Этот план войны, который следует признать черновым, внешне кажется неубедительным. Однако нельзя забывать, что в 1876 году турецкая армия в целом еще не была отмобилизована, численность турецких войск на Дунае была незначительной, гарнизоны крепостей не укомплектованы, а основные, наиболее боеспособные силы турок задействованы против Сербии и Черногории. Первый план Обручева строился на выигрыше во времени, и реально осенью 1876 года Россия еще обладала им. Обручев предлагал не ослаблять ни на одну дивизию Киевский военный округ, нацеленный против Австро-Венгрии. В черновом варианте развертывание русской армии уже в 1876 году соответствовало планам Обручева – в Одесский округ были переброшены четыре дивизии из Киевского и Харьковского округов, и четыре дивизии были переведены из Московского округа в Киевский661.
Данную записку Обручева я назвал бы очередным веским аргументом в пользу войны в руках Д. А. Милютина, постепенно готовившего почву для принятия императором волевого решения. Маловероятно, чтобы такой педантичный военный, каким был Милютин, прочил бы в начальники штаба Действующей армии на Балканах человека, с мнением которого он серьезно расходился. Обручев в это время играет роль доверенного лица военного министра. Ему, а не кому-нибудь другому, поручает Милютин самые важные действия. Именно в этот период военный министр начинает все активнее вмешиваться в дела МИДа. Он постоянно отходит от своей позиции весны 1876 года, когда он полагал возможным ждать, пока дипломаты выработают план действий, ждать, пока не скажет своего слова Горчаков662.
Кроме того, осенью изменились и взгляды Александра II на войну с турками – позиции канцлера серьезно пошатнулись. Свою роль в этом сыграл и Обручев: его записка возымела определенное действие. Это вскоре почувствовал и Рейтерн. 3 (15) октября 1876 года и он подал записку императору с изложением своей позиции, конечно, антивоенной. Министр финансов постоянно выступал с требованиями экономии, и в первую очередь на обороне663. Он был весьма обеспокоен постоянным ростом военных расходов.
Их рост начался только после австро-прусской войны 1866 года: в 1865 году они составили 127,687 млн руб., в 1866 году – 129,687 млн руб., в 1867 году – 127,25 млн руб., в 1868 году – 136,701, млн руб., в 1869 году – 147,702 млн руб., в 1870 году – 145,211 млн руб., в 1871 году – 159,257 млн руб., в 1872 году – 165,924 млн руб., в 1873 году – 175,033 млн руб., в 1874 году – 198,709 млн руб., в 1875 году – 201,284 млн руб., в 1876 году – 260,792 млн руб.664 Ведомство финансов традиционно выступало против любых военных действий и территориальных приобретений665. Подъем 1869–1873 годов позволил Рейтерну планировать возвращение к свободному обмену бумажных денег на звонкую монету, впрочем после кризиса 1873 года и неурожайного 1875 года об этих планах пришлось забыть666.
Показатели последних трех лет (1874–1876), когда военные расходы составили соответственно 36,58 %, 37,05 % и 41,8 % всех расходов страны, особенно взволновали Рейтерна, который к 1876 году вплотную подошел к реализации своей мечты – бездефицитного бюджета. Планируемые на 1876 год доходы составили 570 138 308 руб., а расходы – 570 052 136 руб., что дало профицит в 86 170 руб. Однако даже мобилизация 1876 года привела к чрезвычайным незапланированным расходам, что привело к тому, что в реальности финансовый год завершился дефицитом в 64 843 480 руб.667 Рейтерн пытался убедить императора отказаться от планов вмешательства в балканский кризис по соображениям финансовой экономии, которой особенно буквально следовали в 1867–1875 годах. Финансовое положение в действительности было не блестящим, однако это было следствием политики Рейтерна в железнодорожном вопросе, приведшей к росту выплат по гарантированным государством капиталам частных линий668.
Доводы Рейтерна не подействовали. Министр вспоминал: «После обеда Государь меня подозвал и сказал мне с недовольным видом: „Твоя записка на меня произвела самое грустное впечатление, мы о ней поговорим завтра на совещании“. Зная, что на другой день предстоит мне выдержать неприятную сцену, я дал себе слово, чего бы то ни было, не горячиться и не отказываться от своих убеждений. На другой день собрались у Государя: Наследник, Горчаков, Милютин, Адлерберг, Игнатьев и я. Записку мою, как оказалось, читал один Наследник. Государь сказал, что записка произвела на него самое грустное впечатление, что я порицаю все реформы его царствования, доказывая, что эти реформы ослабили Россию; что я вовсе не указываю на средства для ведения войны и предлагаю унизить Россию. Что этого ни он, ни сын его не допустят»669.
Судя по свидетельству Рейтерна, император был очень взволнован. Военные приобретали все большее влияние на него. По словам товарища министра иностранных дел Н. К. Гирса, Александр II был настолько возмущен запиской министра финансов, что швырнул «эту записку через стол Рейтерну, говоря, что теперь нужны не записки, а дела. По возвращении из Ливадии Рейтерн приехал к Гирсу и сказал ему: „A l’exception d’Adlerberg ils sont fous la-bas“ („За исключением Адлерберга они там все сошли с ума“)»670. По мнению Рейтерна, именно в Ливадии было принято решение не только о мобилизации, но и о Московской речи671. После этого Александр II уже не мог отступать.
Московская речь императора и частичная мобилизация армии
Уже 21 октября (2 ноября) Александр II заявил британскому послу в России лорду Лофтусу, что если Европа, объединившись, не будет действовать с твердостью, Россия будет делать это одна. При этом император счел необходимым особо отметить то, что не имеет ни малейшего желания захватывать Константинополь и что подобное приобретение будет несчастьем для России. Лучшим способом действия в случае продолжения султаном политики репрессий, с точки зрения Александра II стали бы следующие одновременные действия: оккупация Россией Болгарии, Австро-Венгрией – Боснии и военно-морская демонстрация Великобритании на Проливах. Путем последней акции Лондону предоставлялась возможность и присоединиться к действиям Петербурга и Вены и сохранить в собственных руках гарантию неприкосновенности Константинополя672.
На следующий день Горчаков обратился с разъяснительным письмом к русскому послу в Лондоне П. А. Шувалову, снова подтверждая готовность к сотрудничеству: «Восточный вопрос не есть только вопрос русский: он касается спокойствия Европы, мира и общего благоденствия человечества и христианской цивилизации. Не представляется ли поле достаточно обширное для того, чтобы Англия стала рядом с Россиею? Не приглашали ли мы ее, призывая ее эскадры в Проливы? Какое же еще ручательство можем мы дать в том, что не имеем никакого притязания на исключительное владение Константинополем?»673.
В тот же день вечером во время встречи в Ялте императора, Лофтуса и Горчакова были приняты три пункта, которые должны были стать основой программы будущей конференции в Константинополе: 1) независимость и территориальная целостность Турции (таковым было предложение британского посла, однако русская сторона настояла на исключении прилагательного «территориальная», так как последнее делало невозможным временную оккупацию в случае необходимости защиты христианского населения); 2) декларация о незаинтересованности держав – участниц конференции в достижении территориальных приобретений, исключительного влияния или торговых концессий и преимуществ; 3) условия будут переданы Порте британским послом Эллиотом. В случае согласия державы должны были назначить специальных послов для участия в конференции. 7 ноября император покинул Крым, отправившись в Москву, 8 ноября в Петербург отправился и Лофтус674.
По возвращению их ждало неприятное известие. 9 ноября Дизраэли выступил с весьма жесткой речью675. Это выступление прозвучало в Гилдхолле – в здании мэрии Лондона как ответ на предложения России. Оно и было таким – глава британского правительства категорически протестовал против права Австро-Венгрии оккупировать Боснию и Герцеговину, а России – Болгарию. «Несмотря на то, что политика Англии миролюбива, – заявил он, – нет страны более подготовленной к войне, чем наша. Если она вступит в войну за справедливое дело, а я не верю, что она может вступить в войну иначе, как за справедливое дело, если затронуты будут ее свобода, ее независимость, ее империя, ее ресурсы, я чувствую, что она будет неутомима. Она не из тех стран, которая, вступая в кампанию, должна спрашивать себя, может ли она позволить себе вторую и третью кампанию (прямое указание на Россию – примечание „Спектейтора“. – О. А.). Нет, она вступит в кампанию, которая не кончится, пока правда не победит»676. Смысл речи был ясен – Дизраэли говорил о готовности Англии отстаивать целостность Турции вплоть до войны677. Это было не первое уже выступление британских политиков в защиту Турции. «Таймс» писал о том, что и вся британская колония в Константинополе, и, что гораздо более важно, посол Эллиот неустанно убеждал: «Англия никогда не согласится допустить нашествия России на Турцию»678.
Ответ не заставил себя ждать679. 29 октября (10 ноября) по приезду в Москву из Крыма Александр II также перешел к публичным заявлениям. В день возвращения монарха в Москву в Большом Кремлевском дворце собрались тысячи представителей различных сословий России. Залы дворца не вмещали людей – император шел по узкому проходу в человеческом море. Александр II через Красное крыльцо проследовал на молебен в Успенский собор. По окончанию службы московский городской голова поднес монарху хлеб-соль680, и тот сказал речь, смысл которой заключался в следующем пассаже: «Желаю весьма, чтобы мы могли прийти к общему соглашению. Но если же оно не состоится и я увижу, что мы не добьемся таких гарантий, которые обеспечивали бы исполнение того, что мы вправе требовать от Порты, то я имею твердое намерение действовать самостоятельно»681.
Московская речь императора была результатом Ливадийских совещаний. Но она была воспринята и в России, и в Европе как реакция на недвусмысленные угрозы британского премьер-министра. «Необычное слово царское, – вспоминал Игнатьев, – прозвучало в Европе как отклик на британский вызов»682. Британский посол в России считал, что фактически речь таковой не являлась – император попросту еще не успел узнать их содержания683. Лофтус был прав, что в общем-то мало что меняло. Выступления британского премьера и русского монарха прозвучали достаточно весомо, все было сказано, оставалось только ждать, кто настроен более решительно. МИД России был первым, кто захотел отступить. Канцлер, как всегда, хотел избежать противостояния. Чтобы не создать впечатление того, что решение о мобилизации было принято под влиянием, как выразился Горчаков, «московских крикунов», в этот день ее решили не объявлять684.
В Москве будущее казалось более или менее ясным. Участвовавший в приветствии императора в Кремле князь В. А. Черкасский немедленно после речи Александра II обратился к Д. А. Милютину с просьбой, в случае войны, разрешить ему надзирать над госпиталями Действующей армии. Сразу же был дан ответ – князь должен был возглавить учреждения Красного Креста685. На следующий день, 30 октября (11 ноября) было принято «Положение о государственном ополчении», регулировавшее призыв его ратников в случае необходимости, а также организацию ополченческих частей686.
Не сомневались в конечном исходе дел и в северной столице. «Слова, произнесенные Государем Императором в Москве, 29 октября, – отмечал „Вестник Европы“, – найдут себе далекое эхо в истории тех событий, которыми ознаменовался текущий год. После этих слов в так называемом восточном вопросе не должно быть более ничего загадочного, и общественное мнение как в западной Европе, так и у нас напрасно выражало бы теперь еще какие-нибудь подозрения или сомнения»687. Сомнений в редакции журнала тоже не было, там открыто говорили о том, что должно ждать страну: «Война, независимо от своих материальных последствий для государства, есть верная проба всех его наличных сил и так сказать, испытание всей его деятельности за последнее время, направленной к возвышению этих сил, во всей их совокупности»688.
Отношение подданных Российской империи к событиям на Балканах было неоднозначным. Доклад III отделения Собственной Его Императорского Величества Канцелярии от 12 (24) ноября 1876 года предлагал следующую классификацию: 1) губернии с велико-, мало– и белорусским населением полностью и активно поддерживали славянское движение; 2) остзейские провинции и Финляндия относились к нему равнодушно, за исключением дворянства германского происхождения, как всегда, верного своему долгу перед троном и Россией. Для последнего важным было только одно – публичное проявление монаршей воли, то есть приказ; 3) губернии с польским населением также были или индифферентны, или скрыто враждебны идее поддержке балканских славян; 4) губернии с мусульманским населением оставались абсолютно спокойными и лояльными689. Что касается Москвы, то первопрестольная столица в эти дни была одним из самых мощных центров славянофильской пропаганды, общественное мнение столицы было настроено весьма воинственно. Слова императора поначалу были встречены восторженно, но серьезного энтузиазма среди многочисленных сторонников войны еще не вызвали690.
Вернувшись из Москвы в Петербург, 1 (13) ноября, после смотра войск гвардии, император объявил о мобилизации. Соответствующие указы были подписаны еще за день до этого. Обращаясь к великому князю Николаю Николаевичу (старшему) и гвардейским офицерам, он поблагодарил их за блестящее состояние корпуса и назначил своего брата командующим Действующей армии. При этом император высказал свою надежду, что необходимости мобилизовать гвардию не будет691. В тот же день был издан указ о формировании Полевого управления Действующей армии и о подчинении командующего войсками Одесского военного округа Главнокомандующему этой армии. В ее состав должны были войти шесть армейских корпусов692. Призывались только запасные, то есть прослужившие уже под знаменами солдаты – всего 227 548 чел. Основная масса призываемых находилась в сельской местности, а сборные пункты – в городах. Несмотря на осень, неблагоприятное время для движения (холода, дожди, размытые дороги и т. п.), сбор запасных проходил весьма удачно, по общему отзыву губернатором, «люди собирались весьма охотно»693.
Мобилизация войск Киевского, Одесского, Харьковского, а также частично Московского и Кавказского военных округов началась со 2 (14) ноября – всего было переведено на штаты военного времени 20 пехотных дивизий, семь кавалерийских, Донская казачья с соответствующей артиллерией, то есть около 460 тыс. чел. и 1154 орудия694. Таким образом, была мобилизована почти половина всей пехоты русской армии (40 пехотных, четыре гренадерских, три гвардейских дивизии)695. К 1 (13) января 1877 года численность армии выросла до 1 005 825 чел.696 После этого Александр II уже не мог отступать. Единственным условием мирного завершения кризиса становился успех Константинопольской конференции послов России, Германии, Австро-Венгрии, Италии, Франции и Англии, созванной по инициативе Петербурга. Особые надежды на ее результаты возлагало руководство русского МИДа – там по-прежнему надеялись на принятие программы автономии христианских провинций697.
Россия и Турция. Война или реформы
Уже 21 октября (2 ноября) 1876 года Милютин отметил в дневнике, что ему удалось настоять на посылке Обручева в Вену «…в качестве частного путешественника, чтобы негласно помочь нашим дипломатам выработать серьезный проект конвенции (на случай войны с Турцией. – О. А.)»698, хотя А. М. Горчаков и пытался отказаться от этой услуги военного министра, ограничившись инструкциями русскому послу. Информация Милютину частично подтверждается письмом Горчакова Е. П. Новикову – послу России в Вене, – которое Николай Николаевич должен был вручить Новикову. Обручев действительно отправился в Вену в качестве «простого путешественника». Новикову предписывалось принять его как простого соотечественника, к которому не должно быть приковано ни официальное, ни частное внимание699. Может быть, именно благодаря этим инструкциям «миссия Обручева» оказалась вне пристального внимания не только современников, но и историков. Мне хотелось бы отметить, что в сопроводительном письме Горчаков счел необходимым подчеркнуть пассивный характер полномочий Обручева: в формулировке канцлера он должен был только консультировать дипломатов в специальных военных вопросах700, а не «помогать» им в милютинской версии, что означало более энергичное или независимое от МИДа участие в переговорах с Австрией.
28 октября 1876 года Обручев прибыл в Вену. Одновременно российское посольство получило инструкции канцлера, необходимые для начала конкретных переговоров701. Обручев, не имевший официального статуса, формально не принимал прямого участия в переговорах. Однако реальный вклад Обручева был велик – это признавал и Новиков, который уже через два дня после прибытия Николая Николаевича просил у Горчакова позволения открыть перед австрийцами «секрет миссии Обручева», придав ей таким образом дипломатический статус702. Но на эту просьбу последовал отказ.
Формально Россия, Германия и Австро-Венгрия являлись союзниками. 24 апреля (6 мая) 1873 года, во время визита Вильгельма I в Петербург, фельдмаршалами Ф. Ф. фон Бергом и Г. фон Мольтке была подписана русско-германская военная конвенция о взаимной помощи 200 тыс. армией в случае нападения третьей стороны. Она была немедленно ратифицирована императорами703. Вскоре германский канцлер предупредил своего русского коллегу, что соглашение будет иметь силу только в случае присоединения к нему Вены. 25 мая (6 июня) 1873 года во время первого после Крымской войны визита Александра II в Вену была подписана русско-австрийская конвенция консультативного характера. В случае нападения третьей державы Австро-Венгрия и Россия обязывались, не заключая новых союзов, условиться о совместных действиях. 11 (23) октября 1873 года при посещении Вильгельмом I австрийской столицы Германия присоединилась к этой конвенции704. Так сложился союз трех императоров.
На переговорах с Австрией основными были два вопроса: 1) о дружественном нейтралитете Австро-Венгрии, о конкретных формах этого нейтралитета; 2) о территориальном урегулировании на Балканах после войны с Турцией. Новиков, согласно инструкциям, согласовывал военную часть предполагаемых документов с Обручевым, хотя и мнение военного ведомства, представленного Николаем Николаевичем, не было определяющим даже в военных вопросах. Все, что вызывало сомнение Новикова, немедленно отсылалось на окончательное решение канцлеру705.
Мобилизация поставила в порядок дня проблему железных дорог. Имевшихся на тот момент 70 тыс. верст было явно недостаточно, хотя подвижной состав – 3095 паровозов, 4867 пассажирских и 61 241 товарных вагонов – считался вполне приемлемым для обеспечения воинских перевозок706. Кишиневско-Ясская ветка Одесской железной дороги, соединявшая русские дороги с румынскими, должна была быть введена в строй в 1874 году, но по ряду причин (аварии при строительстве, а затем банкротство фирмы, которая вела проект) движение по ней открылось только 28 марта (10 апреля) 1877 года. К тому же она была одноколейной, на 233 км имелось только 12 разъездных станций, дорога еще плохо обеспечивалась водой707.
Состояние Одесской железной дороги также вызывало нарекания – качество дороги оставляло желать лучшего. Именно здесь перед войной произошла Тилигульская катастрофа708. 4 (16) января 1876 года сошел с рельсов и рухнул с высокой насыпи локомотив и 24 вагона, из них 11 пассажирских, в которых перевозились призванные запасные солдаты. 70 чел. было убито, 54 тяжело ранены709. Естественно, что в предвоенный период такое состояние коммуникаций в возможном тылу армии, которая должна была действовать на главном стратегическом направлении, не могло не волновать военных.
Подвижной состав Варшавско-Венской железной дороги, в случае невозможности использования сети австрийских дорог, трудно было бы использовать для обеспечения переброски войск. Между тем довольно быстро выяснилось, что имеющихся в России пассажирских вагонов для перевозки войск не хватит, а товарные требовали значительной доработки – утепления (обшивки стен, потолков и двойных полов), установки печей и т. п.710 О сложности проблемы можно судить по простым цифрам: для перевозки пехотного полка требовалось шесть эшелонов примерно по 30 вагонов и платформ в каждом (в дивизии их было четыре),711 кавалерийского полка – пять эшелонов, батареи – два эшелона, летучего дивизионного парка – десять эшелонов и т. п.712
Кроме того, необходимо было учитывать и низкую пропускную способность румынских железных дорог. Они были одноколейными и рассчитанными на европейскую узкую колею (1,435 м), в то время как русский подвижной состав – на широкую (1,524 м). Станции не имели достаточных возможностей для выгрузки и погрузки и были слишком удалены друг от друга713. Снабжение армии на Балканах могло оказаться под угрозой. Сформированные при мобилизации 2-й и 3-й железнодорожные батальоны с началом войны были переброшены в Румынию, где они вели работы по развитию станций, устанавливали разгрузочные приспособления, совершенствовали пути и т. п.714
Неудивительно, что русские военные хотели получить от Вены права на эксплуатацию австрийских железных дорог в Галиции на время русско-турецкой войны. Андраши соглашался на содействие австро-венгерского правительства в вопросе об организации «санитарных учреждений» России на австрийских железных дорогах, на принятие и транспортировку русских раненых, но возражая против транзита через свою территорию русских военных грузов715. Такое решение Андраши устраивало Горчакова: он считал, что армия не имеет нужды в транзите716. В свою очередь, Новиков, передавая материал о ходе переговоров с Австрией, отмечал важную роль в разработке совместной программы Н. Н. Обручева. «Военные условия нашего проекта, – отмечал Новиков в донесении от 16 ноября 1876 года, – основаны на полученных мною инструкциях и согласованы с ген. Обручевым, чье присутствие здесь крайне важно…»717.
Австрийцы не хотели уступать в вопросе о транзитных перевозках, Горчаков уговорил Милютина отказаться от этого требования, министр, ознакомившись с донесениями послов из Вены и Константинополя, 16 ноября 1876 года согласился, «что нет необходимости настаивать на условиях, которые были заявлены со стороны военного министерства при первоначальных соображениях о заключении военной конвенции с Австро-Венгрией и Румынией. Лучше сделать важные уступки, лишь бы не замедлить подписание конвенций»718. Переговоры после этих уступок военного министерства ускорились.