Моя самая любимая книга – однозначно «Маугли» Киплинга. Я мог слушать ее много раз. Она такой была и такой осталась до сих пор, с моей точки зрения – это шедевр. По ней я учился читать, даже сейчас могу пересказывать ее, эпизод за эпизодом. Включая стихотворные кусочки. Часто (болея всеми видами простуды и вообще чем ни попадя, например, стригущим лишаем, краснухой, желтухой и т. д.) я лежал один на большой родительской кровати и без устали эту книгу рассматривал снова и снова. Разговаривал с ее персонажами, придумывал новые приключения для Багиры, Балу и, конечно, для Маугли с его братьями-волками. Лепил их фигурки. А вот всякие сказки меня не сильно затрагивали.
Второй моей любимой книгой стала повесть Януша Корчака «Король Матиуш Первый» с шикарными картинками, подаренная позже одной из маминых коллег (она с тех пор так и осталась в моей памяти красавицей-феей, прилетавшей во время болезни и высокой температуры). Я чем-то болел и сильно, но появление этой книжки, которую я даже из рук выпускать не хотел, процесс выздоровления значительно ускорил. Потом ее содержание на несколько дней вообще вырвало меня из действительности и долго владело воображением. Мы втроем с девами обсуждали все поступки Матиуша, которые я им пересказывал по картинкам. Они сами страстью к чтению совсем не страдали.
А из книжек про природу – рассказы Сетон-Томпсона. Любимый и выученный наизусть рассказ про дворовую кошку «Королевская аналостанка», которую я до сих пор называю апосталонкой. Не знаю почему, как заклинило. Вот и сейчас перепроверял.
Мы, дети второго этажа, по мере подрастания стали самостоятельно выбираться во внешний мир из своих комнатушек (поэтапно – сначала коридор, кухня, соседи). Для храбрости собравшись втроем, начали совершать путешествия во двор по лестнице черного хода. Туда спускаться нам разрешалось, а лазить на чердак или выходить за ворота – ни-ни! И было категорически запрещено пользоваться парадным входом.
Улица Собинова в то время была тишайшим местом, даже несмотря на то, что вымощена булыжником. Но максимум раз в час по ней что-то проезжало, дребезжа. Это и была страшная опасность – попасть под лошадь или машину. Один раз мне это почти удалось, и во дворе это обсуждали долго и многократно.
Но большей частью, особенно зимой и в непогоду, мы никуда не выбирались. Усаживались на огромный сундук, стоящий в коридоре почти напротив двери в Риткину комнату, и рассказывали друг другу, кто что мог. Я пересказывал книжки, а они всякие страшные домашние истории. Или шли «по рукам», то есть стучали в разные двери, а дальше все зависело от настроения обитателей. Иногда выдавали что-нибудь съедобное, правда, не всегда вкусное и полезное. Однажды нам даже налили по стакашку браги. Ох и ругались же потом и мама и бабушка. Реже с нами вели поучительные житейские беседы, а чаще всего просто ругались и выставляли в коридор без особых церемоний. Последнее ни капли не мешало нам через несколько дней попытку повторять.
Комната Риткиных родителей была по левую сторону коридора, следующей после нашей, но за углом. А на правой стороне, после татарской квартиры у двери, было еще две и общий туалет. Отапливали дом дровами. У нас в комнате была печная дверца и часть печки, у которой было хорошо греться. Но дверцу не разрешали открывать: «Уголек выскочит, а потом что? Пожар!»
Этого боялись все. Тот, кто первым замечал спички в руках детей, отбивал их вместе с руками. И родители наказанных чад не возмущались.
Во что-то мы там постоянно играли с девочками. Например, очень серьезно собирали фантики. Тут Ритка нас забивала напрочь: ее родители были торговыми работниками среднего звена, зато люди веселые, да и с различными конфетами проблем дома не было. Иногда у нее случались приступы доброты, и все накопления она делила на три части и распределяла вслепую по жребию. Наверняка чтобы потом обмениваться было интереснее. Наступало счастье, я нес их домой, чтобы вечером показать сокровище бабушке и родителям.
Тогда я не понимал, почему они не разделяют моих восторгов. Зато теперь понимаю (значит, все-таки немножко поумнел): мы жили очень бедно, конфеты позволить себе не могли, и такая куча разноцветных оберток не могла не наводить их на грустные мысли. У меня до сих пор наш праздничный стол на Собинова ассоциируется с горячей картошкой и селедкой, разделанной на отдельной длинной тарелке. И мне перепадала ее молока на куске черного хлеба. Вкуснотища, до сих пор люблю.
А осень ассоциируется с обязательной заготовкой квашеной капусты с морковкой, которую хранили в больших бочках в сарае, и, конечно же, дров на зиму. Мужчины кололи чурбаны, а мы таскали полешки к забору, чтобы потом их было удобнее складывать.
На улицу, то есть во двор, надолго выбирались только с потеплением. А вот что делали, кроме того, что ползали или валялись на теплых крышах сараев, откуда нас постоянно гоняли, не помню. Зато зимой, закутанные до неуклюжести, постоянно лепили снеговиков. Ни лыж, ни коньков, а вот санки были, и изредка кто-то нас быстро на них катал по улице. Наверное, ребята постарше из других дворов, потому как вся прелесть этой затеи заключалась в том, чтобы на повороте санки обязательно опрокинуть, но аккуратно, без членовредительства пассажиров, вопящих от восторга и ужаса. Зато потом во дворе долго обсуждали, кто как падал и куда закатился. И как ни капельки не было страшно. В эти моменты к нам иногда подключался Витек. Тоже наш одногодник, но с первого этажа. Он так и не вписался в нашу компанию и вообще держался отстраненно даже в первые школьные годы, фигурируя в наших разговорах под кличкой Колбасник. Почему так, совершенно не помню.
Иногда Галия устраивала нам походы за пределы двора. Например, к центру города, на бульвар со старинными липами, дупла которых уже тогда закрывали жестяными пластинами, или в сквер, где я однажды полетел с карусели. А также на берег Волги, который находился в трех кварталах от нашего дома. Там я любил лазить по крутому, тогда еще дикому склону между камнями и выкапывать маленькие побеги липы: у меня была мечта-идея пересадить их в наш двор. Но сколько ни старался их прикопать в разных местах, ничего из этого не получилось.
Один раз на склоне между камнями я заметил маленького жабеныша – был полный восторг! И вот он уже пойман и в кулаке сидит. Но я точно знал, что сейчас последует. Все девы, во главе с Галией, заорут во весь голос, что это гадость, от которой бывают бородавки. Что его немедленно надо забросить подальше и еще потащат меня к воде мыть руки. Я быстро засунул его в задний карман штанишек и сверху, чтобы не выбрался, заполнил пустое пространство листьями подорожника. И тут же побежал к Гале изображать заболевшего животом бедного мальчика, которому срочно требуется домой. И которому не требуется туалет по дороге, а нужно обязательно мамину таблетку проглотить, потому что где-то внутри очень болит. Галия испугалась реально, и домой мы чуть не бежали. Там меня сразу передали в мамины руки, которая на мою голову почему-то оказалась дома. Я даже не успел пристроить свою крошку в уголок двора под кустик за загородкой. Конечно, мама, испугавшись Галиных рассказов, стала меня осматривать, для чего раздела. Жабенок и выпал вместе с листиками. Вот где было криков! Прямо по будущему Дарреллу: «Ну как ты можешь всякую гадость в карманы запихивать! И брать ее руками, а потом их в рот потащишь! Теперь я понимаю, почему у тебя живот болит!»
Чтобы жабку спасти, пришлось признаться во всем. Когда ситуация прояснилась, особенно по поводу живота, мне даже выдали кусок от разбитого глиняного горшка. Под которым, по маминому мнению, любая жаба была бы рада хоть всю жизнь прожить. Так что я выполнил свой план по вселению Найденыша (такое имя ему дал) к нам во двор, но, наверное, он был из неправильных жаб, не оценил черепковый домик и за ночь куда-то уполз.
Но такие походы были очень редки и в основном мы самостоятельно болтались во дворе. Частенько через забор и с крыш сараев наблюдали за детдомовскими детьми и завидовали им. У них было много места для коллективных игр в вышибалы и штандер, а главное – качели! Целых три штуки! Летом, когда детдомовцев вывозили в Туношну, мы быстренько перелезали через забор на их территорию из соседнего двора, чтобы нас жители нашего не заметили и не нажаловались, и забирались на качели. Правда, наслаждение было недолгим: дворник-охранник нас сурово гонял с территории детдома. И орудовал при этом жесткой метлой. Лупил по спинам и попам, не жалея.
История про Жучиху и ее последствия
Еще с дошкольной жизни в моей памяти остались рассказы о жуткой бабке Жучихе, которая чуть не устроила пожар и могла спалить весь дом. Старая соседка из комнатки рядом с туалетом пришептывала нам:
– Дык Жучиха-то к старости совсем головой двинулась, да… Однажды она чуть не подпалила весь дом. Захотела, вишь ты, сжечь в своей комнате какие-то опасные сибирские бумаги. Скорее всего, что Литвинцевы, – и она ткнула в меня скрюченным пальцем – из каких-то плохих поляков происходят, надо было улитку ликвиднуть. Изнутри закрылась, собрала все в кучку и подожгла вот здесь, в этой самой комнате. Пожара-то мы все завсегда боялись, потому, как только дымом запахло, колотить в дверь начали, а она не открывает. Тогда запор сломали и ворвались в комнату, а там картина: костерчик-то сверху уже каким-то тазом прикрыт, а Жучиха сама на ем верхом сидит и молчит. А ведь наверно таз то горячий уже стал. Страшная вся, голова не покрыта, всклокочена и сразу видно, что тово! Стащили ее, огонь потушили, быстро водой залили. Эта ведьма даже свой зад поджарить не успела. А люди-то видели – в куче какие-то обгорелые листы с гербами были, не успела спалить до конца. Уж и не знаю, куды их потом подевали.
Вот так и родились слухи, ползающие по дому о неких мятежных папиных предках шляхетских кровей, в Сибирь еще при царе отправленных. Сначала я думал, что это про папину маму, про мою бабку Жукову рассказывают. А теперь понимаю, что неправильно тогда все понял. Какая у Софьи Ивановны, 1902 года рождения, могла быть в тридцатых годах старость? Эта история была о ее матери Анне Михайловне, которая по мужу тоже была Жукова. Вот она и являлась настоящей Жучихой, которая еще в 1941 г. тут проживала. И вполне себе могла годах этак в сороковых от страха приступить к уничтожению всего подозрительного в бумагах дочери, привезенных из Сибири. И как потом оказалось, ей было что сжигать и чего бояться. Кроме мифических документов про предков-поляков.
А Софья Ивановна после возвращения из Канска в Ярославль учебу на агронома в университете продолжать не стала. Закончила подготовительные курсы по специальности химика-лаборанта для работы на заводе СК-1, где и доросла потом постепенно до и.о. инженера. Бабушка, видно, была женщиной умной, сообразительной и решительной, числилась там в передовиках и, возможно, производственной стороной своей жизни была вполне довольна.
Но вот с личной ей не везло. Молодой муж, сорвавший ее с учебы и увезший в Сибирь, умер от чахотки. Второй близкий мужчина, ставший папиным отчимом, с Отечественной войны не вернулся, хотя до этого всю финскую прошел. В свое время он много сделал для того, чтобы вытащить моего уже почти отбившегося от рук отца из плохой компании. Папа редко рассказывал о своем детстве, он вообще был очень немногословен, но однажды все-таки разговорился.
Поводом послужил какой-то фильм по ТВ про голубятников. В том числе и подростках, их активно гонявших. Он сразу подобрался и оживился прямо на глазах, видно, тема была очень близкая. Так и оказалось:
– Мы тоже таких разводили. И другие породы. И тырили голубей у чужаков, и продавали или меняли. Две голубятни во дворе стояли. С утра встанешь и туда. Свой особый мир был со своими законами.
А если голубей не гоняли, то на пристани у Сенной целыми днями пропадали. Пока можно было, купались, ныряли на слабо прямо со второго этажа, плавали на другой берег Волги, а иногда и на Нижний остров отправлялись – а это почти три километра от города. Собирали там перловок (перловиц) и жарили на углях. А потом надо же было еще и назад вернуться. И против течения. А животы уже начинало крутить от голода. А, может, от полусырых перловок.
Но насколько я понял из подтекста и продолжения, не все было так просто в их компании.
– Рулили «специалисты» постарше. Они в суматохе приезда-отъезда на пристани подворовывали у пассажиров и багаж, и бумажники, а мальцов использовали, чтобы внимание отвлекать: то на шухере постоять, то потасовку затеять, а то и чемодан в реку спихнуть. Ну а потом на берегу всем шалманом похавать на часть денежек, что воровской фарт дал.
А с августа начиналась арбузная страда, их с барж тырили – вот это было интересное занятие и почти каждодневное. Часть продавали по дешевке, а самые сахарные ели сами, с черным хлебом.
Эта привычка у отца осталась на всю жизнь и мне передалась: разрезать большой арбуз пополам, вооружиться столовой ложкой и с чувством, не торопясь, вприкуску с хлебом приступить к его ликвидации. Что может быть лучше?!
Все мои попытки расспросить домашних о Жучихе толку не дали. Но я весь рассказ помнил, поэтому и конкретные вопросы задавал. Что такое улитка, которую надо было обязательно изничтожить? Какие такие шляхетские предки? Тут оказалось попроще: улитка после долгих выяснений превратилась в улику, шляхетские – в знатные. Но сути дела эти нюансы не прояснили. Я так и не понял, почему комната, в которой жила мать бабушки Софьи, нам не досталась, и как в нее попала эта тетка-сплетница? Даже всегда добрая и доступная бабушка Лида, мне все старающаяся объяснить, только морщилась и молчала. А мама мне строго запретила к угловой комнате даже близко подходить и никакие бредни ненормальной старухи не слушать. И еще крепко-накрепко велено было усвоить: дед мой был советским служащим, а прадед – железнодорожником в Сибири. И всем, кто вякнет что-то иное, вообще не верить, а кто посторонний спросит или в школе – только так и говорить. Я пообещал.