Франция в начале XVII века (1610–1620 гг.): читать книгу онлайн полностью и бесплатно

На первое место следует поставить мемуары Ришелье.[28] В течение многих лет французские историки вели дебаты по вопросу об авторе этих мемуаров. Ряд исследователей (Бертран, Батифоль) отрицал авторство Ришелье, другие защищали противоположную точку зрения. В 1923 г. Озе определил результаты полемики следующим образом: «Мемуары. Ришелье не являются ни подложными (apocryphes), ни подлинными (authentiques). Это не мемуары в нашем смысле слова, но нечто вроде апологии Ришелье, составленной при помощи подлинных документов по его приказанию и под его наблюдением, а частично и при его прямом и личном участии».[29] Эта формулировка правильно определяет характер источника. Но из нее не было сделано дальнейших выводов, и французские историки не предприняли попыток оценить «Мемуары» Ришелье в качестве исторического источника, т. е. выяснить их достоверность. Богатый документальный материал периода первого министерства Ришелье позволил произвести критическую проверку текста мемуаров за 1616–1617 гг.,[30] давшую следующие результаты.

Суждения Ришелье о своей деятельности искажают историческую действительность. Итоги своих заграничных миссий Ришелье изображает как удачные; на деле эти миссии успеха не имели. В мемуарах даны не просто ошибочные, но фальшивые мотивировки французской дипломатии исследуемого периода. В соответствии с этими тенденциями искажена и фактическая сторона дела, ибо факты подобраны таким образом» чтобы оправдать неверные суждения и выводы. Этот тенденциозный подбор заставил автора умолчать о многих событиях, которые должны были бы дать основание для других выводов. Несомненно, что так обстоит дело и для всего текста «Мемуаров» Ришелье. В силу этого нельзя пользоваться «Мемуарами» как источником для изложения событий. Они представляют огромный интерес в плане изучения замыслов кардинала, направленных на создание благоприятного для него общественного мнения.

К числу хорошо осведомленных мемуаристов следует отнести Поншартрена, государственного секретаря, т. е. члена правительства, ведавшего главным образом делами, связанными с гугенотами. Он оставил нам в своем дневнике краткие ценные записи о важнейших событиях придворной и политической жизни.[31] Но не следует упускать из виду, что, несмотря на точность сведений, этот дневник также умалчивает о многих важных событиях. Его записи приобретают большое значение только после привлечения дополнительных данных, без которых логическая связь фактов часто оказывается нарушенной. Взгляды Поншартрена — это взгляды правительства.

Иной тип мемуариста — Фонтене-Марейль, типичный придворный и военный дворянин.[32] Он не только заносил в свои мемуары ход событий, но и стремился их объяснить. С этой точки зрения его мемуары приобретают особый интерес. С детских лет вращаясь в придворной среде, Фонтене-Марейль до тонкости постиг смысл не только интриг, сплетавшихся кругом, но и политической борьбы. Не давая каких-либо широких обобщений, он всегда старается докопаться до причин тех или иных событий и явлений, фиксирует часто или свои суждения по какому-либо конкретному вопросу, или же сообщает разнообразные мнения и слухи. Зачастую к его характеристикам поведения тех или иных персонажей, в особенности грандов, нечего добавлять: настолько они выразительны и справедливы. Мемуары Фонтене-Марейля дают значительный материал для понимания общественного мнения эпохи, главным образом мнения придворного дворянства.

Мемуары маршала д'Эстре[33] воссоздают ход военных действий; автор занимал колеблющуюся линию, но в конце концов примкнул к вельможам.

К мемуарам вождя гугенотов герцога Рогана[34] следует относиться с большой осторожностью: тенденция замалчивания сказывается в них чрезвычайно ярко. Оправдание своей подчас агрессивной, подчас двуличной тактики по отношению к правительству дано Роганом в двойном преломлении: ненависти к герцогу Бульону как к политическому сопернику и ретроспективного взгляда на события 1610-х годов с точки зрения вождя, пережившего в конце 1620-х годов политическое крушение своей партии. Зато истинные причины поведения грандов, являвшихся для него то союзниками, то соперниками, разоблачены резко и правдиво. Сверка мемуаров Рогана с корреспонденцией Дюплесси-Морне вносит в них много исправлений.

Мемуары герцога Лафорса, Бриенна, Арно д'Андильи, Сувиньи, Понти[35] и других для изучаемого периода дают скудный материал.

Фактически мемуарами являются также и некоторые труды современников, хотя они и носят заглавие вроде Histoire, Tableau и т. д. Правда, в этих книгах личность авторов не выступает на первый план с такой резкостью, как это характерно для мемуаров, но все же их кругозор ограничен в основном событиями, им современными, а трактовка какой-либо темы автором такого рода «Истории» отличается от изложения мемуариста главным образом приведением текстов официальных документов (манифестов и т. п.), а также большей систематичностью рассказа. Из таких трудов наибольший интерес представляет произведение Легрена, придворного чиновника Марии Медичи, дающего для истории гражданских войн богатый и интересный материал, последовательно освещенный с точки зрения сторонника абсолютизма.[36]

Что касается достоверности сведений, имеющихся у своеобразного мемуариста Тальмана де Рео[37] (достоверность их ставится под вопрос вследствие ярко выраженного злоречия автора), то следует отметить, что почти все историки, страхуя себя указанием на это злоречие, все же тщательно подбирают и воспроизводят в своих трудах яркие и красочные черты, которыми полны его произведения. Недостоверность произведений Тальмана де Рео не столь уж велика; многие приводимые им факты подтверждаются другими источниками, а правильность или лживость его зарисовок подлежат критике уже иного порядка, чем обычная критика исторического источника; речь идет о воссоздании психологического облика исторических персонажей, в чем Тальман не имеет себе равных среди мемуаристов XVII в. Эти дополнительные черты должны быть увязаны с социальной характеристикой, которая необходима для обрисовки политической роли тех или иных деятелей.

Публицистика 1610-х годов[38] дает интересный материал для характеристики общественного мнения и для изучения аргументации борющихся партий. Почти полная свобода прессы, сопутствовавшая всем гражданским смутам (гражданские войны XVI в., Фронда), имела место и в годы малолетства Людовика XIII, когда все партии и группировки стремились использовать печать в своих интересах, прекрасно учитывая ее огромную агитационную силу и остроту ее «стрел, ранящих больнее шпаги».

Глава I.

Особенности первоначального накопления во Франции в XVI — начале XVII веков

  книгах и статьях по преимуществу французских историков собран обширный материал и высказаны интересные суждения о различных сторонах первоначального накопления во Франции в его начальной стадии. Разумеется, подробное и всестороннее исследование этого процесса остается делом будущего, требующим больших и координированных усилий многих ученых. Результаты такой работы будут представлять огромный интерес для углубленного рассмотрения жизни французского общества в эпоху, когда феодализм разлагался под напором повелительно вторгавшегося нового буржуазного экономического уклада.

Имеющийся ныне в распоряжении исследователей материал, при всей его неизбежной пестроте и неравномерности, все же позволяет наметить (хотя бы в общих чертах) присущие Франции особенности процесса первоначального накопления и выяснить важнейшие отличия французского «варианта» от классического английского типа, столь глубоко исследованного Марксом в знаменитой 24-й главе первого тома «Капитала». Важно отметить, что в этой же главе — частично в тексте, частично в примечаниях — содержатся хотя и сжатые, но важные и интересные замечания, касающиеся Франции, позволяющие до известной степени уяснить соображения Маркса о специфике французских явлений.

Как известно, Маркс определяет первоначальное накопление как исторический процесс отделения производителя от средств производства. Основу этого процесса составляет экспроприация крестьянства, причем во Франции, отмечает Маркс, она совершилась иным способом, чем в Англии.[39] На исследователя в первую очередь ложится задача выяснения конкретных форм обезземеления французского крестьянства.

Если ограничиться характеристикой типа хозяйства, то с первого взгляда может показаться, что XVI–XVII века не принесли французской деревне никаких значительных перемен. Такой точки зрения придерживаются и теперь некоторые французские историки.[40] Однако бесспорное длительное сохранение во Франции мелкокрестьянского хозяйства не должно заслонять от исследователя весьма важных явлений иного порядка. Принявшая широкие размеры продажа крестьянских участков, превращение значительной части крестьян из цензитариев в арендаторов, развитие срочной аренды (преимущественно испольной) и ее экономическая природа, основные причины этих процессов — вот круг тем, которые необходимо рассмотреть при изучении французской деревни в XVI в.

Огромная масса использованного историками документального материала рисует утрату земли беднейшими крестьянами почти во всех французских провинциях с теми или иными местными отличиями. В экономически передовых областях и вокруг больших городов этот процесс протекал наиболее интенсивно. Крупное землевладение буржуазии и нового дворянства возникло на основе скупки именно крестьянской земли, ибо церковные владения были неотчуждаемы, а дворянские фьефы представляли собой в то время по преимуществу не земельные массивы, а феодальные платежи, так как собственно господская земля (domaine proche или réserve) была в большинстве случаев ничтожных размеров.

Цифровых данных, даже примерных (таких, как для Англии), определяющих размах этого процесса, для Франции пока еще не существует. Однако ряд исследований, например книга Раво, показывает, что в результате долгого и кропотливого исследования архивного материала можно будет и для Франции XVI в. получить более или менее точные цифры. Трудно ответить и на вопрос о динамике этого процесса в XVI в. и о размерах, которые приняло обезземеление крестьянства к началу XVII в. Некоторые данные позволяют предположить, что скупка крестьянской земли значительно усилилась во второй половине XVI в. и особенно в самом конце века, когда крестьянству пришлось крайне туго. В мирное правление Генриха IV процесс этот как будто несколько приостановился. Более определенные суждения по данному вопросу пока что преждевременны.

Непосредственной причиной продажи крестьянской цензивы в подавляющем числе случаев была долговая несостоятельность крестьянина, ибо задолженность ростовщикам вовсе не оставалась всего лишь задолженностью. Ипотечные платежи и ренты представляли для кредитора интерес не столько сами по себе, сколько как средство для завладения землей. Как правило, крестьянин не мог выпутаться из долгов и рано или поздно неизбежно терял частично или полностью свою землю.

В XVI в. это явление приняло широкие размеры. По документам можно воочию увидеть процесс экспроприации задолжавшего, разоренного держателя — цензитария. Крестьянские участки (цензивы) продавались за долги, зачастую за бесценок. В конце XVI в., когда разорение крестьянства было особенно велико, достаточно было всего 2–9 лет, чтобы заимодавец мог полностью присвоить заложенную землю. Часты были случаи продажи цензив, когда у продавцов ничего уже не оставалось и покупатели оставляли им в пожизненное владение дома за ренту. Еще чаще случаи, когда, продавая цензиву, крестьянин не владел ни скотом, ни сельскохозяйственным инвентарем, и землевладелец сдавал ему в аренду его бывшую цензиву, снабженную целиком хозяйским скотом и орудиями.[41]

Юридической основой такого рода продаж было прочно укоренившееся с XIII–XIV вв. право лично свободного крестьянина распоряжаться своим земельным участком. Это право явилось результатом развития товарно-денежных отношений, втянувших и землю (дворянскую и крестьянскую) в орбиту своего воздействия, превративших ее в товар. Реализовать же свое право на залог и отчуждение цензивы крестьянин мог в силу того обстоятельства, что на эту цензиву всегда существовал усиленный спрос со стороны горожан. Крестьянскую землю скупали не дворяне и не церковь. Росту церковного землевладения давно был положен предел государственной властью, а дворянство, раздавая за ценз пустующие земли или последние остатки барской запашки (réserve), не стремилось к покупке цензив, не имея на это денег. За крестьянской землей уже с конца XV в. охотились только горожане.

Какие обстоятельства способствовали долговому закабалению беднейших слоев французского крестьянства и приводили в конечном счете к его экспроприации? В основе лежит социально-экономическая дифференциация крестьянства, усиливающаяся в эпоху развитых товарно-денежных отношений. Однако естественное течение этого глубинного процесса резко ускоряется в период первоначального накопления в результате воздействия различных факторов насильственного порядка. Прекрасно известен насильственный сгон английских крестьян. Во Франции, на наш взгляд,[42] таким фактором явились государственные налоги.

Несомненное для XIV–XV вв. ослабление сеньериального режима было с лихвой возмещено все растущим нажимом на крестьянство королевского фиска. Налоги росли с чрезвычайной быстротой начиная уже с XIV в Столетняя война, феодальная анархия конца XIV — начала XV вв., объединительная политика Людовика XI — все это было оплачено главным образом деньгами французского крестьянства. Оно вынесло на своих плечах тяготы разорительной войны, целиком прошедшей на французской территории, на него тяжелее всего обрушились бедствия бургундско-арманьякской междоусобицы, с него при Людовике XI драли буквально три шкуры. В самом начале правления этого короля, в 1465 г., посетивший Францию английский канцлер Фортескью с изумлением отметил чудовищную, по его мнению, тяжесть государственных налогов на крестьян, превосходившую сеньериальные платежи в 5 раз. «На каждый экю, что они платят сеньеру за свои держания… королю они уплачивают 5 экю. Поэтому они находятся в чрезвычайной бедности и нищете, хоть и живут в самом плодородном государстве во всем свете».[43] А ведь это было лишь начало правления Людовика XI! Через 15 лет, к 1480-м годам, одна лишь талья увеличилась более чем в 2 раза, не говоря о прочих налогах.[44] Можно сказать, что ни в одной из стран Европы не существовало в конце XV в. столь тяжелого для крестьян гнета государственных налоге». В XVI в. все эти явления были выражены еще ярче.

Французское объединенное феодальное государство, развивавшееся в государство абсолютное, зиждилось в основном на беспощадной эксплуатации феодально-зависимого крестьянства и уже стало его главным эксплуататором. В XVI в. налоги росли с ужасающей быстротой. Французский крестьянин с полным правом видел в сборщиках налогов и откупщиках своих главных врагов, и не случайно именно на них обрушивались возмущение и гнев народных масс в городах и в деревнях. Сеньериальные поборы естественно отодвигались на второй — план еще и потому, что они были стабильны и революция цен в несколько раз уменьшила их реальную стоимость, в то время как налоги непрестанно росли, и (притом взимались в жесткие сроки. Именно отсюда проистекала все растущая задолженность крестьянства, накладывание на цензиву ипотеки, невозможность выпутаться из долговой кабалы и, в конечном счете, утрата цензивы, обезземеление многих крестьян.

С момента продажи цензивы положение крестьянина резко менялось. Если он «раскрестьянивался» и покидал деревню, его ждала горькая доля бродяги или наемного рабочего. Если он оставался в деревне, то становился батраком (в XVI в. это еще сравнительно редкий случай) или, чаще всего, арендатором своей же бывшей (или иной) земли, уже не имея на нее никаких владельческих прав и полностью завися от условий арендного договора.

Усиленная продажа цензив не привела в XVI в. к полному исчезновению цензитариев. Они сохранились, насколько можно — судить, отнюдь не в малом количестве. Вычислить соотношение цензитариев и арендаторов крайне трудно, так как, помимо отсутствия для всей страны в целом нужных данных, необходимо учитывать и то обстоятельство, что очень многие цензитарии, владея крайне незначительными участками земли, являлись одновременно и арендаторами (главным образом испольщиками), приарендовывая землю у сеньеров и горожан. Бесспорно все же, что за счет сокращения числа цензитариев, продавших свои цензивы, значительно увеличилось число простых арендаторов (fermiers) и арендаторов-испольщиков (métayers). Многие из них были полностью обезземелены или же находились на грани экспроприации, владея лишь мелкими и мельчайшими участками. Следует подчеркнуть при этом, что арендуемая земля (если она была по своему происхождению цензивой) была отягощена цензом и другими невыкупаемыми феодальными поборами, как и участки, еще остававшиеся в наследственном владении цензитариев.

Наиболее характерной формой срочной аренды во Франции XVI в. была испольщина. Этот широко засвидетельствованный в науке факт Определяет направление, в котором следует вести исследование вопроса вообще.

Рассматривая систему испольщины с экономической точки зрения, Маркс определил ее как форму ренты, переходную к капиталистической, при которой капитал для ведения дела доставляется и землевладельцем, и арендатором, а продукт делится между ними в определенных пропорциях. Арендатор-испольщик, не будучи уже феодальным держателем, в то же время не является и настоящим капиталистическим фермером, а рента, получаемая землевладельцем, не имеет характера чисто феодальной ренты.[45] Для истории французских аграрных отношений в XVI в. и далее это определение Маркса имеет громадное значение, так как именно эта промежуточная ступень от ренты феодальной к ренте капиталистической получила во Франции в XVI–XVIII вв. широкое распространение. Как будет показано ниже, французская испольщина в ее наиболее распространенной форме уже в XVI в. целиком соответствует характеристике Маркса.

Оставив пока в стороне вопрос о формировании крупной земельной собственности у дворян буржуазного происхождения, рассмотрим (внутреннюю структуру их поместий, ибо это имеет прямое отношение к характеристике срочной аренды.

Земли горожан и новых дворян были в XVI в. двух типов в зависимости от величины. Одну группу составляли довольно значительные мызы (métairies) размером в 20–40 га, сформированные из нескольких, в разное время приобретенных участков, на которых уже не было их прежних владельцев. Такого типа мызы характерны для землевладения как очень богатых буржуа, накоплявших земли в течение многих лет, так и новых дворян буржуазного происхождения (в последнем случае разница заключалась лишь в том, что буржуа, в конечном итоге, превращался тем или иным путем в дворянина). В другую группу следует отнести земельные участки в 3–8 га, на которых в качестве арендаторов зачастую работали их прежние владельцы, вчерашние цензитарии. Трудно установить на основании имеющихся данных, где именно и в силу каких причин преобладал тот или иной тип хозяйства. Более мелкие участки представляли собой, по-видимому, еще незавершенную стадию в развитии землевладения горожан и были характерны в XVI в. для тех мест, где оно появилось сравнительно недавно,[46] в то время как крупные и средние мызы сосредоточивались преимущественно вблизи городских центров и имели уже известную давность.

Господствующей формой эксплуатации земли, независимо от величины участков, была срочная аренда. В начале XVI в. сроки аренды сильно колебались, а к концу столетия установились в пределах 5–9 лет, что давало возможность землевладельцам регулировать арендную плату в зависимости от роста цен. Последняя неуклонно росла и после стабилизации цен на рубеже XVII в. При простой аренде (ferme) землевладелец получал определенное количество зерна и других продуктов сельского хозяйства. Обычно эти платежи натурой составляли ⅔ арендной — платы, остальная треть уплачивалась деньгами. При испольной аренде, как правило, уплачивалась половина всех продуктов, но бывало и больше. По-видимому, оба вида аренды были распространены в XVI в. более или менее одинаково и определялись характером хозяйства. Простая аренда преобладала в зерновых районах, испольная — в тех местностях, где господствовало поликультурное хозяйство, т. е. где были распространены скотоводство, виноградарство, плодоводство, технические культуры и т. п.[47] Виноградники везде и всегда сдавались только в испольную аренду.[48]

[28] A.-J. Richelieu. Mémoires, рр. la Société de l'histoire de France, tt. I–III. Paris, 1907–1912.

[29] H. Hauser. Рецензия в «Revue historique», t. 142, 1923, p. 247–248.

[30] Richelieu, ук. соч., т. II, стр. 110–194.

[31] Лишь иногда он ошибается в датах на 2–3 дня. — Pontchartrain. Mémoires. Michaud et Poujoulat. Nouvelle collection de mémoires pour servir à l'histoire de France, 2 série, t. 5. Paris, 1837. (В дальнейшем: Coll. Michaud et Poujoulat).

[32] Fontenay-Mareuil. Mémoires (Coll. Michaud et Poujoulat, 2 série t. 5. Paris. 1837).

[33] D'Estrées. Mémoires, p.p. P. Bonneîon. Paris, 1910.

[34] H. Rohan. Mémoires (Coll. Michaud et Poujoulat, 2 série, t. 5. Paris, 1837).

[35] J. La Force. Mémoires authentiques, tt. I–IV. Paris, 1843; H.-A. de Loménie de Вrienne. Mémoires (Coll. Michaud et Poujoulat, 3 série, t. 3. Paris, 1838); R. Arnaud d'Andilly. Mémoires (Coll. Michaud et Poujoulat, 2 série, t. 9. Paris, 1837); Souvigny. Mémoires, pp. Contenson, t. I. Paris, 1906; L. Pоntis. Mémoires tColl. Michaud et Poujoulat, 2 série, t. 6. Paris, 1837).

[36] B. Legrain. Decade commençant l'histoire du roy Louis XIII. Paris, 1619. — Из других сочинений такого же типа можно отметить: J. В. Matthieu. Histoire de Louys XIII, pp. 1–166; в кн. «Histoire de Henry IV par Pierre Matthieu», t. II. Paris, 1631; Ruau. Le tableau de la régence de Blanche Marie de Médicis. Poitiers, 1615; P. Воitel. Histoire des choses plus mémorables de ce qui s'est passé en France depuis la mort de feu Henry le Grand, Lyon, 1618 (автор — приверженец герцога Heвера); D'Autreville. Inventaire général des affaires de France. Paris, 1620.

[37] G. Tallemant des Réaux. Historiettes, 2 édition, tt. 1–10. Paris, 1840.— Его произведение разбито на множество отдельных биографий и характеристик; это — материалы для неосуществленных мемуаров о регентстве Анны Австрийской. Будучи нанизаны на хронологический и сюжетный стержень, эти «историйки» превратились бы в типичные мемуары с многочисленными отступлениями биографического характера.

[38] Около 130 памфлетов 1610-х годов имеется в Публичной библиотеке им. Салтыкова-Щедрина и в библиотеке Ленинградского отделения Института истории АН СССР.

[39] К. Маркс. Капитал, т. I. М., 1955, стр. 727, конец примечания № 197, где речь идет о французском законодательстве о бедных XVI–XVII вв.

[40] G. Duby et R. Mandrou. Histoire de la civilisation française, t. I, p. 249.

[41] Много данных у Раво (ук. соч., стр. 62 и сл.) и почти во всех исследованиях по аграрному строю в XVI в.

[42] Прокаччи высказывает аналогичную точку зрения (G. Рrосассi, ук. соч., стр. 43).

[43] J. Fortescue. The governance of England. Ed. Plummer. Oxford, 1885, p. 114.

[44] R. Gandilhon. Politique économique de Louis XI. Paris, 1941, pp. 294–295. 

[45] К. Маркс. Капитал, т. III, стр. 815–816.

[46] P. Ravеаu, ук. соч., стр. 54 и сл.

[47] Это районирование типов аренды сохранилось в Пуату до начала XX в. (P. Raveau, ук. соч., стр. 158 и сл., 217). — В целом зависимость типа аренды от характера хозяйства сохранилась до наших дней. В современной Франции испольщина господствует в областях с поликультурным хозяйством, т. е. главным образом на юге, западе и в центре.

[48] P. Raveau, ук. соч., стр. 168, 194.