Франция в начале XVII века (1610–1620 гг.): читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Простая аренда была, как мы видели, тоже по преимуществу натуральной, что объясняется активным участием землевладельцев-буржуа и новых дворян в торговле сельскохозяйственными продуктами. Весь скот — и инвентарь принадлежали арендатору; землевладелец сдавал лишь землю.[49] На арендаторе лежала уплата всех феодальных поборов.[50] Есть данные, свидетельствующие, что средний доход землевладельца мог достигать 7 % от стоимости земли.[51] Интересно отметить, что в Пуату размер мыз, сдаваемых в простую аренду, был более или менее стабильным (около 20 га).[52]

При испольной аренде, когда землевладелец давал землю и половину скота и инвентаря, а испольщик — другую половину, все продукты, в том числе и приплод скота, делились пополам.[53] Феодальные поборы уплачивались поровну (иногда одним испольщиком[54]). Работала вся семья испольщика, на уборочные работы нанимались 2–3 поденщика.[55] Доход землевладельца достигал 9–12 % на вложенный капитал.

По своему положению испольщики мало чем отличались от простых арендаторов. Те и другие не составляли различных категорий крестьянства, ибо, как мы видели, тип аренды определялся главным образом типом хозяйства (зернового или поликультурного). В документах они в равной степени называются землепашцами с быками (laboureur à boeuf),[56] ибо их главное достояние составлял скот.[57] Арендаторов и испольщиков роднил между собой также и преимущественно натуральный характер арендных платежей. Расслоение в их среде шло главным образом по линии размеров и устойчивости их хозяйства. Из среды как простых арендаторов, так и испольщиков постоянно выделялись совершенно разорившиеся земледельцы, отрывавшиеся от земли и покидавшие деревню. В единичных случаях кое-кто из обоих слоев арендаторов «выбивался в люди» и приобщался к крестьянской верхушке.

Рассмотренные явления не оставляют сомнений в том, что какая-то часть французского крестьянства уже в XVI в. утратила свою землю и, покинув деревню, превратилась в наемных рабочих мануфактур или в бродяг. Из их проданных цензив и были образованы более или менее крупные мызы буржуа и новых дворян. Другая, несравненно большая часть крестьян оставалась в деревне или в качестве арендаторов, уже начисто лишенных своих держаний, или в качестве малоземельных цензитариев, приарендовывавших землю, или же, наконец, в качестве цензитариев, хозяйничавших только на своих держаниях и уплачивавших сеньеру незначительный ценз.

Таким образом, тот факт, что во Франции сохранилось преобладание мелкого крестьянского хозяйства и капиталистические фермы были в XVI в. редчайшим исключением, никак не может быть истолкован в том смысле, что французскому мужику удалось полностью сохранить свою землю. Ее сохранила лишь часть крестьянства. Французская форма экспроприации имела следствием очень тяжелую форму эксплуатации, сочетавшую феодальные приемы с переходными к капиталистическим, что в соединении с громадными государственными налогами приводило хозяйство французских крестьян к истощению, вызывая в них неугасавший дух возмущения и революционного протеста против самих основ существовавшего строя. Все это создавало для широких масс французского крестьянства такие условия, при которых зачастую делалось невозможным существование — при помощи только лишь сельскохозяйственного труда. В связи с этим вполне закономерно широкое развитие во Франции XVI в. рассеянной мануфактуры, изготовлявшей предметы широкого потребления (сукна, шерстяные ткани, полотна, холст, кожи и т. д.). Для малоземельного и безземельного крестьянина работа на скупщика-мануфактуриста была порой главным или даже единственным средством к жизни. В силу этого дешевые рабочие руки для развивающейся капиталистической мануфактуры длительное время существовали во Франции более всего в деревне.

В заключение следует особо подчеркнуть, что новые элементы в аграрных отношениях во Франции определились уже в XVI в. Два следующих века не прибавили к ним качественно ничего нового. Все, что появилось во Франции в XVI в., в XVII–XVIII вв. развилось вширь и вглубь. Даже крупная денежная аренда и захват общинных земель встречались изредка в XVI в. Поэтому именно XVI в. явился переломным веком в развитии аграрных отношений во Франции и с полным правом должен именоваться первым этапом первоначального накопления в этой стране.

Развитие аграрных отношений во Франции в XVI — начале XVII вв. в силу относительной слабости капитализма в этой стране[58] не могло привести к массовой экспроприации крестьянства. Процесс первоначального накопления во Франции носил половинчатый, компромиссный характер; новые формы эксплуатации не столько разрушали старые, сколько сочетались с ними. Темпы экспроприации сельского населения были сравнительно с английскими замедленными и вялыми. Тем не менее экспроприация имела место, создавая многочисленные кадры рабочих рассеянной мануфактуры и сравнительно немногочисленные кадры рабочих мануфактуры централизованной. Тем самым сложились в общем благоприятные условия для длительного существования мелкого крестьянского хозяйства, исключающего широкое развитие чисто капиталистической аренды. Но нужно отметить, что этот характерный для Франции путь разложения феодализма в сельском хозяйстве, совершавшийся, подспудно, под гнетом феодальных пережитков, интересен еще и тем, что он является гораздо более типичным, чем классически ясный и быстрый путь развития капитализма в Англии. Англия была не правилом, а исключением. Характерно, что почти весь европейский континент послужил ареной не для быстрого, как в Англии, а для длительного и трудного вызревания буржуазных отношений в аграрном строе. В силу этого индивидуальные отличия в процессе первоначального накопления многих европейских стран ближе подходят (особенно на первых стадиях) к французскому типу, нежели к английскому. Лишь в Англии благодаря развитию овцеводства совершилось быстрое «вступление капитала в земледелие как самостоятельной и ведущей силы».[59] Во всех прочих странах таких благоприятных условий для этого не создалось.

Законодательство о бродягах и нищих появилось «во Франции несколько позже, чем в Англии, но все же задолго до начала гражданских — войн XVI это служит лучшим доказательством, что не одна лишь междоусобица породила разорение и нищенство и что главной причиной появления множества бродяг и нищих был процесс первоначального накопления, начавшийся еще в первой половине XVI в.

При Франциске I были изданы в 1533 (для Лангедока[60]), — в 1545 и 1547 гг. (для всей страны) первые эдикты о бедных, предписывавшие местным властям содержать их за счет «добровольной» милостыни сограждан, которую, как это явствует из последующих законов, приходилось собирать в принудительном порядке.

В том же 1547 г. Генрих II был вынужден признать бесполезность мероприятий своего отца. Количество бродяг в столице и других городах неимоверно возросло, так как туда со всех сторон стекались нищие; специальные поборы и налоги на их содержание (taille et collecte particulière), собираемые даже в утроенном против прежнего размере, оказывались недостаточными. Эдикт 1547 г. предписывал оказывать помощь и призрение в госпиталях и больницах (maladreries et Hôtels-Dieu) только больным, увечным и нетрудоспособным беднякам. Все здоровые и трудоспособные нищие были обязаны работать на специально для того организованных общественных работах. Закон категорически запрещал нищенствовать. За его нарушение мужчинам полагалась ссылка на галеры, женщины наказывались плетьми у позорного столба. Городские власти обязаны были не допускать в городах скопления бездомных бродяг, прибывавших из других местностей. Во всех областях страны каждый приход (iparoisse) обязан был обеспечить содержание своих местных нищих за счет специальных сборов с населения.[61]

Однако и этот эдикт разделил судьбу предыдущих. Через 4 года, в 1551 г., появился новый закон о бедных, в котором правительство снова было вынуждено признать бессилие своих мероприятий. В эдикте было сказано, что, несмотря на принудительные общественные работы, на которые бродяг отправляли, сковывая их попарно цепями, несмотря на приказ, предписывавший всем здоровым нищим немедленно покинуть Париж и другие города под страхом галер и плетей, нищенство приняло неслыханные до того размеры. Король предписывал неукоснительное взимание с обеспеченных горожан специального налога на бедных под контролем парламента.[62]

В 1554 г. был учрежден госпиталь для нищих детей,[63] а в 1561 г. издан специальный эдикт об упорядочении администрации в госпиталях для бедных и о борьбе с хищениями денег, «поступавших на их содержание.[64] Но, судя опять-таки по последующим законам, эта борьба с казнокрадством не имела ни малейшего успеха, и призреваемые в — госпиталях влачили жалкое голодное существование.

Таким образом, правительство было бессильно не только ликвидировать нищенство, но даже изыскать какие-либо действенные меры по борьбе с ним. Так было — в годы, предшествовавшие гражданским войнам. Когда же началась междоусобица и ко всем тяготам первоначального накопления добавила ужасы насилий, грабежей и разбоя, количество — нищих и бездомных бродяг возросло еще больше. В этих условиях власти стремились главным образом к тому, чтобы не допустить бродяжничества и скопления больших масс нищих в городах, где они легко смыкались, с плебейским населением и участвовали., в восстаниях. Муленский ордонанс 1566 г. предписывал: «Приказываем, чтобы нищие в каждом городе, бурге или деревне находились бы на содержании того города, бурга или деревни, откуда они родом и где они проживали; и не должны они бродяжничать и просить милостыню, кроме как в своих родных местах. А для сего все жители должны способствовать прокормлению этих нищих в зависимости от своих средств и при посредстве мэров, эшевенов, консулов и церковных старост. В случае если означенные нищие должны будут для излечения болезней отправиться в города или пригороды, где имеются госпитали и больницы, они должны запастись удостоверениями от вышеуказанных властей».[65] Тем самым этот закон санкционировал пауперизм, так как не препятствовал нищенствовать в «родных местах», запрещая лишь покидать их. Государство перекладывало попечение о нищих на местные власти. А те, насколько можно судить по действиям магистрата Пуатье, следовали примеру, показанному центральной властью. Постановления городского совета Пуатье от 1567 и 1578 гг. предписывали под угрозой плетей принудительный труд и разрешали насильственную вербовку рабочей силы.[66]

Эдикт Генриха III, изданный в 1586 г., т. е. в период назревания народных восстаний в городах Лиги, констатировал страшный наплыв нищих в Париж и другие города и требовал усиленного сбора средств для помощи больным беднякам и организации общественных работ для трудоспособных.[67] Cнова и снова правительство предписывало местным властям изыскать способы для борьбы с социальным злом, угрожавшим имуществу и жизни обеспеченных классов.

В мирные годы правления Генриха IV (1598–1610) количество нищих и бродяг несколько сократилось. Внутренний и внешний мир принес истерзанной междоусобицей стране большое облегчение. Началось восстановление, сельского хозяйства, снова распахивались запустевшие земли. Ремесла и мануфактуры стали оправляться от упадка. Но это была краткая передышка, которая к тому же не могла пресечь зло в самом корне, так как процесс экспроприации крестьян и мелких ремесленников продолжался. Поэтому Генриху IV пришлось повторить мероприятия своих предшественников; он субсидировал госпитали для больных нищих и обязал города организовать принудительные работы для трудоспособных. После его смерти вновь возросла безработица и увеличилась нищета в городах и селах. В августе 1612 г. правительство Марии Медичи издало указ против «бродяжничества трудоспособных нищих». В преамбуле говорилось, что, несмотря на все старания властей, «злонравие нищих так велико, что они предпочитают бродяжничать и шататься по городам, а не трудиться, зарабатывая себе на хлеб. Они злоупотребляют набожностью и милосердием состоятельных людей, которые оказывают им такую щедрую милостыню, что она дает им возможность жить без труда и забот. Поэтому вполне трудоспособные нищие самовольно скопляются в городах и заполняют улицы, церкви и другие общественные места».[68] Это «объяснение» причины нищенства весьма знаменательно. В XVI в. в законах неустанно повторялось, что на содержание даже больных нищих не хватает никакой милостыни. Теперь, в начале XVII в., оказалось, что излишне щедрая благотворительность способствует якобы привольной жизни бродяг! Лицемерие королевского распоряжения имело целью повлиять на общественное мнение для определенных надобностей. Предприниматели зарились на бесплатный труд; поэтому законодатели предписывали запереть всех имеющихся в столице трудоспособных нищих в особые помещения и заставить их работать. Местные власти должны были последовать этому примеру по всей стране. Статут работного дома, приложенный к королевскому указу в качестве некоего типового. проекта, ярко рисует тюремный режим и жестокую эксплуатацию в этих работных домах. Помещения разделялись на три части: для мужчин (таковыми считались все лица мужского пола с 8-летнего возраста), для женщин и детей (мальчики лишь до 8 лет), для инвалидов и больных. Все они должны были безвыходно находиться в отведенных для них помещениях, имели холщовую одежду на лето и грубошерстную на зиму. Кормить их предписывалось «самым скудным образом» (le plus austèrement que faire se pourra). Мужчины должны были молоть зерно на ручных мельницах, варить пиво, пилить доски, измельчать цемент и выполнять другие тяжелые работы (ouvrages pénibles). Женщинам и детям предписывалось прясть, вязать грубые чулки, изготовлять пуговицы и те изделия, производство которых не являлось цеховой монополией. Рабочий день в работных домах для всех заключенных (enfermés) продолжался зимой 13 часов, летом 14 часов. Впрочем, администрации предоставлялось право укорачивать или удлинять его по своему усмотрению. Работа сдавалась ежедневно, за невыполнение урока полагалось наказание. На каждые 20 человек назначался надсмотрщик из числа самих заключенных.

В Париже было устроено пять таких «госпиталей»; в одном из них насчитывалось до 5 тыс. нищих. В работных домах Лиона нищие работали главным образом для шелковых мануфактур, разматывая шелк. Никакой оплаты за труд они не получали. «Злонравие» этих несчастных не позволяло им оценить в должной мере оказываемое им благодеяние. Несмотря на проповеди и «увещевания», они работали плохо и стремились лишь к побегу. Эти работные дома пользовались в народе дурной славой, и отношение к ним было крайне — враждебным.[69] С полным на то правом народ считал заключение в работные дома худшим, чем в тюрьму.

Очевидно, это последнее обстоятельство было главной причиной того совета, который преподал королю такой практичный человек, как Монкретьен. В своей книге, вышедшей в 1615 г., т. е. через три года после издания указа о работных домах, Монкретьен старался обратить главное внимание короля на работные дома не для взрослых, а для детей. Он даже прямо выразил свое удивление, что при издании указа королю не присоветовали этой полезной меры. Ссылаясь на поучительный и успешный пример Голландии (в его глазах, образцовой страны во всех отношениях), Монкретьен предлагал организовать дома призрения для нищих детей обоего пола, держать их там — взаперти с самого малого возраста и обучать ремеслу, чтобы они работали» под надзором в особых мастерских, изготовляя пряжу, шерстяные ткани, полотна, белье и т. д. Изолированные от сношений с внешним миром (особая одежда сразу выдала бы их при побеге), дети должны были вырасти безгласными и покорными. По достижении возраста им предоставлялось право выбора супруга из числа таких же заключенных; дальнейшая работа должна была протекать уже в других мастерских, для взрослых. Монкретьен не сомневался, что среди мануфактуристов нашлось бы немало охотников содержать эти дома и даже организовать особую компанию на предмет эксплуатации детского труда.[70] Эта идея для изучаемого нами периода осталась лишь проектом, но позже она была реализована: были открыты ковровая и другие мастерские, в которых работали дети.

Сравнивая французские законы о нищих с английскими, следует отметить, что поскольку во Франции сохранились благотворительные учреждения католической церкви (ликвидированные английской реформацией), то некоторая помощь больным и увечным нищим, а также старикам и детям все же оказывалась. Но, разумеется, она была ничтожной и ни в какой мере не соответствовала огромным размерам социального зла. Применявшаяся в Англии смертная казнь за бродяжничество была заменена во Франции каторгой на галерах, так как правительству эта мера наказания была выгодной. В XVI в. на средиземноморских галерах начал применяться труд каторжников и надо было заботиться о пополнении их контингента. В остальном же английское и французское законодательство о нищих очень схожи. Те же налоги в пользу бедных, те же старания локализировать бедняков в пределах приходов, те же работные дома с каторжным режимом.

Во время гражданских войн XVI в. бродяжничество приняло колоссальные размеры; города были переполнены нищими, а леса, горы и болота скрывали шайки грабителей и бродяг. Никакие, даже усиленные, полицейские меры, никакие террористические законы, щедро сулившие кнут, клеймение железом и каторгу за нищенство, не могли привести к ликвидации этого социального зла. Мемуары и художественная литература XVI — начала XVII вв. красочно изображают скопление нищих в городах, их страшные язвы и голодные лица, а также описывают те опасности, которые ожидали по ночам одиноких прохожих в темных улицах и закоулках.

В эпоху первоначального накопления, когда система капиталистического производства еще не успела сложиться, дисциплина наемного труда, равно как и само принуждение к наемному труду, требует применения внеэкономического, непосредственного насилия. «Нарождающейся буржуазии, — пишет Маркс, — нужна государственная власть, и она действительно применяет государственную власть, чтобы регулировать, заработную плату, т. е. принудительно удерживать ее в границах, благоприятствующих выколачиванию прибавочной стоимости, чтобы удлинять рабочий день и таким образом удерживать самого рабочего в нормальной зависимости от капитала. В этом существенный момент так называемого первоначального накопления».[71]

Маркс указывает, что законодательство о наемном труде всегда было неизменно враждебно рабочему классу. Он констатирует полное сходство этих законов в Англии и во Франции. В Англии законодательство с целью «регулирования» заработной платы началось со статута о рабочих 1349 г., изданного при Эдуарде III. «Во Франции, — пишет Маркс, — ему соответствует ордонанс 1350 г., изданный от имени короля Жана. Английское и французское законодательства развиваются параллельно и по содержанию своему тождественны».[72]

Ордонанс 1350 г.,[73] изданный сразу же после эпидемии чумы, устанавливал максимум заработной платы для сельских и городских рабочих. Она могла быть лишь на треть выше оплаты, существовавшей до эпидемии. Превышение этого максимума запрещалось даже по добровольному соглашению обеих сторон. За нарушение полагалась в первый раз тюрьма, во второй — наказание плетьми у позорного столба и клеймение железом. Закон предписывал принудительный наем на работу в виноградниках, а за отказ от работы грозил такими же наказаниями. Прочим сельскохозяйственным рабочим запрещался самовольный уход от хозяев. Условия всех ранее заключенных договоров должны были быть переведены на предписанную законом оплату.[74]

Во время революции цен в XVI в., протекавшей во Франции особенно бурно, буржуазия была заинтересована в регулировании государством заработной платы рабочих, которую она стремилась удержать на максимально низком уровне. При непрерывном росте цен на продукты питания и на различные ремесленные и мануфактурные изделия стабильная или почти стабильная оплата означала для рабочих ее непрерывное понижение. Отсюда повсеместные и упорные жалобы и требования рабочих повысить оплату труда. Отражая в данном случае интересы предпринимателей, правительство считало, что главной причиной общего удорожания жизни является не что иное, как именно повышение заработной платы, и объявляло требования рабочих попытками нарушить общественный порядок. Ордонанс 1544 г. указывал на «незаконные» усилия рабочих и мелкого люда добиться повышения оплаты за труд и предписывал им наниматься за прежнюю плату. Но все же в 1550-х годах заработная плата оказалась на 20–30 % выше, чем в начале века.[75] Правда, это повышение было чисто номинальным, так как за этот же период цены возросли не меньше чем вдвое. Следовательно, предприниматели получили крупные барыши.

В 1560-х годах, когда последовал новый невиданный раньше рост цен и начались народные восстания в городах, правительству и буржуазии пришлось отказаться от принципа стабильного максимума заработной платы. По ордонансу 1567 г. в городах были созданы специальные комиссии из муниципальных властей, цеховых мастеров и предпринимателей, которые должны были регулировать цены и зарплату в зависимости от местных условий. Разумеется, рабочие не получили доступа в эти комиссии. На их требование об удвоении заработной платы (отметим, что даже эта мера не дала бы реального уравнения с зарплатой начала XVI в.) власти ответили лишь ее незначительным повышением. При этом недовольным, которые осмелились бы требовать больше, грозили штрафы и тюрьма.

Но рост цен продолжался, а вместе с ним поднималась и волна народного возмущения. Рабочие лионских типографий провели в 1571 г. организованную стачку, в которой проявили исключительное упорство и добились некоторых уступок. После нее правительство отняло у комиссий (т. е. у предпринимателей) дарованное им право регулировать зарплату и передало эти функции местным судам как своим наиболее надежным агентам. Рабочим по-прежнему было запрещено требовать повышения зарплаты. В 1577 г. был издан закон, упорядочивавший эти меры; цены и тарифы зарплаты надлежало устанавливать по определенным районам и ни в коем случае не повышать объявленного максимума.[76]

Во время анархии 1580–1590-х годов разруха, голод и безработица достигли огромных размеров, и никакое, даже узко местное, таксирование цен не могло поспеть за их бешеным ростом. В начале XVII в. цены стабилизировались, и вопрос о регулировании зарплаты потерял ту исключительную остроту, которую он имел в XVI в. Максимум зарплаты был установлен на сравнительно долгий срок, разумеется, к выгоде предпринимателей. При Генрихе IV в крупных мануфактурах капиталистический способ производства значительно окреп, и государство предоставило мануфактуристам полную власть над рабочими. Впрочем, методы внеэкономического насилия еще. продолжали действовать. В крупных мануфактурах царила строжайшая казарменная дисциплина; рабочие жили в особых помещениях, работали под постоянным надзором специальных надсмотрщиков. На рудниках редко когда отсутствовали такие внушительные символы безграничной власти хозяев, как дыбы, позорные столбы и виселицы. Во всем своем длинном трактате Монкретьен нигде не проронил ни одной жалобы на высокую оплату труда — лучшее доказательство, что в его время (т. е. в 1610-х годах) у мануфактуристов не было оснований для таких жалоб.

Кроме законов о регулировании зарплаты, буржуазия требовала от правительства также и мер по борьбе с рабочими союзами. Последние возникли еще в XV в. в форме братств (confréries) и тайных союзов (compagnonnages). В XVI в. они получили широчайшее распространение и явились действенной формой организации подмастерьев и рабочих в их борьбе с мастерами и предпринимателями. Впервые сила этих организаций воочию обнаружилась во время стачек рабочих лионских и парижских типографий в 1539 г. Поэтому в ордонанс, изданный в августе того же года в Виллер-Котре (он был посвящен исключительно формам судопроизводства), было вставлено в самый конец несколько пунктов, доставивших этому закону громкую известность. В параграфах 185–192 правительство запрещало «все братства рабочих и цеховых ремесленников во всем королевстве»; все имущество этих союзов должно было быть сдано в определенный срок местным властям. Закон запрещал любые сборища (congrégations ou assemblées grandes ou petites) под страхом ареста и конфискации имущества.[77]

Вслед за этим ордонансом последовали другие (в 1541, 1642, 1544 гг.), в которых стачки именовались «мятежами и бунтами, вредоносными для общественного блага». Все крупные ордонансы XVI в. (Орлеанский, 1560 г.; Муленский, 1566 г.; Блуасский, 1579 г.; эдикт 1588 г.) повторили категорическое запрещение стачек и тайных рабочих союзов. Но устраиваемые предпринимателями локауты не преследовались нисколько. Подчас распоряжения местных властей бывали еще строже, чем общегосударственные законы: так, например, в Дижоне в 1618 г. за участие в тайном рабочем союзе полагалась смертная казнь.[78] Государство прилагало всю мощь своего аппарата принуждения для уничтожения организаций рабочих и приведения последних к полной покорности. Однако этот желанный для абсолютного государства и буржуазии идеал остался недосягаемым. Рабочие и ремесленники отвечали на жестокий полицейский режим стачками и — восстаниями, постепенно выковывавшими в их среде классовое революционное сознание.

Четвертый параграф 24-й главы первого тома «Капитала» носит заглавие: «Генезис капиталистических фермеров». Сравнить содержащийся в нем материал по Англии с течением процесса первоначального накопления во Франции в интересующий нас период, т. e. в XVI — начале XVII вв., невозможно, так как в то время параллельного хода развития не было. Во Франции господствовала мелкокрестьянская аренда, развившаяся в буржуазном и новодворянском землевладении и отягощенная феодальными платежами. Новые землевладельцы обходились без капиталистических фермеров; в лучшем случае они имели дело с арендаторами (по большей части испольщиками), применявшими также и наемный труд; но и в этой форме такие арендаторы не были еще настоящими земледельческими капиталистами.

Тем не менее появление внутреннего рынка и развитие внешней торговли оказывали значительное воздействие на французское сельское хозяйство, но главным образом в сфере обращения. Широко развилась торговля сельскохозяйственными продуктами, что в общей обстановке эпохи первоначального накопления способствовало концентрации денежных средств в руках буржуазии. Однако первые признаки проникновения капитализма в земледелие приходятся во Франции лишь на конец XVII — начало XVIII вв. (и то в наиболее развитых областях), а в целом об этом явлении можно говорить лишь начиная с середины XVIII в.

[49] Там же, стр. 175, 180.

[50] Напомним, что они уплачивались сеньеру. Землевладелец получал их лишь в том случае, если сам становился сеньером, т. е. если покупал фьеф, от которого зависела сдаваемая в аренду земля. Соотношение арендной платы и ценза в условиях революции цен очень хорошо видно из данных, приводимых у Раво: денежное выражение одних только платежей зерном за аренду некоей фермы в 20 га возросло за 1540–1625 годы с 23 до 82 ливров, в то время как неизменный ценз равнялся всего 3 су 8 денье (P. Raveau, ук. соч., стр. 182–183).

[51] Там же, стр. 189.

[52] Там же, стр. 182. — В других провинциях он бывал и меньше: 8–10 га (H. Sée. Histoire économique de la France, t. I. Paris, 1939, p. 129).

[53] P. Raveau, ук. соч., стр. 171, 196 и сл.

[54] Главным образом в тех случаях, когда землевладелец был одновременно и сеньером.

[55] P. Raveau, ук. соч., стр. 197, 220.

[56] Там же, стр. 217–219.

[57] В крупных мызах поголовье овец доходило до сотни голов и больше.

[58] Развитие капиталистических арендаторов «зависит от общего развития капиталистического производства вне пределов сельского хозяйства» (курсив мой — А.Л.). (К. Маркс. Капитал, т. III, стр. 812).

[59] К. Маркс. Капитал, т. III, стр. 814.

[60] Cl. Dévie et J. Vaissète. Histoire de Languedoc, t. XI. Toulouse, 1889, p. 243.

[61] Isambert. Recueil général des anciennes lois françaises, t. XIII. Paris, s. a., p. 23 и сл.

[62] Isambert, ук. соч., стр. 262 и сл.

[63] Там же, стр. 390.

[64] Там же, т. XIV, стр. 105.

[65] Isambеrt, ук. соч., т. XIV, стр. 209.

[66] Р. Воissоnnadе. Le socialisme d'État. Paris, 1927, p. 61.

[67] Isambеrt, ук. соч., т. XIV, стр. 600–601.

[68] Isambеrt, ук. соч., т. XVI, стр. 28.

[69] P. Воissоnnadе, ук. соч., стр. 213.

[70] A. Montchrétien. Traité de l'économie politique. Paris, 1889, pp. 103–105.

[71] К. Маркс. Капитал, т. I, стр. 741.

[72] К. Маркс. Капитал, т. I, стр. 742.

[73] Его первые параграфы посвящены перечислению жестоких мероприятий, направленных против нищих и бродяг. Закон запрещает нищенствовать; виновные наказываются в первый раз тюрьмой, во второй раз — плетьми у позорного столба, в третий — клеймением железом.

[74] Isambеrt, ук. соч., т. IV, стр. 577–607.

[75] P. Boissonnade, ук. соч., стр. 140–141.

[76] Р. Воissоnnadе, ук. соч., стр. 142–143.

[77] Isambеrt, ук. соч., т. XII, стр. 638.

[78] Р. Воissоnnadе, ук. соч., стр. 305.