Франция в начале XVII века (1610–1620 гг.): читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Рассматривая воздействие колониальной системы торговых войн,[103] государственных займов, фискальной системы и протекционизма, т. е. факторов, ускорявших процесс первоначального накопления, необходимо констатировать неравномерность их появления и развития во Франции.

Колониальная система «не имела во Франции изучаемого периода того значении, как впоследствии или как в том же столетии в Испании, Португалии, отчасти уже и в Голландии. Только импорт канадских мехов во Францию становится заметным фактом уже в XVI в. Дело поэтому не во французских колониях, как таковых. У Франции не было в то время своих монопольных рынков сбыта для возникавших мануфактур, не было и непосредственно притекавших в страну сокровищ, награбленных в заокеанских материках и на островах. Но зато Франция широко снабжала чужие колонии, в первую очередь испанские, изделиями своих мануфактур и сельскохозяйственными продуктами. Выше уже упоминалось о значительном экспорте в Америку французских холстов и полотен. Туда же шли (опять-таки через Испанию) — французские сукна и шерстяные ткани.[104] К середине XVI в. французский экспорт промышленных изделий, шедший через Испанию в Америку, резко возрос и стал главной составной частью французской внешней торговли вообще. «Образовался, — пишет Монкретьен, — непрерывный поток в обе стороны: из Индии (т. е. Америки, — А.Л.) в Испанию, а из Испании во Францию, и обратно — из Франции в Испанию и из Испании — в Индию».[105] Именно в силу этого оживленного вывоза в Америку через Испанию Франция быстро оказалась наводненной испанскими деньгами и в результате этого испытала резкий подъем цен уже с 1540-х годов.

Но ни торговля с Америкой через Испанию, ни сильно развившаяся в первой половине XVI в. торговля с Левантом не могли компенсировать отсутствие таких колоний, владение которыми обеспечивало бы возможность бесконтрольного их грабежа. Экспорт товаров через Испанию в Америку ни в коей мере не предоставлял Франция монопольного обладания этим рынком сбыта. Франция в XVI в. была еще лишена арены, где могла бы развернуться трагедия грубейшего насилия, на котором покоится колониальная система в чистом своем виде, т. е. грабеж, порабощение туземцев и т. п. Поэтому во Франции XVI в. не могли еще создаться такие условия, при которых «крупные состояния вырастали, как грибы после дождя, и первоначальное накопление осуществлялось без предварительной затраты хотя бы одного шиллинга».[106] Таких благодатных времен французской буржуазии пришлось еще подождать.

Но все же, даже такое опосредствованное использование испанских колоний в качестве рынка сбыта сыграло чрезвычайно важную роль в развитии французской торговли и промышленности. Сокровища из американских колоний притекали во Францию в виде оплаты за французские товары, что не могло не стимулировать усиленного увеличения их производства. К середине XVI в. это производство достигло небывалого для Франции расцвета. Но затем упадок испанской экономики и длительная междоусобица в самой Франции значительно сократили деятельность французских мануфактур и французскую торговлю. За вторую половину XVI в. Франция утратила и свое выгодное положение, в Леванте. Не имея ни на океанах, ни в Средиземноморье торговой гегемонии, Франция не смогла добиться и промышленного преобладания.[107] Золотой дождь добытых грабежом колониальных сокровищ излился на нее в форме испанских денег в уплату за французские товары. Усиленный спрос на эти товары развил и расширил мануфактурное и сельскохозяйственное производство Франции, но вместе с тем вызвал резко выраженную революцию цен со всеми ее экономическими, социальными и политическими последствиями. При Генрихе IV французская буржуазия усиленно пропагандировала необходимость колониальных захватов и освоения американских территорий, сделав в этом направлении некоторые практические шаги. Но в целом они были незначительны, и никакой колониальной системы Франция в ту пору создать еще не смогла.

Зато широчайшее распространение получила во Франции система государственных займов. Государственный долг появился во Франции в начале XVI в. и к концу столетия колоссально возрос.

Государственные займы имели во Франции разные формы, в первую очередь форму государственных рент, впервые выпущенных в 1522 г. Эти ренты давали высокий доход, обеспеченный поступлениями от специально для того предназначенных налогов; проценты по рентам выплачивались держателям под контролем парижского, а затем и лионского муниципалитетов. Вплоть до 1580-х годов, т. е. до периода самой тяжелой междоусобицы, ренты раскупались очень охотно. Революция цен вызвала неоднократные конверсии рент; они стали предметом безудержной спекуляции и мошенничества, но престиж, их держался довольно крепко.

Наряду с государственными рентами во Франции существовала и другая форма государственных займов: продажность должностей бюрократического аппарата. Это явление сыграло огромную роль. в: развитии французского абсолютизма и оказало большое влияние на все почти стороны жизни французского общества XVI–XVIII вв Основные черты системы продажности должностей и ее следствия будут рассмотрены ниже, так как они касаются самых разнообразных сфер. Здесь следует указать лишь на то, что имеет непосредственное отношение к росту государственного долга.

К XVI в. во всех звеньях королевского бюрократического аппарата неофициально укрепилась наследственность и продажность должностей. Заинтересованные лица осуществляли между собой в частном порядке передачу или продажу должностей, получая затем на это королевскую санкцию. В силу такой повсеместной практики должности. приобрели, так сказать, рыночную цену. В 1523 г. Франциск I обложил особым побором каждый такой акт продажи или передачи должности, тем самым сообщив этим сделкам законную силу, что укрепило владение должностями и придало ценам на них большую устойчивость. Далее правительство перешло, чем дальше, тем больше, к созданию особыми эдиктами новых должностей, продававшихся непосредственно казной. Жалованье чиновникам вновь созданных должностей (лишних для функционирования аппарата, как такового):, представляло собой как бы проценты на ссуженный ими казне капитал. Государство могло в любой момент ликвидировать лишнюю должность, но не иначе, как выкупив ее стоимость. Практически кое-какая часть таких излишних должностей действительно периодически выкупалась, но «в целом количество должностей непрерывно увеличивалось, достигнув к началу XVII в. колоссальных размеров. Присущие должностям: разнообразные привилегии придавали им особую притягательную силу в глазах денежных людей, т. е. буржуазии, вследствие чего опрос на должности почти всегда был обеспечен.

Государственный долг, выраженный в форме продажности должностей, принял в XVII–XVIII вв. грандиозные размеры и просуществовал во Франции вплоть до буржуазной революции.

Третья форма государственного долга — займы у «финансистов» (financiers). Налоговая система французского абсолютистского государства в широких масштабах зиждилась на откупах, при которых в казначейство попадала лишь известная (определенная договором) часть поступлений от сбора налогов, производившегося откупщиком при помощи своих служащих и на свой риск. Обычно на откуп отдавались косвенные налоги и разнообразные поборы. Финансисты[108] захватили самые крупные посты в аппарате фиска, что давало им возможность грабить казну почти бесконтрольно. Они объединялись в настоящие компании по откупам (partis, отсюда другое наименование откупщиков — partisans). Их скандально быстрое обогащение было притчей «во языцех и вызывало гневное негодование всех слоев французского общества. В мирные периоды правительству иногда удавалось несколько оттеснить их от казенного пирога (например, при Сюлли), но во время войн или междоусобиц, когда казне экстренно бывали нужны крупные суммы, финансисты пользовались случаем и брали реванш. Они финансировали казну предоставлением ей более иди менее долгосрочных займов, но главным видом их операций были откупа, т. е. краткосрочные займы, обеспечивавшие им огромные проценты. С тех пор как у французской буржуазии появился в XVI в. такой должник, как абсолютистское государство, жадно хватавшееся за ее средства, при помощи которых оно могло бы эксплуатировать денежные накопления, она все более и более соблазнялась возможностью превращать свои деньги в капитал, не подвергая их опасностям, связанным с промышленными и частноростовщическими операциями. В XVI в. длительные внешние войны, а затем затяжная междоусобица потребовали огромных расходов, вследствие которых государственный долг вырос необычайно быстро. В связи с этим увеличились и налоги. Маркс подчеркивает теснейшую связь между ростом государственного долга и увеличением налогов: «Займы позволяют правительству покрывать чрезвычайные расходы таким образом, что плательщик не чувствует сразу всей тяжести последних, но те же займы требуют, в конце концов, повышения налогов. С другой стороны, повышение налогов, вызванное последовательно заключаемыми займами, вынуждает правительство при каждом новом чрезвычайном расходе прибегать все к новым и новым займам».[109] Создавался заколдованный круг займов и увеличения налогов.

Налоговая система французского абсолютистского государства строилась в основном на обложении крестьян королевской тальей, а всего податного населения — косвенными налогами, львиная доля которых взыскивалась с трудящихся масс. В XVI в. налоги росли с чрезвычайной быстротой, но все же несколько отставали от роста цен. С начала XVII в., т. е. уже при стабилизированных ценах, увеличение налогов отнюдь не прекратилось. Генрих IV оставил на более или менее прежнем уровне лишь талью, но очень сильно увеличил все прежние косвенные налоги и ввел некоторые новые.

Таким образом государственный долг и связанная с ним залоговая система сыграли огромную роль в экспроприации мелких производителей. «Государственный долг, — писал Маркс, — делается одним из самых сильных рычагов первоначального накопления».[110]

Последним из перечисленных Марксом факторов, ускоряющих процесс первоначального накопления, является протекционизм. Как и в других странах, во Франции первоначальный капитал, необходимый для создания централизованных мануфактур, притекал «в значительной мере прямо из государственного казначейства»,[111] а необходимость усиленного развития всей национальной промышленности ставилась правительством в прямую и тесную связь с ростом торгового оборота и, следовательно, с увеличением косвенных налогов. Однако в изучаемый нами период протекционизм не мог достичь во Франции высокого уровня развития. Он требовал для своего осуществления субсидирования мануфактуристов и защиту интересов отечественных купцов на иностранных рынках, т. е. требовал сильной государственной власти и проводимой ею твердой внешней политики. Общеполитическая обстановка, существовавшая во Франция в течение всего XVI в., была в этом отношении неблагоприятной. Длительные войны с Карлом V истощили экономику страны, не приведя к желанному результату, т. е. к решительной победе над Габсбургом. Война окончилась вничью. Последовавшая затем междоусобица принесла с собой такую экономическую разруху, от которой было нелегко оправиться. Она оставила в наследство Генриху IV сильно подорванный международный престиж Франции, который он так и не смог восстановить полностью. В силу этого внешняя политика Генриха IV не могла не отличаться известной осторожностью и компромиссами. В частности, он не смог полностью защитить национальное производство от иностранной конкуренции (главным образом английской и голландской), так как должен был из политических соображений считаться с протестами Голландии и Англии. Поэтому он неоднократно отменял или снижал введенные было покровительственные тарифы. Такую же практику пришлось ему осуществлять и в отношении Испании. Он попытался вообще запретить импорт готовых изделий и экспорт сырья. Это была чисто протекционистская мера, но она не удалась в результате протестов как иностранных держав, так и французских потребителей, а также экспортеров сырья.

Что касается субсидирования крупных мануфактуристов, то оно внедрилось в практику французского правительства в сущности лишь при Генрихе IV, который применял авансы, беспроцентные ссуды и просто дары на обзаведение, предоставлял здания и помещения, давал налоговые изъятия и т. д. Хорошо известны его мероприятия по насаждению в Париже и других городах централизованных мануфактур, по развитию шелководства и т. д. Однако примерный подсчет таких правительственных ассигнований дал за весь мирней период правления Генриха IV сумму всего лишь в 800–900 тыс. ливров.[112] Если даже учесть неполноту этих данных и предположить, что в действительности эти субсидии были более значительны, что очень вероятно, то все же скудость ассигнований не может не броситься в глаза. При ежегодных дарах и пенсиях дворянству в 2–2,5 миллиона ливров средние ежегодные субсидии мануфактуристам в 100–150 тыс. ливров были не более чем жалкой подачкой. В бюджете абсолютистской Франции начала XVII в. прямая материальная поддержка буржуазной экономики занимала еще ничтожное место.

Междоусобные войны 1610-х годов, сменившиеся длительной (сперва скрытой, затем открытой) войной с Габсбургами, создали такие условия, которые не могли способствовать сильному росту французской промышленности. Настоящего протекционизма французской буржуазии пришлось ждать до Кольбера.

Глава II.

Социальная структура Франции в начале XVII века

 роцесс первоначального накопления вызвал значительные изменения в социальной структуре французского общества. На протяжении XVI в. пришли в упадок старые феодальные сословия — знать и рыцарство. В господствующий класс влилась новая группа дворян буржуазного происхождения, осуществившая в своей хозяйственной деятельности на приобретенных крестьянских землях формы эксплуатации, — переходные к капиталистическим. Многие представители богатых и влиятельных верхов французских городов — городского патрициата, высшего чиновничества, богатого купечества — экономически и социально приобщались к господствующему классу. В начале XVII в. уже стала намечаться и та грань, которой это новое пополнение французского дворянства стремилось отделить себя от торгово-промышленной буржуазии.

Французское дворянство и французская буржуазия XVI — начала XVII вв. не обладали ни стабильностью, ни замкнутостью, «соприкасаясь и смешиваясь друг с другом с такой легкостью, которой не существовало ни до, ни после. Поэтому характеристика этих классов и их промежуточных гибридных форм в их текучести представляет немалые трудности.

Сложна также социальная структура французского города начала XVII в. Сами города во многом отличались друг от друга, поскольку обладали разнообразными и неодинаковыми привилегиями, закреплявшими за ними в большей или меньшей степени некоторую долю средневековой независимости. Чрезвычайно неравномерным было и развитие в городах капиталистических отношений. Даже крупные города Франции были в этом отношении неоднородны. Поэтому каждый город сохранял сильно выраженную индивидуальность, накладывавшую печать на характер социальных отношений и классовой борьбы в нем. Но в целом, разумеется, население всех французских городов вполне поддается общей характеристике. Бюргерство развивалось в буржуазию крупного централизованного государства, а наемные рабочие некоторых городов, например Лиона и Парижа, составляли заметную социальную силу. Над городами существовала сильная власть абсолютистского государства. Классовая борьба в городах отличалась сложностью форм и большой напряженностью.

Глубоки были социальные сдвиги во французской деревне XVI в. Несмотря на сравнительно замедленный ход первоначального накопления в сельском хозяйстве Франции, крестьянство пережило значительные изменения. В силу этих изменений и непрерывно растущего налогового гнета классовая борьба французского крестьянства достигла небывалой остроты.

Социальную характеристику различных слоев французского общества начала XVII в. лучше всего начать с феодальной знати и кончить крестьянством. Такой метод позволит наглядно показать, какая страшная тяжесть лежала на основном производительном классе Франции — крестьянстве.

Французская феодальная знать представляла собой в начале XVII в. особую группу дворянства, все еще сильную и находившуюся в состоянии постоянной борьбы — то открытой, то скрытой — с растущим и крепнущим абсолютизмом. В этой борьбе, начавшейся давно, знать еще не сдала своих позиций и продолжала оставаться главным политическим противником абсолютизма. Без сокрушения ее политических притязаний абсолютизм не мог выполнить своей основной исторической миссии, заключавшейся в централизации страны.

Современники называли в XVI — начале XVII вв. аристократию преимущественно «принцами» (princes) и «грандами» (grands). Последний термин, заимствованный из Испании,[113] подчеркивал известное сходство французских вельмож с испанскими, хотя французская знать в начале XVII в. уже не могла претендовать на такие исключительные привилегии, как знать испанская. Что касается термина «принц», то в нем понятие феодального «государя» все еще преобладало над понятием высшего дворянского титула. Действительно, основное ядро знати состояло не просто из титулованных вельмож, но именно из полуфеодальных князей, «государей».

Первое место в рядах феодальной аристократии занимали принцы крови, т. е. члены боковых ветвей царствующей династии. В начале XVII в. они были представлены домом Конде и герцогским домом Лонгвилей, потомков знаменитого Дюнуа.

Многочисленные и богатые боковые ветви иностранных владетельных домов, породнившиеся с коренной французской аристократией, назывались «иностранными принцами» (princes étrangers). Таковыми были лотарингские Гизы, мантуанские Неверы, савойские Немуры и др.[114] Все они, особенно Гизы, нанесли немалый ущерб старым феодальным домам Франции, которые обеднели и захудали. Лишь немногие из старых вельмож, как, например, Монморанси, или Роганы, сохранили и умножили в XVI в. свои богатства.

Наряду с ними в группу знати входила и новая знать, обязанная своим положением милостям короля. Для ослабления слишком могущественных старых аристократических родов, короли неоднократно прибегали к возвеличиванию своих незнатных фаворитов, иногда даже предоставляя им крупные земли и важнейшие должности. Иностранные принцы были (главным образом в первой половине XVI в.) возвышены Франциском I в процессе борьбы с могущественными в ту пору Бурбонами. Затем, чтобы уравновесить и даже оттеснить Гизов и Монморанси, ставших в середине XVI в. чересчур сильными, Генрих III создал новую знать из своих любимцев (Жуайёза, Бельгарда, д'Эпернона), сосредоточив в их руках главные военные должности. В дальнейшем, таким же образом Сюлли, Ришелье и другие незнатные дворяне сделались родоначальниками знатных домов.

Сила феодальной аристократии в начале XVI в. зиждилась на ее богатствах и политической власти в провинциях. Источники доходов знати были весьма многообразны; одних поступлений с многочисленных фьефов было уже недостаточно для роскошной жизни, которую вели вельможи. Революция цен и быстрое падение покупательной способности денег настолько понизили доходы фьефов, состоявшие главным образом из сеньериальных платежей и вечного ценза, что фьефы приносили дохода не более 2–2,5 процентов от Стоимости земли. Грандов Отчасти спасали огромные размеры подвластных им территорий, но все-таки доходы с земель не составляли в бюджетах вельмож даже половины, достигая в большинстве случаев лишь 25–30 процентов.[115] Ни наследственные, ни благоприобретенные земли не обеспечивали знати потребных ей доходов. Лишь дары, пенсии и владение доходнейшими должностями — коронными, губернаторскими, придворными, военными — в соединении с прибыльными церковными должностями (главным образом аббатов и приоров крупных монастырей, находившихся в подвластных знати провинциях) доставляли вельможам нужные им суммы. К этому еще следует добавить, что все гранды в той или иной степени занимались казнокрадством, как только получали к тому возможность. Кроме того, все они без исключения, пользуясь своим влиянием при дворе, брали взятки с откупщиков и финансистов, оказывая им протекцию при распределении откупов и займов. Огромное состояние маршала д'Анкра сложилось главным образом благодаря таким спекуляциям. Почти все финансовые операции в период регентства Марии Медичи сопровождались крупными взятками в пользу маршала (точнее его жены). При каждой продаже придворных должностей (эти должности также были продажными) супруги д'Анкр получали свой магарыч (pot-de-vin) и делили его с самыми родовитыми вельможами.[116] Значительную часть своего не менее огромного состояния Сюлли составил подобным же способом.[117]

Таким образом, богатство феодальной аристократии складывалось преимущественно из тех кущей, которые они получали из. государственных доходов и от государственных займов. Громадный бюджет централизованного государства вельможи рассматривали как самый надежный и верный источник своего обогащения. Это обстоятельство наложило свою печать и на политическую программу французской феодальной знати.

Знать не просто возглавляла французское родовитое дворянство в качестве титулованной и наиболее богатой его верхушки. Она была тесно связана с ним многочисленными прочными узами. Еще в XV в. дворянство распадалось на отдельные группы, возглавлявшиеся королем или крупными феодалами, поскольку еще не было изжито территориальное разделение страны на королевский домен и феодальные владения. Итальянские войны ослабили это разделение, но не уничтожили его совсем, и в гражданских войнах XVI в. оно проявилось достаточно отчетливо. Почти все французское родовитое дворянство примкнуло к тем или иным вельможам как католикам, так и гугенотам.[118] Персональный состав этих дворянских клиентел менялся, но принцип оставался в силе: каждый дворянин имел своего патрона, будь то король или вельможа. Этот патронат, представляя собой пережиток феодальных отношений, проявился и во внутренних войнах начала XVII в.

[103] Для исследуемого — периода этот фактор еще не играет для Франции большой роли.

[104] A. Montchrétien, ук. соч. стр. 155. В Испанию из Франции шел хлеб и дорогие вина. Монкретьен пишет об экспорте французского зерна на Пиренейский полуостров, указывая, что и до приобретения своих колонии Испания и Португалия были бедны и не могли удовлетворить свою потребность V хлебе: «Теперь же мы утроили нашим хлебом их голод, но зато заимствовали от них терзающую нас жажду золота и серебра» (стр. 155).

[105] A. Montchrétien, ук. соч., стр. 158.

[106] К. Маркс. Капитал, т. I, стр. 756.

[107] «...в собственно мануфактурный период торговая гегемония обеспечивает промышленное преобладание» (там же, стр. 757).

[108] Итальянские банкиры играли в XVI в. еще очень значительную роль, и французское правительство неоднократно занимало у них крупные суммы (через Лионскую биржу). Но, начиная с 1580-х годов, их операции стали сокращаться, так как Французские финансисты оттесняли итальянцев от операций по государственным займам.

[109] К. Маркс. Капитал, т. I, стр. 759.

[110] К. Маркс. Капитал, т. I, стр. 758.

[111] Там же, стр. 760.

[112] P. Boissonnade, ук. соч., стр. 185.

[113] Может быть, из Италии?

[114] Напомним, что французский дворянин носил имя той сеньерии, которой владел, и поэтому все мужские представители не только одного рода, но даже и одной семьи всегда носили разные фамилии и разные титулы, в зависимости от титула сеньерии. Так, например, четыре брата Гизы в начале XVII в. именовались по-разному, и лишь старший из них имел титул герцога Гиза.

[115] Из семи миллионов ливров, в которые оценивалось состояние маршала д'Анкра, на долю земель приходился едва один миллион. В годовом доходе герцога д'Эпернона, составлявшем 343 тыс. ливров, поступления от 23 огромных фьефов не давали и половины (D'Avenel. La noblesse française sous Richelieu. Pàris, 1901, p. 173).

[116] F. Hàyem. Lé maréchal d'Ancre et Léônora Galigài. Paris, 1910, p. 26 et passim.

[117] J. Nоuaillac. Villeroу. Paris, 1909, p. 295.

[118] Ромье составил географическое распределение дворянских клиентел по провинциям (L. Rоmiеr. Le royaume de Cathérine de Médicis, t. I. Paris, 1922, p. 167 и сл.).