Пять жизней на двоих, с надеждой на продолжение: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

До этого в книге ДМД почти полноправно царил (с моими редкими комментариями), прямо или косвенно, присутствуя даже в коротких описаниях моих путешествий, проделанных по его следам. В общем прошел этот выдающийся человек через две первые части красной путеводной нитью. Миссию свою и здесь с честью выполнил и ниже его почти не будет, только в редких сравнительных фрагментах.

А ждет вас описание моей жизни с самого детства и до сегодняшнего момента (май 2020). Но в отличие от первой книги: «ВЕЗЕНИЕ, ПРУЛЬНОСТЬ и всякое НЕПОНЯТНОЕ» я сначала старался это делать в основном только через призму всегда присущей мне любви к природе. Интерес ко всем без исключения живым существам был заложен во мне априори (не ради красного словца так пишу – уверен). Да и сейчас он никуда не делся. А еще: любопытство, любознательность, сострадание и любовь. По моим представлениям именно эти особенности моей натуры и дали повод Сущности начать к ней присматриваться.

(Нас таких, на самом деле, рождается не так и мало. Недавно я наткнулся на очень симпатичную книгу Владимира Динеца «Песни драконов». Литературный пересказ его диссертации, посвященной некоторым секретам жизни крокодилов. Вот, что он пишет о своем детстве: «Я родился и вырос в центре Москвы. К четырем годам я уже вовсю интересовался природой. Но вокруг ее почти не было. Моя мама – нормальный человек. А не натуралист. Она сочувствовала моему увлечению, но мало в чем могла помочь». Знакомая картина. Я возможно вернусь к судьбе этого автора в дальнейшем, но что-то планировать в моем возрасте – просто глупо. Так что лучше коротко резюмирую свое мнение сразу: и его Сущность не оставляла без присмотра, иначе бы уже давно сложил свою еврейскую, но совершенно бесшабашную голову в самых глухих закоулках нашего мира, куда забирался, отвечая зову души и тяге к зоологическим путешествиям).

Вот не успел начать и опять отвлекся – обычное явление. Но не буду с собой бороться. У меня и при описании моей жизни придерживаться ее рассмотрения только с точки зрения взросления юного натуралиста не очень-то получилось. Как уже отметил выше, сначала вылезли подробности моих отношений с женами и подругами (мои коты же в реальном мире жили).

По сравнению с ДМД у меня было на одну семейную жизнь больше (отсюда и такое название книги). Последний брак у меня, как и у него, получился самым счастливым, что тоже добавило мне сил. В частности без этого я бы наверно никогда и за писанину не засел, причем, чтобы вспоминать не только приятные моменты предыдущих жизней, которые ранее решил забыть полностью Но это было совсем не так просто.

Этот раздел мне доставил больше всего проблем – писал его тяжело и долго, но старался делать это искренне и придерживаться объективности. Написал, как помнил, а потом, после критики и сестры, и жены, урезал до минимума. Возможно, они были правы, так как многие из упомянутых в этой части персонажей еще живы, а у них есть и семьи, и дети. Может, им будет не приятно или не комфортно вернуться в прошлое, которое в их воспоминаниях существует в ином виде. Правда – она понятие относительное. Опросить всех и получить разрешение на публикацию я даже и не пытался. Мне мнения двух самых близких женщин вполне хватило, но полностью я им не поддался (выкинуть все!) В конце концов на закате жизни имею я право написать то, что меня долго внутри мучило. Хотя бы основное. Ну а писать со всеми подробностями (как от меня ранее требовал мой французский несостоявшийся соавтор) значит и на этот раз не судьба. (Про незавершенную попытку создания двуязычного франко-русского романа воспоминаний о знакомых женщинах по обе стороны границы тоже напишу ниже, а может быть уже и в первой книге упоминал).

Ну вот, все прелюдии и оправдания завершил, теперь можно переходить и к основе сюжета. Он будет развиваться согласно временным этапам; только в самом конце, в разделе про Ирочкиного любимца – кокера Арлика – придется слегка вернуться назад. Этот уникум умудрился сопровождать меня и по второй, и по третьей жизням. Правда не постоянно, но проблем от этого меньше не было. Как и забавных моментов.

Коты выделены из всех остальных животных (домашних питомцев и природных спутников) как доминирующие в моем окружении. Жены тоже выделены – уж слишком много зависело от них, в частности, и моя возможность этими самыми питомцами активно заниматься.

И чтобы вы про моего возможного будущего коллегу по достижению благородной цели спасения человечества совсем не забывали, перед тем как начать повествование, постараюсь придерживаться трех его правил в той области, где ДМД зарекомендовал себя великим мастером:

«Всегда нужно решать проблемы написанного текста до того, как завершить вечерний рабочий сеанс, и никогда не оставлять их на утро»;

«Никогда не нужно стремиться написать больше, чем это в твоих силах»;

«И, наконец, всегда следует заканчивать на подъеме, пока тебе самому нравится то, что ты написал (тоже трудно: большей частью мне моя писанина, даже на подъеме, потом совсем не нравится, и я ее переделываю по много раз)».

И одного универсального, сформулированного его братом Ларри: «Никогда нельзя становиться скучным» (вот с чем полностью согласен, но боюсь, у меня это далеко не всегда получается, хотя тут сразу напрашивается вопрос – скучным для какого читателя?)

А теперь приступим, естественно, с самого рождения.

Наша семья и жизнь в коммуналке

Безмятежное детство

Меня зовут Игорь Юрьевич Литвинцев. Я появился на свет 2 февраля 1948 г. в родильном доме, стоящем прямо на берегу Волги, в старинном русском городе Ярославле. Оттуда меня и перевезли на саночках (я так почему-то думаю), а потом подняли на второй этаж в скромную комнатку коммунальной квартиры деревянного дома номер 12 на улице Собинова. (Теперь уже нет этого дома. как и соседних, тоже современников революции – все снесли. Но место то козырное, тихий и уютный центра города и коттеджи новых русских за последние пару десятков лет быстренько заполнили все образовавшиеся пустоты).

Моя мама, Лидия Геннадьевна Литвинцева (Фокина), к моему рождению только-только закончила медицинский институт и начала работать врачом-терапевтом в 1-й ярославской поликлинике, в паре кварталов от дома. А мой отец, Юрий Алексеевич, приступил к учебе в Ярославском технологическом институте, куда поступил в 1947 г., демобилизовавшись из армии в чине старшего лейтенанта.

Он прошел всю войну, начиная с 1942 г. Был как раз из того поколения, которое ушло на фронт со школьной парты. Его только подучили слегка на артиллериста. После окончания Горьковского училища зенитной артиллерии был сразу же отправлен на Сталинградский фронт, но еще на подходе к городу во время бомбежки получил ранение и попал в госпиталь. Это его и спасло, потому что их 193-я стрелковая дивизия во время переправы через Волгу в сентябре 1942 г. понесла огромные потери. А из зенитной батареи в живых практически никого не осталось. Зато потом, почти за четыре года войны на территории России, Украины, Венгрии, Австрии и Чехословакии – ни одного ранения. Как командир артиллерийского подразделения Юрий Литвинцев участвовал в освобождении Будапешта и Вены. А закончил европейский маршрут в городке Ческе-Будеёвице (ничего себе маршрут – от берега Волги до Влтавы.)

Мама была младше его на год, но с восьмого класса они учились вместе в одном классе ярославской Пироговской школы, которую и закончили прямо перед началом войны. Никаких особых симпатий друг к другу тогда не испытывали. А вот встретились случайно в 45-м, когда папу отпустили из действующей армии на похороны матери, и сразу – бабах! Влюбились. Пошли, подали заявление в ЗАГС, а потом он опять вернулся в армию. С октября 1945 г. до мая 1947, учитывая изменившиеся семейные обстоятельства, Литвинцев Ю. А. дослуживал в отдельной местной стрелковой роте города Ярославля.

Родился Юра в городе Канске, в Сибири, в семье Алексея Николаевича Литвинцева и Софьи Ивановны (в девичестве Жуковой). Но недолго длилась совместная жизнь его молодых родителей. Алексей умер от скоротечной чахотки, и Софья привезла папу в Ярославль в трехлетнем возрасте. Она вернулась к своим родителям в уже знакомый нам дом на Собинова, в квартиру № 12 в котором жила и до революции. Больше некуда было. Но я эту бабушку никогда не видел, она скончалась от несчастного случая, связанного с диабетом, чуть-чуть не дождавшись возвращения живого сына из армии и его женитьбы. Как, естественно, не видел и деда Алексея.

И вообще, из всех своих бабушек и дедушек я знал, любил, люблю, буду всегда любить и хорошо помню только мамину маму – Лидию Карловну Фокину (в девичестве Питч), которая жила с нами. Она специально приехала помочь маме после моего рождения, да так и осталась, поняв, что без нее молодые родители со мной не справятся. На работу ей пришлось устроиться воспитательницей в детский дом для одаренных детей – его территория начиналась прямо за нашим забором.

Последние годы своей жизни с нами провела и моя прабабушка, Ксения Дмитриевна Питч (Михайлова), которая умерла в 1954 г. в возрасте 82 лет. Но вот ее я представляю совсем смутно, практически только по фотографиям (которых всего две и нашлось.)

Наш деревянный двухэтажный дом на каменном фундаменте до революции был провинциальным доходным заведением, где комнаты сдавались небогатым съемщикам. На втором этаже их было семь. Считайте повезло, в отличие от коммуналки, про которую пел Владимир Высоцкий в своей «Балладе о детстве» (повторю, конечно, общеизвестные строки, но в данном случае можно – уж больно песня хорошая):

У нас она была тоже одна, но семь все-таки много лучше, чем тридцать восемь. Зато все остальное совпадало. Жили очень скромненько, действительно вровень, и коммунальная кухня тоже была одна на всех. Длинный и всегда темный коридор, шедший от парадной двери перевернутой буквой Г, выводил на площадку черного входа. Оттуда можно было подняться на чердак или спуститься по старой скрипучей лестнице во двор. Заборы и сплошной ряд сараюшек отделяли его от соседних дворов, а обязательная поленница и большая помойка в углу завершали композицию. Между четырьмя деревьями (тополями) и столбами были всегда натянуты веревки для сушки белья, так что особо не разгуляешься. Поэтому подвижные игры, особенно с мячом, мягко говоря, не поощрялись.

Какой-то постоянной единой дворовой компании я не помню. Мое детское коммунальное окружение включало двух девочек-погодков: Риту и Рейне, которую во дворе звали Ринухой. Она была младшим ребенком в большой татарской семье, проживающей в комнате напротив нас. Их было семь человек: ее родители дядя Гайяс и тетя Маруся, пятеро детей – трое сыновей и две дочери, Галия и Рейнэ. Как это было возможно всем там поместиться, сейчас, наверное, молодым читателям представить трудно. Но как-то жили, хотя такая теснота доставляла массу проблем. Поэтому, как только немножко теплело, старшие парни перебирались на второй этаж своего сарая, единственного двухэтажного во дворе. Думаю сами его и надстроили.

Все, кроме Ринухи, были много старше меня по возрасту. Галия часто с нами возилась, пыталась даже какие-то спектакли ставить, куда-то выводила, а остальные ее братья никаких следов в моей памяти не оставили. Зацепились только имена двух младших: Раис и Хайретдин. Они где-то учились и по вечерам все время сидели с книжками на кухне, за что все соседи их уважали и хвалили.

(Я думаю, что эти годы общения практически исключительно в компании двух девочек во многом наложили отпечаток на мою ментальность. Мне и в последствии легко было находить дружеский контакт и взаимопонимание с разными представительницами женского пола.)

На второй этаж подниматься с улицы надо было по скрипучей деревянной парадной лестнице. На площадке слева была толстая прочная дверь, украшенная семью звонками – она вела в коридор с нашими комнатушками. А за правой дверью с двумя звонками жили друзья нашей семьи: дядя Юра и тетя Шура Стратилатовы. По рассказам мамы с бабушкой, тетя Шура очень помогала моим неопытным родителям в первые месяцы моей жизни купать меня, подкармливать, мазать зеленкой всякие болячки и прочее, пока бабушка еще не приехала или когда она была занята в детдоме. Да и бабушкины воспоминания о мамином детстве, наверное, мало могли помочь в этих условиях. Оно протекало совсем не в таких убогих условиях. У соседки Шуры с санитарным образованием они были на порядок получше. Потом любимым моим путешествием по дому было посещение стратилатовской комнаты, где у всегда гостеприимной хозяйки были большие запасы всяких баночек с разными вареньями, повидлами и мармеладами.

Конечно, мама с бабушкой старались скоординировать свои рабочие графики, но, видно, не всегда это было возможно. И когда так случалось, что все отсутствовали, то меня закрывали в комнате, и я развлекал себя самостоятельно: рассматривал картинки в книгах или, делая из пластилина всякие фигурки, разыгрывал с ними всякие, запомнившиеся из книг сценки.

Одно из любимых домашних воспоминаний: во время всяких простуд мне как одинокому больному, живущему на большой кровати, спускаться на пол запрещалось (только разве на горшок). И, чтобы ребенок не оголодал, на спинку кровати подвешивали чайничек с жидкой манной кашей. Так через носик я ее и посасывал время от времени. Если съедал всю порцию, то мне после возвращения взрослых ее дополнительно с малинишным вареньем делали! До сих пор такую люблю – называлась почему-то «серо-буро малиновая»!