Пять жизней на двоих, с надеждой на продолжение: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Дочкам Карл пытался дать полное образование, но закончить его удалось только Елизавете, которая потом тщательно это скрывала. При советской власти ее любимая роль «разбитной и шухерной, но бедной деревенской бабки «с пид Одессы» в сочетании с наличием образования ну никак не сочеталась.

Но это было потом. А пока они почти одновременно вышли замуж, и по тем временам очень удачно. Потом у Лизы и Лиды, тоже почти одновременно, родились дочки, которых они на все лето привозили в усадьбу деда. Тот внучек любил и, несмотря на свою строгость, даже шалости прощал.

Но счастливый период в жизни семьи Питч длился недолго. На этот раз постаралась природа. Весной разлился Буг. Жуткое наводнение и ледоходом снесло дом и половину сада, льдины, как пилой, срезали деревья, а подмытый берег с домом и строениями обвалился. Из семьи никто не пострадал. Но оставаться на старом месте стало невозможно, и началось кочевье деда с остатками семьи по тем местам, где в их квалифицированных услугах нуждались действующие сахарные заводы. Сначала было село Грушка – это недалеко от современного Кропивницкого (в прошлом Елисаветграда, потом Зиновьевска, потом Кирово и Кировограда). Вполне возможно, что туда им помог перебраться Геннадий Фокин. Потом, скорее всего, из-за его же неприятностей по работе им срочно пришлось уехать в поселок Носовка, который находился под Нежином Черниговской области. Везде, несмотря на астму, прадед работал литейщиком и был среди лучших, даже путевкой в Крым награждался. Но с дочкой после ее отъезда в Россию Карл Антонович так больше и не увиделся.

Сейчас все еще надеюсь до города Дечина в Чехии добраться, поискать предков на кладбище. И уже на июнь этого года договорился – так подлый вирус все испортил.

Мой второй дед, Литвинцев Алексей Николаевич, по семейной версии для детей, «советский служащий, после революции порвавший со своими родными, служителями церкви, и решительно перешедший на сторону красных», на самом деле был подпоручиком в армии Колчака. Правда, его насильно мобилизовали с последнего курса Иркутского реального училища, но кого тогда это интересовало? Еще повезло, что он не попал в 3-ю армию Каппеля и не был расстрелян в ходе разоружения этих белых частей. Вообще, всех колчаковских офицеров в ранге поручика и выше ждала именно такая участь. А вот подпоручиков пока помиловали. После короткого пребывания в рядах Рабоче-Крестьянской Красной Армии его отправили в Ярославский концентрационный лагерь. Интересный поворот, не правда ли? По сравнению с прежней версией.

Тогда условия содержания врагов народа в первых лагерях такого рода были еще достаточно мягкими. А так как он был человеком образованным, то его в компании семи бывших колчаковцев прикомандировали к Ярославскому губсовнархозу. Даже назначили заведующим отделом управления делами, поскольку грамотных кадров советской власти катастрофически не хватало. Вот где-то в недрах этого учреждения и пересеклись их пути с Сонечкой Жуковой, которая подрабатывала в этой канцелярии делопроизводителем, одновременно учась в университете. Ее семья, перебравшаяся в Ярославль из Ростова Великого еще до революции, проживала по адресу Срубная улица (ныне Собинова), дом 12, квартира 3 (знакомый уже адрес?)

Софья, окончившая крутую ярославскую Мариинскую гимназию в 1917 г., в 1922 была уже студенткой второго курса агрономического факультета Ярославского университета по специальности «садоводство». Но любовь оказалась сильнее желания получить высшее образование, и 20 апреля 1922 г. в 1-м отделении ЗАГС города Ярославля Софья Жукова и Алексей Литвинцев зарегистрировали гражданский брак. Венчались ли они в церкви, мне не известно. И вскоре молодая семья уехала по месту после лагерного распределения бывшего заключенного – в глухое сибирское захолустье, город Канск. Судя по описанию современников, это был жутко депрессивное место, но выбирать не приходилось. Там мой папа и родился.

Дед действительно стал советским служащим, как мне в детстве и говорили, но пробыл им недолго. Открывшаяся скоротечная чахотка быстро свела его в могилу. Софье с ребенком сильно досталось в его предсмертный год: Алексею не хотелось умирать таким молодым, вот он и срывал свою злость и отчаяние на окружающих. Оставаться в Канске после смерти мужа Софье не имело никакого смысла, и молодая вдова привозит трехлетнего сына к родителям в Ярославль.

Вполне логично предположить, что в Сибири у них были контакты с иркутскими родственниками отца, и что архив семьи Литвинцевых мог попасть к ним. Других наследников не было. Алексей был единственным сыном – редчайший, кстати сказать, случай для сибирских Литвинцевых, в семьях которых десять детей считалось средней нормой.

Так что вполне возможно, что некой условной Жучихе на самом деле было что сжигать, в том числе и бумаги с гербом. Прадед, дед, а, значит, и его отец (так он сам в биографии писал, которую я потом в архиве нашел) были потомственными почетными гражданами Иркутска. И если в Ярославле отец оказался первым Литвинцевым, то в Восточной Сибири вообще и в Иркутске, в частности, его однофамильцев, а, возможно, и родственников хватало. Не исключено, что происхождение и род деятельности многих из них лучше было вообще не афишировать в тот суровый период советской истории. Одно только существование в Иркутске знаменитого Литвинцевского собора чего стоило.

В конце рассказа о судьбе моего деда хочу добавить, что, если бы он не умер от туберкулеза, его бы вскоре, скорее всего, расстреляли. Почти все бывшие колчаковцы, отсидевшие в лагерях и выпущенные на свободу, были потом арестованы повторно и расстреляны. Но на этот раз и члены их семей пострадали, были объявлены врагами народа с соответствующими последствиями.

Когда я разыскивал в сибирских архивах документы моего деда, мне в моих поисках помогал человек именно такой судьбы. Его дед тоже был подпоручиком колчаковской армии. Так же сидел в лагере, но только в воронежском, так же был отпущен на волю, а потом опять взят и расстрелян. Жену отправили в лагерь, сына – в специальный детдом. Чудом выжил.

А вот у нас получилось по-другому: дед умер своей смертью и фактически избавил от такой злой участи свою жену и сына.

Вторая моя бабушка, Софья Ивановна Литвинцева (Жукова), имела более приемлемую для советской власти биографию. Происхождение правильное – из крестьян, приписанных к деревне Климатино Ростовского уезда. Но это опять же на бумаге, если сильно не копать – требованиям исторического периода соответствовало. В реальности, еще ее родители ушли на свободный промысел в город Ростов. Отец работал буфетчиком в трактире, сами понимаете, крестьянином он не был, а уж тем более пролетарием. Официально этот грех нигде не фигурировал, но ей хватало и того, что она была женой бывшего колчаковского подпоручика.

Так что представьте себе, сколько невероятных событий, вызванных революцией, должно было произойти, чтобы мои родители встретились в Ярославле, и мы с Ирочкой появились на свет. И начали свою жизнь в той же коммуналке, где рос и вырос наш отец и его мать Софья.

Живность моего детства и причуды памяти

С детства своей любовью ко всем живым существам я напоминал маленького Джеральда Даррелла. Причем очень сильно. Моя семья тоже часто страдала от моих зоологических экспериментов. Например, от случайно разбежавшихся муравьев. Ну вот вроде все я сделал по прописи «Юного натуралиста», даже смазал края банки с искусственным муравейником толстым слоем сала, но… сало, наверное, было не то. Домашние вздрагивали от неожиданных ночных похождений ежика, дневных вылазок ящериц и тритонов (не сиделось им в самодельном террариуме), писка подобранных мной птенцов и т. п. И, как и в семействе Дарреллов, никто не понимал, откуда и почему у меня появилась эта страсть.

Всяких смешных и несмешных недоразумений, связанных с таким увлечением, хватало. Но по рассказам мамы, самые большие проблемы возникли в ходе реализации моей навязчивой идеи «вывести цыпленка вынашиванием куриного яйца подмышкой». Нам рассказали в школе, как некие «правильные» пионеры помогли колхозу увеличить куриное поголовье именно таким способом. Я мгновенно этой идеей увлекся и публично вызвался повторить их подвиг. Заметьте, никто за язык не тянул. Чистой воды природный идиотизм, конечно, но меня было не остановить. Сколько секретно промучился, пока мне не объяснили, что магазинные яйца для этой цели не подходят. А срок исполнения обещания подходил к концу, и я заливался горючими слезами.

В итоге мама откуда-то принесла двух маленьких, едва родившихся цыплят, и мы с ней еще неделю выкармливали их вареными желтками. А потом я торжественно передал питомцев в школьный уголок. Наверное, после этого меня и решили сделать председателем дружины как главного пионерского идиота. Хорошо, что мы вовремя переехали в новую квартиру.

Кроме того, на шкафу я бережно хранил коконы в открытых коробочках из-под маминых шприцов. И иногда зимой в нашей комнатке случался праздник: от печки воздух в комнате нагревался, и из некоторых коконов вдруг выпархивали бабочки. Они начинали кружиться по комнате, напоминая нам, что лето еще вернется. Каждая была как экзотический цветок, а за узорчатыми стеклами заклеенных на зиму окон лежали сугробы снега, и в угловой печке потрескивали дрова.

Разница у меня с Джеральдом заключалась только в одном. Он был принц, а я – нищий. В его детском королевстве находился целый дом, как дворец, а его окрестности были полны природных сюрпризов. На то и южная щедрая природа острова Корфу, где в каждой щелке и почти под каждым камнем кто-то жил, одновременно странный и привлекательный. И сколько таких созданий встречалось ему во время каждой вылазки.

Но одно дело про это читать, а совсем другое – увидеть собственными глазами. И когда здесь по вечерам на нашей выходящей на террасу стеклянной двери под лампочкой для ловли мошек собирались изумрудные квакши, а на кусте каждое утро меня ждала самка богомола с кузнечиком, наколотом на травинке – наверно не надо говорить, кого я вспоминал. Конечно Джери, который познавал этот мире еще и с таким старшим другом-учителем, способным почти все объяснить.

А у меня такая находка во дворе была одна. Даже не знаю, надо ли ее упоминать. Но из песни слово не выкинешь, хотя ничего хорошего, кроме порицаний, причем от всех, за это увлечение я не получил.

Дело в том, что во дворе между помойкой и забором, в центре своей воронкообразной паутины сидел мой паук, а скорее паучиха (это я потом прочитал и так решил, уж больно крупным было это членистоногое, а может мне таким казалось). Я любил наблюдать за его охотой и подкармливал его, подкидывая только что пойманных мной помоечных зеленых мух, даже мне противных. Трудно было так бросить, чтобы они зацепились за паутинку, но я был упорен и бросал снова и снова. И когда получалось – дух захватывало, как ловко это желто-бурое создание на длинных черных ногах их пеленало.

Но этому занятию мешали все: взрослые, которые не понимали, что я там задумал в уголке за помойкой (но подозревали исключительно гадость); мои сверстницы, которым лучше про паука было не говорить. И запахи, и мухи, и крысы, которые где-то там внутри помойки подозрительно копошились и, как я думал, могли выскочить в любой момент.

В общем, наш двор, мягко говоря, совсем не напоминал уголок живой природы. Всего три тополя посередине и несколько чахлых кустов под окнами первого этажа.

И отдельного жилья у меня не было. Мы – папа, мама, бабушка, прабабушка и я – ютились в одной комнатке коммунальной квартиры. Все мои баночки-коробочки со всякой добычей были привезены из лесной школы, куда меня отправляли летом на один-два месяца подлечивать слабые легкие. И только там, на берегу Волги и на окраине настоящего леса, я отрывался по полной, наблюдая за муравьями, ящерицами и всякой водной живностью. Одновременно наполняя все, что можно и нельзя, сюрпризами для дома. Просьб-запретов было только две: пауков не привозить, они все гадостные и ядовитые; змеи и жабы тоже подлежали табу.

Два долгих летних месяца с редкими приездами родителей. Какой был праздник, когда они появлялись и останавливались в соседней деревне и забирали меня на пару дней. По утрам папа обязательно брал меня на рыбалку. Это было его хобби – рыбалка в любых видах и в любых условиях.

И до сих пор помню одну из них: прекрасное ясное утро, солнышко уже всходит, отец, не замечая окружающих красот, вытаскивает из омута под нависшим кустом красавцев окуней, одного за другим, как фокусник. Тогда это казалось мне великим волшебством.

Но все его попытки с детства пробудить во мне эту страсть кончились ничем. Частенько, с трудом разбуженный и сонный, я тащился за ним на берег Которосли, где продолжал дремать, сидя за удочкой. Пойманных рыб мне было жалко.