Однако эта история крепко засела в моей голове. Я очень образно представлял себе седую всклокоченную бабку, сидящую на раскаленном тазу, из-под которого валит дым.
Значительно позже я выяснил, что семья Жуковых была большая. Согласно справке за 1941 г., найденной мной в городском архиве, кроме Литвинцевой Софии Ивановны и ее сына Юрия Алексеевича в доме на улице Собинова проживали еще родители Софии – Жуков Иван Николаевич и Жукова Анна Михайловна, младшая замужняя сестра Тюлина Вера Ивановна и племянник Софьи – Жуков Никита Николаевич. Но к моменту моего сознательного восприятия окружающей действительности никого из них в этой квартире уже не осталось. И куда подевались те, кто не умер, я не знаю.
Потом, уже в классе шестом или седьмом, воспоминания об этой истории у меня автоматом сработали в ответ на предъяву моего школьного друга, Димки Судиловского, который объявил себя потомком президента Гавайских островов. Он (по огромному секрету) показал мне кусок какой-то журнальной статьи, где действительно было написано, что некий Николай, его однофамилец, был выбран первым президентом сената Гавайских островов. Димка ее копию у двоюродного брата-студента выпросил. Отчество его отца было Николаевич – ну вообще не подкопаться. Внук гавайского президента. Круто! А временные нестыковки никого из нас тогда не интересовали.
Надо было что-то противопоставить таким наглым заявлениям, чтобы задранный нос Димке опустить. Или свой тоже задирать и ему соответствовать. Тут-то и всплыли у меня воспоминания о Жучихе, сжигающей бумаги про знатных польских предков. Конечно, гавайские корни в происхождении звучат красивей, но наличие «шляхетских польских» корней ближе и понятней. Главное, что меня сейчас удивляет, как я грамотно подошел к решению проблемы. Засел в читалке Лермонтовской библиотеки, поизучал историю польских мятежей и, теоретически подготовившись, открыл другу свою фамильную тайну, представившись потомком Радзивиллов. Тоже под строжайшим секретом сообщил, что мы по отцу являемся выходцами из семьи великого гетмана литовского. А, значит, и я тоже к этой династии принадлежу. Ну не прямой потомок, а по боковой ветви этого рода. Именно ее обедневшие представители (не смогли откупиться) за участие в восстании оказались высланными в Сибирь. Вот и были вынуждены сменить родную фамилию на русскую и в честь своей исторической родины назвались Литвинцевыми! Все документы, это подтверждающие, прабабкой были сожжены: боялась за дочь и ее потомство. А что? Все достаточно логично. Для Димки прокатило однозначно. А вопроса, почему они вынуждены были фамилию менять, он мне даже не задал. Но в те времена это было и так понятно – многие чего-то боялись и следы путали, как могли.
Димка подумал, подумал и тоже себя объявил шляхетским потомком. Видно, моя презентация затмила гавайские следы. Тем более, что ему для этого фамилии хватило. В дальнейшем в разных компаниях мы с ним так себя и позиционировали. И, приняв на грудь, распевали: «Еще Польска не згинела, кеды мы жиемы! Цо нам обца пшемоц вжела, шаблем одбежены!». Это Димка от брата текст первого куплета притащил, мы его разучили, а любопытным переводили: «Еще Польша не погибла, коли мы живые, все что взято вражьей силой – саблями вернем!» У нас с ним что со слухом, что с голосом проблемы были, и большие, но на романтически настроенных девочек действовало, однако.
И так въелась мне в сознание эта версия, так я с ней сжился, что потом реально расстроился, когда в результате уже серьезного поиска нарисовалась совершенно другая картина. Моя такая красивая и почти грамотно обоснованная семейная легенда – увы! – не имела ничего общего с действительностью. Оказалось, у нас вообще нет польских предков в Сибири, зато русских священников хоть пруд пруди. А ведь довольно долго, хотя и полушутейно, я так себя и подавал: потомок, дескать, Радзивиллов, прошу любить и жаловать. Ну и, конечно, быстро заработал на кафедре прозвище – «потомок дрозофилов». Но им бы все смефуечки – только повод дай.
А вот когда я в Мозыре об этом заикнулся на каком-то из банкетных приемов мэрии, все местные за столом даже встали – и авторитет мой вырос до серых белорусских небес. Может, поэтому-то в меня потом и не стрельнули? Вот к чему может привести произвольная интерпретация непроверенных слухов.
Дедушки и бабушки. Первые итоги генеалогических поисков
На самом деле в реальной жизни все оказалось гораздо интереснее. Со временем я обнаружил, что истинные биографии моих предков отличаются не только от моих детских фантазий, но и от официальных семейных версий.
Например, Геннадий Александрович Фокин – дедушка по материнской линии – хотя и ссылался во всех документах на свое крестьянское происхождение из деревни Займище Большое (Копринская волость, Рыбинский уезд), на самом деле был туда только приписан. Реально он родился в семье зажиточного сыродела, который имел собственное производство в селе Ракоболь Пошехонского уезда Ярославской губернии. И как старший сын по решению отца был отправлен учиться в Демидовский лицей, который и окончил в 1914 г. Это тогда было очень престижно и служило прекрасным началом государственной карьеры. И стоило немалых денег, хотя бы на форму, питание и съем жилья.
По нашей родительской версии для меня и окружающих, после окончания лицея Геннадий ушел добровольцем на фронт и сразу же примкнул к большевикам. На самом же деле он вообще был освобожден от воинской повинности и сразу поступил на службу в окружной суд. Там Фокин успешно продвигался по карьерной лестнице и за два с половиной года дорос до заместителя секретаря уголовного отделения. А в июне 1917 г. указом ярославского губернского комиссара он был вообще назначен мировым судьей Пошехонского уезда. Таким взлетом он уже власти временного правительства был обязан. Взлет был очень крутым, зато не очень долгим, как и время правления Керенского.
Далее следует пятилетний информационный провал. Но судя по фотографии из города Первомайска, в 1922 г. дед уже служит на территории Украины в рядах Рабоче-Крестьянской Красной Армии, и далеко не рядовым бойцом. При этом не первый год ухаживает за Лидией Питч, на которой и женится в начале 1923-го. В 1924 он вроде бы командует округом в Елисаветграде, а в апреле этого года у них там рождается дочь, тоже Лидия. Это и была моя мама.
По рассказам бабушки, руководящая верхушка округа жила на широкую ногу. Приятели мужа часто собирались у них в квартире играть в преферанс. В хороших спиртных напитках и сигарах себе не отказывали, как и своим женам в нарядах, прислуге и даже в учительницах иностранных языков. У бабушки в этот период был последний кусочек жизни, когда можно было не думать постоянно о хлебе насущном для себя и дочери. По меркам того времени все у них было в шоколаде, даже шкура белого медведя на полу в зале лежала.
Буржуазное перерождение – скорее всего, по этой причине неприятности не заставили себя ждать. Может быть (на этой версии настаивала бабушка), вскрылись и факты об окончании дедом лицея и его службы в суде? В общем, уже битый жизнью, красный командир Геннадий Фокин при появлении первых признаков опасности медлить не стал. Знал, с кем имеет дело. Как только в начале тридцатых годов начались аресты людей из его окружения, он быстренько оформил официальный развод с женой и исчез из города. Пообещав подать весточку, когда устроится на новом месте. Бабушку потом вызывали и допрашивали, но в итоге ограничились конфискацией квартиры и основного имущества. Тогда на членов семьи репрессии еще не распространялись.
А дед, скорее всего, отправился прямиком на историческую родину, где у его семьи обязательно должны были сохраниться многочисленные полезные связи, в том числе и родственные. Крестьяне Фокины были плодовиты. Согласно данным российской переписи 1897 г., в Ярославской губернии насчитывалось 82 человека с такой фамилией, и все родом из Копринской волости. Но как потом выяснилось, были у него для этого и чисто личные причины.
Только в 1933 г. бабушка получила известие (но не от него), что Геннадий Александрович Фокин теперь работает учителем в Большом Селе Ярославской области. Она дождалась, когда дочь Лида окончит 4-й класс и впервые выехала с Украины в Россию. Без законченного высшего образования и с небольшими деньгами, вырученными за продажу остатков от прежней относительно роскошной жизни.
Что произошло у них с дедом по приезде, мне так и не удалось прояснить. То ли Геннадий Александрович уже обзавелся новой пассией, то ли вскрылись факты, которые она не смогла ему простить. Например, наличие в Пошехонье его дочери Ольги, которая была старше мамы. Либо все эти годы он связи с первой супругой не прерывал, либо успел на стороне параллельно отличиться. В общем, семейная ситуация подвисла в воздухе, и мама с бабушкой стали жить от него отдельно. Бедной Лидии Карловне срочно пришлось окончить ускоренные учительские курсы, чтобы хоть как-то зарабатывать на жизнь. А работать она была вынуждена пойти в ту же школу, где подвизался ее ныне официально разведенный супруг.
Этот финт с разводом Геннадий Фокин проделывал уже не впервые. В 1909 г. был зафиксирован его первый церковный брак с учительницей из Ракоболи Зоей Яковлевой, которая почему-то потом в Ярославль за ним не поехала. Скорее всего, как думала потом моя мама, Оля и была ее дочерью.
Но несмотря на бабушкину обструкцию, дед, как мягкий и добрый и даже благородный человек (таким моя мама его всегда считала), помог им устроиться в Большом Селе, где Лида и окончила семь классов.
В конце своей жизни Геннадий Александрович сделал для бывшей супруги еще одно доброе дело. Сразу после окончания военных действий он привез с территории разоренной Украины мою прабабушку и свою тещу Ксению Дмитриевну Питч. Потеряв мужа Карла в круговороте войны (скорее всего, ушел с отступающими немцами, а ее бросил), оставшись совершенно одна, она бедствовала у незнакомых людей. Привез он ее в Большое Село, а не к дочке Лизе в Киев, хотя и там побывал. По-видимому, нашим киевским родственникам приходилось в это время совсем туго. Хуже, чем бабушке с мамой, хотя все относительно. Зная характер бабушки Лизы, не удивлюсь, если она их просто послала подальше.
После этого Геннадий Александрович Фокин уходит из моей истории в небытие. Насколько я помню, бабушка говорила, что в старости он много пил и умер в начале пятидесятых годов, до моего рождения.
Чтобы получить нормальное образование для поступления в медицинский институт (бабушкина идефикс), мама в 8-м классе перевелась в школу им. Пирогова в Ярославле. Жила в съемной комнатушке одна. И маме, и бабушке было очень тяжело. Бабушке надо было оплачивать это жилье, обеспечивать дочь одеждой и продуктами. Наверное, что-то и достаточно существенное подбрасывал дочке и Геннадий Александрович – отсюда у нее остались хорошие воспоминания об отце.
Вот таким путем моя мама попала в Ярославль и здесь, в Пироговской школе, впервые встретилась со своим будущим мужем. Но тогда она даже не подозревала об этом и никакого внимания на него не обратила.
Моя бабушка, Лидия Карловна Фокина (Питч), тоже имела непростое прошлое, которого она всегда сильно боялась. Происхождение у нее было самое неправильное. Родилась в Тирасполе, в семье колониста второго поколения из Австро-Венгрии, приехавшего на Украину из городка Дечин. В настоящее время это Устецкий округ Чехии. Ее отец, Карл Антонович Питч, был владельцем небольшого чугунно-медно-литейного и механического завода в Тирасполе, на котором трудилось 28 рабочих. Чех он был или немец, а, может, смешанного происхождения – пока не удалось точно установить. Но у меня надежда добраться до Дечина еще осталась, поискать имена предков на кладбище. И уже на июнь этого года договорился – так подлый вирус все испортил. Кроме того процесс разбирательства с его родословной продолжает моя дочь Марина. И ей уже удалось установить, что родился Карл уже в России, в Кременчуге. И прежде чем оказаться в Тирасполе, успел пожить с братом в Одессе и в Люстдорфе (бывшая немецкая колония около Одессы, теперь Маяки). Его отца звали Август (как и брата), но в России это имя почему-то трансформировалось в Антона. А первоначальный русский вариант их фамилии Питш превратился в Питч.
Рано овдовев и оставшись с двумя девочками от первого брака, Карл в 1888 г. быстро женился вторично на молоденькой шестнадцатилетней девушке из Люстдорфа: то ли родной, то ли приемной дочери из большой семьи железнодорожника Дмитрия Михайлова. Брат ему помог подходящую невесту найти? Похоже. что так и было.
По данным моей тети Лили, Ксения была очень красивым ребенком (даже ненароком на обложку журнала «Нива» попала. Какой-то проезжий фотограф запечатлел в образе ангелочка). А некрасивая и видно сильно затюканная жизненными заботами жена Дмитрия Михайлова ее не любила и поэтому быстренько спихнула замуж за вдовца с двумя детьми. Абы куда и за кого, но подальше с глаз!
Видно, жизнь у прабабушки в семье Михайловых была несладкая, так как после переезда в Тирасполь ни о каких контактах с ее семьей, где было еще тринадцать (!) братьев, никаких воспоминаний не осталось. Она даже школу там не закончила, а, скорее, и не начинала. Но, как и ее родителей, мужа это не сильно волновало. Вместо обучения грамоте Ксения Дмитриевна начала заниматься хозяйством и исправно рожать Карлу детей. И в основном сыновей (хотя потом и дочерями сподобилась мужа обеспечить). Выжили и выросли красивыми и здоровыми пять сыновей и три дочки, одной из которых и была моя бабушка Лида. Но после революции и всех войн в живых осталось только двое – она и ее киевская сестра Лиза. У обеих было по дочке – моя мама Лида и ее кузина Лиля, впоследствии моя любимая тетечка Лилечка. Но это я опять вперед забежал.
Так бы все и шло своим нормальным путем в семье трудолюбивого, работящего и зажиточного колониста, но в 1918 началось… Румыны оккупировали большую часть территории Бессарабии, и моя бабушка чуть не осталась там, поскольку училась тогда в Кишиневе на фельдшерских курсах и собиралась замуж за кишиневского российского дворянина. Но в Румынии не захотела остаться и, покинув своего богатого жениха, в последний момент успела перебежать по мосту в Тирасполь. С января 1918 г. город, ставший приграничным, много раз переходил из рук в руки. Германские и австрийские оккупационные войска, красные и белые, петлюровцы и поляки, просто банды сменяли друг друга, не давая населению времени даже приноровиться к каждому новому режиму. Только в феврале 1920 г. здесь установилась советская власть, а в 1924 Тирасполь даже стал столицей Молдавской Автономной ССР в составе Украины.
К этому времени семейство Питч настойчиво «попросили» покинуть Тирасполь, и они перебрались в Первомайск (Николаевская область). Это был еще относительно спокойный вариант для тех времен. В начале 20-х прадеда хотели арестовать как эксплуататора, но Карл Антонович (как и все его сыновья) сам работал на заводе наравне со всеми остальными. К тому же он вовремя и добровольно передал основанный им в 1898 г. завод новым властям, испросив у них «привилегию» остаться там простым техноруком. Возможно, это помогло, а, может быть, такой совет дал ему адвокат, присланный его братом Антоном из Одессы. Да и рабочие неоднократно подавали петиции в защиту своего бывшего хозяина. Не хотели работу потерять. В общем, до 1924 г. ни прадеда, ни его семью не трогали. А могли бы запросто выслать за Урал или взять да и расстрелять, как сделали потом с семьей брата Антона в Люстдорфе.
По-видимому, кое-какие сбережения, и отнюдь не маленькие, все-таки были сохранены. В Первомайске, на берегу Южного Буга, прадед приобрел целую усадьбу, жизнь в которой послужила потом источником воспоминаний о потерянном Рае семьи Питч. Мне так часто рассказывали о нем в детстве… Все мужчины работали на крупном (по тем временам) сахарном заводе: Карл Антонович как литейщик, а сыновья по своим рабочим квалификациям. Чистые пролетарии, с детства привыкшие к труду, не подкопаться. А что у них раньше свой заводик был, так про это все уже забыли. Заработков хватало на жизнь в достатке. А мать, Ксения Дмитриевна, уверенно вела нехилое хозяйство.