2. Турки пойдут на увеличение личного состава русских консульств в Болгарии, которые вместе с приданной им консульской полицией должны были заменить собой «предполагавшиеся международные консульские комиссии»771.
Кроме того, для действительного контроля за проведением реформ Обручев предлагает значительно расширить количество консульств и агентств и к имеющимся десяти: в Рущуке, Тульче, Адрианополе, Битоле, Салониках, Филиппополе, Ковале, Родосто, Варне и Кюстенджи, добавить консульства в Шумле, Силистрии, Никополе, Виддине, Софии, Нише, Призрене, Пристине, Ускюбе и Сересе, то есть покрыть ими практически всю этническую Болгарию. «Если к ним придать достаточную полицию (из местных удальцов болгар, арнаутов, черногорцев etc.), то у консулов явятся все средства для деятельного наблюдения за страною»772. Примерно такую меру предлагал в качестве весьма эффективной гарантии реформ Обручеву Г. И. Бобриков в упоминаемом уже письме от 6 февраля 1877 года773.
3. «Наконец, торжественная присылка к нам почетного посла (но не иначе, как уже после демобилизации турецкой армии) с заявлением о всем, что сделано Портою для христиан, с заверением дружественных чувств и т. д., могла бы также служить к увеличению видимых (и очень обязательных для азиатов) признаков почетного для нас мира»774.
Вопрос о назначении христианских губернаторов Обручев предлагал решить с помощью раздела «сфер влияния» с Австро-Венгрией: «…губернаторы для двух болгарских вилайетов могли бы быть назначены преимущественно с нашего одобрения, для Боснии же и Герцеговины – с одобрения Австрии»775. «Наконец, – пишет Обручев, – дипломаты могут спросить: какой же срок дать Турции для приведения программы в исполнение? Всего бы лучше не давать ей никакого срока, а требовать исполнения всех пунктов немедленно»776.
Это была программа капитуляции Турции без войны, предлагавшаяся в качестве руководства к действиям русского МИДа. Абдул-Гамид II несколько позже отверг гораздо более мягкий и по форме, и по содержанию Лондонский протокол, расценив его как вмешательство во внутренние дела Турции, и усилил турецкие вооружения777.
Поскольку Обручев, видимо, предполагал негативную реакцию турецкого правительства, то он предложил согласовать срок выполнения требований России, если не удастся настоять на немедленном их выполнении, «со временем года, удобнейшим для действий, а может быть, и с временем, нужным для дополнительной мобилизации Кавказской армии»778, лучше всего ко времени, удобному для форсирования Дуная, то есть с середины марта по начало мая (война была объявлена 12 апреля 1877 года)779.
13 февраля 1877 года Милютин представил Александру II записку Обручева от 7 февраля для личного ознакомления. Говорил ли Милютин с императором о второй записке? Генерал М. А. Домонтович считает, что и она была представлена Александру II. «Двум запискам, представленным военным министром, было отдано предпочтение (имеются в виду записки Обручева от 7 и 10 февраля. – О. А.), и они имели решающее значение на дальнейший ход событий», – отмечал генерал780.
Двумя с половиной годами позже описываемых событий Обручев составил записку о русско-турецкой войне 1877–1878 годов. Записка была вызвана появлением в «La Nouvelle Revue» от 1-го и 15 июля 1880 года статей И. Ф. Циона и послужила материалом для ответа, составленного бар. Жомини и напечатанного в прессе. Александр III, ознакомившись с работой Обручева, наложил на нее резолюцию: «Прочел с большим интересом; многое, изложенное в этой записке, я слышал от самого покойного Государя»781.
В этой записке Обручев касался колебаний Александра II по вопросу о войне и мире: «Ради мира, пока на сохранение его мелькали хоть малейшие надежды, император Александр принес в жертву все тягости своего народа, вызванные содержанием мобилизованной армии, пересиливал самого себя, чтобы сдержать самое горячее сочувствие всей нации к бедствовавшим братьям, наконец, в противность заверениям автора (Циона. – О. А.), пренебрег даже и всеми выгодами быстрого окончания дела с своим ослабевшим противником (осенью 1876 года. – О. А.). Он не мог поступиться только одним: достоинством и честью России (выделено мной. – О. А.). И только, когда Турция, подстрекаемая своими покровителями, высокомерно отвергла даже посылку почетного посольства в Петербург, предъявляя вместе с тем унизительные для России условия разоружения, Императору Александру не оставалось другого исхода, как обуздать ее мечом»782.
Борьбу за понимание Александром II чести и достоинства России выиграли военные уже тогда, когда Милютин провозгласил: «Вера в святость слова Царя не должна ничем помрачиться»783. Насколько это было важно для самого императора, можно судить по тому, что он счел невозможным отказаться от положений Московской речи, и по тому, что он счел необходимым сослаться на нее в Манифесте об объявлении войны Турции: «Исчерпав до конца миролюбие Наше, Мы вынуждены высокомерным упорством Порты приступить к действиям более решительным. Того требуют и чувство справедливости, и чувство собственного Нашего достоинства (выделено мной. – О. А.). Турция, отказом своим, поставляет Нас в необходимость обратиться к силе оружия. Глубоко проникнутые убеждением в правоте Нашего дела, Мы, в смиренном уповании на помощь и милосердие Всевышнего, объявляем всем Нашим верноподданным, что наступило время, предусмотренное в тех словах Наших, на которые единодушно отозвалась вся Россия (выделено мной. – О. А.). Мы выразили намерение действовать самостоятельно, когда Мы сочтем это нужным и честь России того потребует. Ныне, призывая благословение Божие на доблестные войска Наши, Мы повелели им вступить в пределы Турции»784.
Итак, слабая оппозиция войне была преодолена. Обручев уже в марте 1877 года закончил разработку окончательного варианта своего плана войны с Турцией – «Соображения на случай войны с Турцией весной 1877 года». Николай Николаевич внес в этот план значительные изменения сравнительно со своими предложениями от 1 октября 1876 года. Ситуация требовала этих изменений – ведь Обручев по-прежнему исходил из необходимости скоротечной войны: «В течение зимы турки успели значительно развить свои силы, стянули все что можно на Дунайский театр, увеличили число судов на Дунае, усовершенствовали крепости, дополнили их вооружение. Вместе с тем пыл в славянах ослабел, сербы совершенно сошли с поля, а румыны, рвавшиеся осенью идти в авангарде нашей армии, чуть что не отказываются от всякого участия в войне»785.
Учитывая эти изменения и по-прежнему слабые финансовые возможности России, Обручев вновь предложил план молниеносного разгрома Турции, предусматривавший взятие турецкой столицы. Но главное – не время, отведенное автором плана на завершение операции, а способ достижения успеха. Как позже отмечал Г. И. Бобриков: «Сломить сопротивление Турции несколькими корпусами, или большею частью всех сил государства, – две вещи, влекущие за собой не только совершенно разные, но даже совершенно противоположные политические последствия. В первом случае получается высокое представление о могуществе, ставящее победителя на пьедестал обаятельного нравственного влияния и способное внушить противникам серьезную острастку. Во втором случае, наоборот, наступает минута разочарования для союзников, ободряются враждебные силы»786.
Обручев не надеялся на первый вариант развития событий – он рассчитал его. Однако в его видении политической цели войны произошли важные изменения, наложившие отпечаток и на планируемые военные действия: «Цель войны, раз что нас вынудили ее начать, теперь не может быть иная, как безусловное уничтожение владычества турок на Балканском полуострове»787. Изменились и взгляды Обручева на главную стратегическую цель армии – Константинополь. Если осенью 1876 года он полагал взятие города желательным и возможным, то теперь, весной 1877 года, считал его абсолютно необходимым: «Овладение в военном смысле Константинополем и Босфором составляет… безусловную необходимость»788. Обручев предостерегал от остановки перед городом и предлагал исключить всякое влияние МИДа на ход военных действий, предсказывая, что единственным результатом уступок будет захват Австро-Венгрией Боснии и Герцеговины789.
Взятие Константинополя должно было поставить Европу перед свершившимся фактом. Быстрая, победоносная, эффектная война должна была стать залогом невмешательства Держав. Видимо, учитывался опыт франко-прусской войны, закончившейся всего шесть лет назад. О ней помнили и русские военные, предлагавшие разыграть ту же ситуацию: стремительно разгромить противника не числом, а уменьем, обеспечить военной силой решение важнейшего вопроса, не задействовав главных резервов страны, которые пригодятся для удержания захваченных позиций – военных, политических, моральных.
Обручев прекрасно понимал военные и политические сложности осуществления своей программы. Константинополь был прикрыт Дунаем, Балканами, наконец, турецкими крепостями и армией. В случае поддержки англичан, писал Николай Николаевич, «…столица Востока может превратиться в такую твердыню, о которую, как и о Севастополь, могут разбиться усилия даже самой могущественной армии»790. Однако «до настоящей минуты Константинополь стоит еще открытый, беззащитный»791. Для создания обороны туркам и англичанам потребуются значительные силы и время, которого у них нет. Обручев считал, основываясь на донесениях русского военного агента в Англии, что на подготовку экспедиционной армии в 50–60 тысяч человек Лондону потребуется 13–14 недель, а на подготовку константинопольской позиции – еще 8–10 недель792. А ведь армию эту надо еще перебросить морем, огибая Европу. Была, правда, и англо-индийская армия, но ее мобилизационные возможности были невелики. В 1877 году англичане смогли перебросить на Мальту из Индии только 5000 морских пехотинцев793.
Фактор времени приобретал чрезвычайно большое значение. Им Обручев и предполагал воспользоваться: «Таким образом при решительности и быстроте действий взятие Константинополя никак не представляется абсурдом, а, напротив, весьма вероятно… Для всех подобных случаев есть только одно правило: не медлить, не зевать»794. Для осуществления плана быстрой войны необходимо было значительно усилить состав Действующей армии – силы четырех русских корпусов и румынские войска уже не могли обеспечить успех.
Обручев предостерегал – если армия затянет действия в Придунайской Болгарии и не перебросит значительную часть войск за Балканы сразу же, то «…взятие Константинополя, а следовательно, и решение вопроса (восточного. – О. А.) сделается для нее, пожалуй, непосильным»795. Поэтому и было предложено разделить Дунайскую армию на две части, одна из которых сразу двинется через Балканы на Константинополь, а другая займется обеспечением ее флангов и тыла на Дунае796. Турки, усиленно подготавливая оборону по Дунаю, рассредоточили свои силы, растянув большую часть своей армии от Виддина до Ниша и далее до Варны:
«Таким образом, турки имеют:
На двух противоположных (выделено Обручевым. – О. А.) оконечностях Дуная (Виддин – Бабадаг) – 59 925.
На всем течении Дуная от Рахова до Силистрии – 32 340.
На второй линии от Ниша до Варны – 32 900.
На третьей линии от Софии до Адрианополя – 20 450.
В Константинополе – 12 500.
___________________________________________
Всего – 158 115»797.
Таким образом, за Балканами турки на момент открытия боевых действий реально имели на Константинопольском направлении около 33 тыс. чел., к тому же рассредоточенных. Для переброски арабских частей и армии Сулейман-паши нужно было время, как, впрочем, и для их сосредоточения. Забалканской армии ставилась задача разгрома уступавших ей по численности отдельных отрядов противника порознь. Состав этой армии должен был равняться трем корпусам или 76 бат., 60 эск. и сотням и 324 полевых орудий, не включая осадного парка (от 220 до 250 ор.), что составило бы 114 000 чел.798 Следует признать, что задача – осуществить марш в 500 верст к Константинополю за 4–5 недель – для таких сил была выполнимой. Не был высок и среднесуточный темп наступления – 15–20 верст в сутки при решительном превосходстве в силах на основном направлении удара, которое, кстати, пролегало через зону сплошного болгарского, а следовательно, дружески настроенного к нам населения. Последующие события доказали, что даже 12-тысячный отряд ген.-л. И. В. Гурко сумел достичь здесь значительного успеха, не развившегося в победу исключительно из-за малочисленности отряда.
Турецкая оборона по Дунаю страдала отсутствием стратегического резерва, к тому же турецкие войска были растянуты в одну линию. Ни одна армия в такой ситуации не выдерживала флангового удара, и Обручев предложил использовать эту ситуацию, имея в виду действия 2-й армии в Придунайской Болгарии. Перед ней он ставил следующие задачи одновременно:
«а) владеть нижним Дунаем и Бабадагом, производя поиски в Добруджу и Делифман, на что не считая местных (или румынских войск) потребуется – 1 пех. див., 1 кав. див.;
б) брать Рущук и обеспечивать главную Дунайскую переправу – 2 пех. див., 1/2 кав. див.;
в) противодействовать войскам, которые турки соберут в Шумле или вообще к востоку от Рущука – 2 пех. див., 1 кав. див.;