы»1412. Эта мысль Зайончковского красива, но верна лишь наполовину, ибо можно сказать, что и судьба Галиции и берегов Вислы решалась на Проливах. В этом, как представляется, и состояла главная мысль Обручева. Поэтому он отказался от простого удара по Босфору или простой обороны европейских границ. «Поэтому генерал Обручев задался иной идеей, невзирая на превосходство сил противников, на оборону, комбинировать расположение русских сил так, чтобы, уступая противнику в числе в одних пунктах, быть в других сильнее его и на неприятельское вторжение ответить таковым же»1413.
О наличии таких планов свидетельствуют география и общие задачи больших маневров войск двух смежных округов, которые также начали проводиться с 1886 года. Впоследствии, ввиду их дороговизны (они обходились казне в 500 тыс. руб.), маневры проводились через год. В 1886 году состоялись 12-дневные маневры в Гродненской губ. между войсками Варшавского и Виленского военных округов (118 бат., 85 эск. и сотен, 210 ор.), в 1888 году – шестидневные маневры под Елисаветградом войск Харьковского и Одесского округов (78,5 батарей, 79 эск. и сотен, 170 ор.), в 1890 году – девятидневные маневры на Волыни между войсками Варшавского и Киевского округов (191 бат., 143 эск., 468 ор.), в 1892 году – у Ивангорода в Варшавском военном округе шесть дней проходили учения 74,75 бат., 67 эск. и сот., при 216 ор. В 1894 году планировалось провести маневры с участием войск Виленского и Московского округов, но они не состоялись из-за болезни Александра III1414.
Эти маневры и учения на Черном море говорят о планах будущей войны – атака Босфора и Галиции, оборона германской границы. Это были планы Военного министерства и Обручева, конечно, не разделяемые МИДом. Николай Николаевич готов был и корректировать свои взгляды. Вот как оценивал их в январе 1878 года государственный секретарь А. А. Половцов: «Прогуливаясь утром, встречаю кн. Имеретинского, который излагает мне план того, что он называет партией войны, во главе коей стоит Обручев. По мнению этих близоруких людей, война между Францией и Германией была бы выгодна для нас, потому что мы могли бы, пользуясь этой войной, броситься на Австрию и, разбив ее, занять выходы в Карпатских горах. Ведение войны с Австрией именно теперь они считают выгодным, потому что, по их понятиям, усовершенствования в вооружении последнего времени еще не усвоены австрийцами, чем мы и должны воспользоваться. Экономические, нравственные соображения для этих людей не существуют»1415.
Схожие замечания в адрес Обручева исходили от министра иностранных дел Н. К. Гирса и товарища министра графа В. Н. Ламздорфа. Последний, судя по всему, вообще относился к предложениям Николая Николаевича весьма скептически1416. Записи в дневнике гр. Ламздорфа в конце 1886-го – начале 1887 года подтверждают информацию, данную Половцеву ген. – ад. кн. А. К. Имеретинским. Запись от 31 декабря 1886 года:
«Надо не забыть записать переданный мне Влангали[13] любопытный разговор с Обручевым. Встретив товарища министра в Совете, генерал развил ему новый план политики, который он рекомендует со всем присущим ему пылом. Ему хотелось бы, чтобы было признано, что спокойствие в Европе нарушается Англией и что она разоряет все правительства, вынуждая их постоянно оставаться вооруженными. Поэтому он желал бы соглашения с Германией для внезапного нападения на Англию, которую он считает в настоящий момент настолько ослабленной и дезорганизованной, что ее можно было бы низвести на роль второстепенной державы и взять с нее контрибуцию в несколько миллиардов, крайне нужных для наших и даже для германских финансов.
Так как Влангали не мог удержаться от улыбки, Обручев настаивал на своей мысли. Он говорит, что это серьезный вопрос и что он, Обручев, готов в случае если бы его уполномочили, ехать вести переговоры о союзе с князем Бисмарком! Надо сознаться, что достойный генерал ни перед чем не останавливается!»∗1417
Вряд ли можно полностью доверять словам Влангали и Ламздорфа, но искренняя антипатия МИДа и Военного министерства на уровне первых и вторых лиц очевидна, как и стремление Обручева модулировать внешнеполитическую ситуацию, в которой возможен был бы удар по Босфору и Галиции. Уже 10 января 1887 года Ванновский в разговоре с Гирсом также заявил о желательности войны с Австрией, «которую мы бы славно раскатали…». Он уверяет, что говорил об этом с государем, который якобы ему возразил: «Да, но немцы нас в Вену не пустят». На что военный министр будто бы заметил: «Я не имею в виду Вену, а Карпаты, нам надо взять Галицию, а там я проложу границу»1418.
В целом же разногласия сводились к тому, что военные исходили из возможности войны с коалицией европейских держав, дипломаты исключали подобную возможность. При этом военные, условно говоря, готовились к прошлой войне, а точнее, к ситуации между Сан-Стефано и Берлином. Отсюда и рамки этой враждебной России коалиции, определенные сферами приоритетной военной активности Вооруженных сил империи: Англия, Австро-Венгрия и Турция. Гонка вооружений, в которой Россия уступала своим западным соседям, иногда подталкивала руководство Военного министерства к агрессивной позиции в моменты, когда Обручев и Ванновский считали, что очередные русские военные программы выполнены. Германо-французские отношения рассматривались ими преимущественно с точки зрения того, как эти отношения могут повлиять на реализацию босфорско-галицийской программы русской армии.
6 (18) июня 1887 года был подписан секретный русско-германский «договор о перестраховке». Обе империи обязались соблюдать благожелательный нейтралитет в случае войны одной из них с третьей державой. Это обязательство не относилось к войнам России против Австро-Венгрии или Германии против Франции, если они начнутся по инициативе Петербурга или Берлина. Германия признавала «исторически приобретенные» права России на Балканах, обе стороны обязались не допускать на полуострове территориальных изменений, следить за соблюдением режима Проливов. В случае если Турция отступила бы от принципа их закрытия для военных судов, она теряла преимущества территориальной неприкосновенности, гарантированной ей Берлинским конгрессом, а Германия и Россия обязались считать себя с ней в состоянии войны. Договор заключался сроком на три года с автоматической пролонгацией в случае, если одна из сторон не откажется от него1419.
К договору прилагался секретный протокол, по которому Германия обязалась оказать дипломатическую поддержку России «в целях восстановления в Болгарии правильного и законного правительства», обе страны согласились не допускать реставрации Баттенберга в Болгарии. Кроме того, секретная часть соглашения содержала следующее положение: «В случае, если бы Его Величество Император Всероссийский оказался вынужденным принять на себя защиту входа в Черное море в целях ограждения интересов России, Германия обязуется соблюдать благожелательный нейтралитет и оказывать моральную и дипломатическую поддержку тем мерам, к каким Его Величество найдет необходимым прибегнуть для охраны ключа к своей империи»1420.
Между тем у Германии был и другие обязательства. 7 октября 1879 года в Вене был подписан австро-германский союз. Его первая статья предусматривала, что в случае нападения России на одну из сторон другая немедленно придет на помощь всеми вооруженными силами; союзники обязались при этом не заключать сепаратного мира. В случае нападения на союзников какой-либо другой державы предусматривался лишь благожелательный нейтралитет. В случае поддержки этой державы Россией автоматически вступала в действие статья № 1. Договор заключался сроком на пять лет, с последующей автоматической пролонгацией на трехлетие, если одна из сторон не заявит до этого о своем желании выйти из соглашения1421.
Договор «о перестраховке» с Германией давал определенное основание для расчетов Обручева, тем более что содержание австро-германского союза, «точный смысл его статей», выражаясь словами Гирса1422, оставалось неизвестным даже русской дипломатии. В целом эта ситуация была, конечно, более выгодна для Германии, чем для России. Бисмарковский баланс делал Берлин центром политического равновесия сил. Русская дипломатия и сам император Александр III, не отличавшийся, как известно, прогерманскими настроениями, как его отец, были готовы к улучшению русско-германских отношений, однако немцев не устраивала программа «союза двух императоров». Между тем развитие политических отношений в Европе в начале девяностых годов XIX века грозило перевести положение России в изоляцию.
Дорога к русско-французскому союзу
В феврале 1888 года скончался 91-летний император Вильгельм I, его 57-летний сын и наследник Фридрих-Вильгельм был неизлечимо болен. Под именем Фридриха III он правил Германией 99 дней, с 9 марта по 15 июня 1888 года. Впрочем, это было формальное правление. Большую часть времени он находился в Сан-Ремо. То, что наследный принц болен раком, не составляло секрета ни для кого, хотя официальных заявлений не делалось1423. На престол вступил 29-летний Вильгельм II. Первым заявлением молодого императора стало обращение к армии. Уже 15 июня он заявил: «Мы принадлежим друг другу – я и армия, – мы рождены друг для друга, и мы будем неизменно держаться вместе, будет ли, по воле Божьей, мир или буря». Обращение к народу последовало лишь в день похорон Фридриха III – 18 июня1424. 25 июня в обращении к рейхстагу Вильгельм изложил основы своей внешней политики: «Наши соглашения с Австро-Венгрией и Италией позволяют мне, к моему удовлетворению, старательно поддерживать мою личную дружбу к российскому императору и существующие в течение ста лет мирные отношения с соседнею российскою державою, которые согласуются одинаково с моими собственными чувствами и интересами Германии»1425.
19–24 июля 1888 года последовал визит молодого кайзера в Россию1426. 14 июля он вместе с принцем Генрихом Прусским отбыл из Киля на яхте «Гогенцоллерн», которую сопровождали четыре броненосца, четыре фрегата, крейсер и авизо. Немецкую эскадру ждала в Кронштадте торжественная встреча, высоких гостей – праздничные приемы, обеды, парады1427. 12 (24) июля эскадра ушла из Кронштадта. «Император Вильгельм, – гласил отчет, – стоя на мостике яхты „Гогенцоллерн“, долго посылал прощальные приветствия»1428. 3–10 октября император посетил Австро-Венгрию, 11–19 октября – Италию1429. Эти поездки, а также сопровождавший Вильгельма министр иностранных дел граф Герберт фон Бисмарк, казалось, свидетельствовали о том, что не следовало ожидать и опасаться изменений в политике Германии. В тронной речи от 22 ноября император заявил, что «не хочет навлечь на Германию бедствия войны, хотя бы и победоносной»1430.
Тем не менее вскоре выяснилось, что молодой германский император намеревается вести собственную внешнюю политику, не считаясь с «железным канцлером» своего деда. Опасения возможных перемен во внешнеполитическом курсе Берлина стали причиной предупредительного демарша со стороны Александра III. В 1889 году Петербург посетил Николай Черногорский1431. 18 (30) мая, на празднике л. – гв. Конно-Гренадерского и л. – гв. Уланского Ея Величества полков в Петергофе, русский император в присутствии своего гостя поднял тост: «Пью за здоровье Николая Черногорского – единственного верного и искреннего друга России»1432. Эффект этого тоста был очень велик. Без преувеличений можно сказать, что его услышали все1433. На самом деле этот друг искренне любил в России только одно – ее деньги1434. В тот же день великий князь Петр Николаевич был помолвлен с дочерью «искреннего друга» – Милицей1435. Вместе с сестрой Анастасией она стала мощной опорой интересов отца в русской столице. Впрочем, смысл этой краткой речи не сводился к отношениям империи с Черногорией. Это была демонстрация самодостаточности России и ее готовности встретить вызов ухудшения отношений с Германией в случае, если таковые последуют.
Вильгельм II не счел необходимым прислушаться к этим словам. В январе 1889 года, на полях донесения Швейница, напротив слов о том, что Гирс убежден, что хорошие отношения между Германией и Россией сохранятся на долгие годы, молодой кайзер отметил: «я нет»1436. В августе 1889 года он посетил Англию, где принял участие в смотре на Спитхедском рейде. Королева Виктория произвела своего внука в звание адмирала британского флота. В Германии и Англии заговорили о возможности присоединения Лондона к Тройственному союзу1437. В том же месяце Берлин посетил Франц-Иосиф, и Вильгельм II лично заявил ему, что независимо от причины австрийской мобилизации, если таковая последует, она немедленно будет поддержана мобилизацией германской армии. Это было первым подобного рода заявлением, исходившим не от начальника Генерального штаба. В октябре 1889 года в Берлин прибыл и русский монарх, его встреча с Вильгельмом прошла довольно холодно – немцев особенно задел тот факт, что тост за здоровье кайзера Александр III произнес по-французски1438.
В обстановке взаимных упреков и подозрений, обмениваясь колкостями, Россия и Германия приступили к переговорам о продлении «договора о перестраховке». Они вновь были поручены ген. – ад. графу П. А. Шувалову. 1 (13) марта 1890 г. русскому послу было приказано возобновить вопрос о пролонгации, а 13 (25) марта были утверждены секретные инструкции: Александр III предложил срок его действия с трех до пяти лет и согласился отказаться от секретного приложения о Балканах1439. К этому моменту обстановка в Берлине резко изменилась. 17 марта 1890 года Бисмарк предупредил Шувалова о предстоящей отставке, которая состоялась на следующий день. Тем не менее кайзер заявил русского посла, что «договор о перестраховке» будет продлен, и даже предложил перенести переговоры о пролонгации в Петербург, поручив их известному стороннику улучшения русско-германских отношений послу Германии в России генералу фон Швейницу. Эти предложения были поддержаны императором и Гирсом, не ожидавшим особых сложностей. Тем временем в Берлине шли совещания по вопросу о новом курсе внешней политики. Преемник Бисмарка – 59-летний пехотный генерал Георг Лео фон Каприви, бывший корпусной командир и образцовый пример прусского офицера, придя в германский МИД, не знал ни о существовании русско-германского союза, ни о позиции своего предшественника и своего монарха1440. Шувалов поначалу был весьма рад переменам в Германии и считал, что с преемником Бисмарка «будет гораздо легче ладить»1441.
Между тем противники «русского» договора в Берлине считали, что он может завести германо-австро-венгерские отношения в тупик или даже втянуть Берлин в русско-английский конфликт. Для консультации из Петербурга был вызван Швейниц. «Если бы Бисмарк был по-прежнему во главе, – сказал он, – я бы рекомендовал возобновить договор. При изменившихся обстоятельствах было бы опасным продолжать настолько двусмысленную политику»1442. В результате было принято решение отказаться от продолжения договора. Швейниц вернулся в Петербург, но без полномочий на проведение переговоров. 30 марта генерал сообщил Гирсу, что его правительство, по всей видимости, не желает продлить договор. Вильгельм II, надеясь на возможность установления союзных отношений с Лондоном, окончательно отказался от договора с Россией. Русская дипломатия испытала внезапный неприятный шок. Казалось бы, совсем недавно Каприви убеждал Шувалова «передать г. Гирсу его глубочайшее почтение и передать уверения, что он сделает все в интересах поддержания наилучших отношений между Германией и Россией. Говоря о князе Бисмарке, он якобы сравнил своего предшественника с атлетом, держащим на голове и в каждой руке по земному шару, он, Каприви, удовольствуется и тем, если ему удастся удержать в руках хотя бы два из них»1443.
Потерянный Каприви «шар» и был Россией. Следует отметить, что генерал жил под дамокловым мечом собственных угроз, в реализацию которых он внес немалый вклад. «Каприви был типичным генштабистом, – вспоминал Тирпиц. – Этот мало кому понятный человек жил и действовал исходя из мысли, которую он в разговорах со мной часто выражал следующим образом: „Будущей весной у нас будет война на два фронта“. Каждый год он ждал войны следующей весной»1444. Каприви был не одинок. Таковыми были настроения германских военных. Начальник Большого Генерального штаба Гельмут фон Мольтке также смотрел в будущее без оптимизма.
[13] Влангали Александр Георгиевич (1824–1908), тайный советник (1882), действительный тайный советник (1896), товарищ министра иностранных дел (1882–1891), посол в Италии (1891–1897).