Франция в начале XVII века (1610–1620 гг.): читать книгу онлайн полностью и бесплатно

«Люди мантии» в изучаемый нами период уже завоевали городские муниципалитеты. Городской патрициат, замкнувшийся в XVI в. в тесную олигархию, заполнил быстро растущий местный судейский, административный и финансовый аппарат королевской власти и соединил, таким образом, в руках одной сплоченной группы всю полноту муниципальной и делегированной на местах королевской власти. Но «люди мантии» достигли этой победы лишь в результате долгой и упорной борьбы с городским купечеством и городской демократией, образовывавшими подчас единый фронт против своего общего врага.

Политический вес среднего чиновничества был значительным, поскольку его члены были командирами во всем местном провинциальном королевском аппарате и проводниками воли правительства на местах. Однако этот политический вес обусловливался Главным образом тесной связью местного среднего чиновничества с провинциальными парламентами, т. е. с настоящими хозяевами в провинциях.[168]

Высшее чиновничество состояло из членов так называемых «верховных судов» (cours souveraines), в число которых входили как столичные, так и провинциальные парламенты, счетные палаты, палаты косвенных сборов, казначейство. Финансовое ведомство было менее замкнуто, имело в своем составе многих откупщиков, и термином «grande robe» означались по преимуществу высшие судебные корпорации, а также аппарат Королевского совета. В политическом отношении между последним и парламентами, особенно Парижским, существовал немалый разрыв, однако в классовом отношении члены их составляли одну группу.

Огромный политический вес высшего чиновничества заставляет обратить на него особое внимание.

Высшее чиновничество к концу XVI в. превратилось, особенно в Париже и в крупнейших городах, в замкнутую касту. Будучи уже давно дворянским по своим должностям, оно в течение XVI в. прочно одворянилось благодаря земле и полностью оторвалось в экономическом плане от буржуазии, образовав новую группировку внутри господствующего дворянского класса.

Весь высший бюрократический аппарат французской монархии XVI — начала XVII вв. был заполнен представителями чиновного дворянства. В период правления Генриха IV и Королевский совет оказался состоящим исключительно из советников «в мантиях» (de robe longue). Государственные секретари, являвшиеся в течение XVI в. лишь исполнителями, превратились в начале XVII в. в нечто вроде министров и отчасти разделили между собой различные функции центрального управления. Все послы при иностранных государствах тоже принадлежали к чиновному дворянству, т. е. и дипломатический корпус составлял его монополию. Многие важнейшие и прибыльнейшие церковные должности попали в его же руки, равно как и некоторые придворные и военные должности. Следует еще подчеркнуть, что высшее чиновничество юридически не входило в третье сословие и в Генеральных штатах не участвовало. В пору своего возвышения в XVI в. оно образовывало особое (исчезнувшее затем в XVII в.) «четвертое сословие». В пору же своего могущества, с начала XVII в., оно ставило себя — как эманацию государственной власти — выше всех сословий. Палата третьего сословия на Генеральных штатах 1614 г. фактически была заполнена представителями среднего провинциального чиновничества, а не верхов сословия и не буржуазии.

Политическая роль парламентов (Парижского и провинциальных) была огромна. Они являлись наиболее надежными и лояльными орудиями королевской власти в деле консолидации централизованного государства. Они возглавляли мощный аппарат принуждения абсолютной монархии в эпоху обострения классовых противоречий и ожесточенной классовой борьбы и междоусобиц. В феодально-абсолютистской Франции начала XVII в. заполненные чиновным дворянством парламенты представляли собой органы дворянского государства, охранявшие его устои и направлявшие острие его господства против всего зависимого и эксплуатируемого населения. Вместе с армией и церковью они обеспечивали классовую диктатуру дворянства.

Однако парламенты, особенно Парижский, претендовали на определенный контроль над королевской властью и осуществляли его при помощи права регистрации указов[169] и права ремонстраций,[170] которые они присвоили себе в начале XVI в.,[171] в золотую пору своего могущества в провинциях. Упорное осуществление этих прав парламентами фактически привело к тому, что в начале XVII в. французский король не мог без их разрешения провести взимание нового налога или увеличение старого, т. е. не мог бесконтрольно взимать налоги с населения.[172] Правда, он мог лично явиться в Парижский парламент и в присутствии главы государства на заседании lit de justice решения диктовались королем. Но реально король должен был всегда считаться с мнением парламентов по всем существенным вопросам. Трения между ним и парламентами были неизбежны, но они не разрывали союза королевской власти с верхами чиновничества, а лишь временно ослабляли его. Если Генриху IV и удавалось часто сламывать сопротивление своих «верховных судов», то иногда и он оказывался вынужденным пойти на уступки, как, например, в вопросе о фискальных эдиктах 1609 г.

Таким образом, единственный контроль над действиями абсолютного монарха осуществлялся парламентами. Уже одно это обстоятельство демонстрирует масштаб политического веса верхов чиновного дворянства Франции в изучаемый период и ярко подчеркивает его классовую природу.

Политическая программа чиновного дворянства в начале XVII в. в основном совпадала с программой абсолютной монархии. Все слои нового дворянства, как чисто землевладельческие, так и чиновные, были классовой опорой французского абсолютизма, его наиболее надежными пособниками. Свою власть, могущество и богатство они получили, отвоевав их от феодальной аристократии и родовитого дворянства, в результате развития абсолютизма и благодаря ему. Новое дворянство, особенно чиновное, само было порождением эпохи первоначального накопления, эпохи усиленного роста централизации. В нем была воплощена власть и мощь абсолютистского государства. Высшее чиновничество осуществляло все судейские, административные и полицейские функции; прочие звенья бюрократического аппарата были лишь исполнителями его решений.

Парламенты протестовали против попыток феодальной аристократии отвоевать себе обратно политическое господство. Возглавляя широкое движение за внутренний мир и укрепление центральной власти, против возрождения феодальной анархии, они тесно смыкались с торгово-промышленной буржуазией и резко расходились с реакционными кругами — феодальной аристократией и родовитым дворянством. В этом выражалась их прогрессивная роль в абсолютистском государстве. Они были мощным оплотом классового господства этого государства, охранявшего феодальные основы эксплуатации зависимого крестьянства и нарождавшиеся капиталистические формы эксплуатации. Поэтому насущнейшей задачей парламентов было поддержание «спокойствия» в стране, т. е. борьба с народными движениями.

Однако у чиновного дворянства были и некоторые расхождения с абсолютной властью. Эти расхождения намечались уже в XVI в., а в начале XVII в. стали более заметны. Чиновное дворянство имело свои сословные и даже кастовые интересы, которые правительством попирались. Выступая против неугодных ему мер правительства, чиновное дворянство, защищая по сути свои кастовые интересы, должно было в известной мере маскировать их демагогическими лозунгами борьбы за народное благо.

Кастовые интересы чиновничества выражались в твердой собственности на должности и в монополии на исполнительную власть в государстве. Обе стороны дела были теснейшим образом связаны между собой: монопольное владение ключевыми позициями в королевском аппарате обеспечивало и монопольную власть. Почему же крепнущий абсолютизм начинал тяготиться слишком придирчивой опекой своих «верховных судов», так верно, казалось бы, ему служивших?

Объективный ход экономического развития страны вел к усилению в ней буржуазных элементов, к росту капиталистических отношений, требовавших все большей и большей централизации. В XVI в. парламенты были самыми надежными орудиями в борьбе за превращение феодальных княжеств в провинции централизованного государства. Это была первая стадия централизации, которая к началу XVII в. была уже в основном закончена. Следующей, более высокой стадией должно было стать объединение отдельных провинций в единообразное во всех своих частях государство, т. е. унификация экономики и административно-судейско-финансовой системы как результат ликвидации вольностей и привилегий отдельных частей королевства. Эта стадия централизации была осуществлена полностью только в конце XVIII в. буржуазной революцией, но при Ришелье и Людовике XIV было заложено ее основание.

Парламенты были той формой бюрократического аппарата, которая соответствовала первой стадии централизации. Но они плохо годились для последующей стадии как по природе своей власти, покоившейся на собственности на должности, так и по социальной природе своих членов, сраставшихся с феодальным аристократическим землевладением. Став в XVI в. полными хозяевами в провинциях, они хотели остановиться на достигнутом и не двигаться далее. Они боролись с народными восстаниями, с одной стороны, и с феодальной реакцией — с другой, но не для того, чтобы осуществлять дальнейшую централизацию страны, а для сохранения уже достигнутого положения, которое казалось им идеальным. Французская монархия, ограниченная властью парламентов, была в их глазах наисовершенной государственной формой.

Парламенты были ревностными защитниками провинциальных вольностей и налоговых привилегий. Но при Генрихе IV и во время последующей смуты усилия королевской власти были направлены главным образом на укрепление своего положения в центре. Лишь при Ришелье дело дошло и до провинций. Поэтому сопротивление парламентов в начале XVII в. было незначительным и отступало на задний план по сравнению с их положительной ролью в борьбе с феодальной анархией за сильную власть абсолютного монарха. Когда эта цель сказалась достигнутой, разногласия между абсолютизмом и парламентами неизбежно должны были обостриться.

Что же заставляло парламенты бороться с возрастанием налогового гнета и защищать налоговые привилегии провинций? В этой борьбе они были очень последовательны, и на этом зиждилась их популярность как в среде буржуазии, так, и в широких народных массах. Налоговые привилегии многих провинций были основой, на которой покоилось их полунезависимое положение в системе французской монархии, а на это положение, в свою очередь, опирались провинциальные парламенты как подлинные правители провинций. Следует учесть, что всякое распоряжение королевской власти вносилось в парламентские регистры лишь с теми изменениями, которые соответствовали местным привилегиям, и только тогда приобретало законную силу. Что касается Парижского парламента, то для него борьба за власть началась раньше, чем для парламентов провинциальных, так как еще до того, как на местах обосновались интенданты, в столице, в Королевском совете появились государственные секретари — министры (точнее, почти министры), которые совместно с аппаратом Королевского совета[173] «узурпировали», по мнению Парижского парламента, значительную долю его функций,[174] а в чисто политических делах все меньше и меньше считались с его мнением. Поэтому в действиях и актах столичного парламента борьба с фискальными указами правительства была главной козырной картой в борьбе за восстановление прежнего объема его власти.

В борьбе против повышения налогов члены парламентов защищали и свои собственные материальные интересы. Страшная тяжесть государственных налогов во Франции отражалась на всех слоях населения. Разумеется, разница между положением народа, доведенного налоговым гнетом до нищеты, и положением ущемляемых в своих доходах чиновников была колоссальной. Тем не менее, от повышения налогов страдали все слои дворянства:[175] повышение налогов сокращало его долю в феодальной ренте, а народные восстания угрожали жизни и имуществу дворян в первую голову. Чиновное дворянство ничего не выигрывало от повышения налогов и по линии своих должностей. Жалованье их не увеличивалось, в то время как платежи с должностей росли,[176] а создание множества лишних должностей ущемляло интересы чиновников в дележе таксированных поборов (épices). По убеждению привилегированных классов, от повышения налогов выигрывали только откупщики и финансисты, что было справедливо в том отношении, что последние действительно скандально наживались от предоставляемых правительству займов, сопровождавшихся неизбежным усилением налогового гнета.

В начале XVII в. главной заботой парламентов было укрепление права на должности, т. е. сохранение полетты, которая была удобна для всего чиновничества в целом. В силу этого основным пунктом трений между парламентами и правительством был вопрос о продлении полетты, так как все слои общества (кроме чиновников) настойчиво требовали ее отмены.

Политическая программа чиновного дворянства в исследуемый период совпадала в основных пунктах с требованиями торгово-промышленной буржуазии: укрепление королевской власти, решительная борьба с феодальной знатью, твердая внешняя политика и т. д. По вопросу о налогах их позиция также была общей. Но буржуазия требовала отмены полетты, чего чиновники боялись больше всего. Ко многим же прочим требованиям буржуазии, как, например, о введении единой системы мер и весов, ликвидации внутренних таможенных барьеров, усилении протекционизма и т. п., чиновное дворянство относилось равнодушно, а к требованию удешевления суда и убыстрения судебного процесса — отрицательно.

К народу эта правящая верхушка дворянского класса относилась как к людям, обязанным трудиться и беспрекословно повиноваться властям. За фразами о «благе народа», которыми сопровождались прения в парламентах по поводу новых налогов, крылись своекорыстные интересы чиновничества. Парламенты, да и вообще все чиновничество, не упускали случая использовать недовольство масс в своих интересах. Так же, как феодальная знать и родовитое дворянство, чиновники пользовались всякой возможностью, чтобы указать правительству на бедность и нищету народа, но не для того, чтобы изыскать какие-либо действенные меры для его облегчения, а с целью добиться удовлетворения своих интересов.

Огромная разница между верхами и низами католического духовенства, между князьями церкви, крупнейшими феодальными владыками, и мелкими сельскими и городскими священниками, близкими к народным массам, характерна для всего средневековья. Духовное сословие, из-за целибата себя не воспроизводившее, вербовалось вследствие этого из разных классов населения. Сложная иерархия галликанской церкви отражала в начале XVII в. в своеобразном преломлении социальную структуру всего французского общества.

Прелаты галликанской церкви — архиепископы, епископы, аббаты богатейших монастырей — вербовались из среды феодальной знати и высшего чиновничества. Точнее, большинство этих должностей находилось в прочном владении немногих влиятельнейших семей. Еще в XV — начале XVI вв. они почти монопольно принадлежали знатным аристократическим родам, но начиная с середины XVI в., в связи с ростом политической роли высшего чиновничества, многие прибыльные и важные из крупных церковных бенефициев перешли в семьи чиновного дворянства и замещались их младшими членами. Возьмем для примера группу прелатов, окружавших в начале XVII в. кардинала Дюперрона, вождя французского епископата. Среди них — епископ анжерский Шарль Мирон (из семьи президента Парижского парламента), епископ бовесский Рене Потье (из семьи государственных секретарей), епископ орлеанский Габриель де Лобеспин (также из семьи государственных секретарей) и т. д. и т. п. По мере своего одворянивания высшее чиновничество захватывало себе позиции и в армии и в церкви, усваивая традиционно дворянское распределение карьеры между членами своих семейств: старший сын обычно наследовал должность отца, прочие становились военными, придворными и прелатами. На долю родовитого провинциального дворянства оставались преимущественно второстепенные аббатства и малодоходные епископства.

Провинциальное и столичное чиновное дворянство прочно завладело богатыми местами каноников в кафедральных капитулах и аббатов в городских монастырях, а также богатыми городскими приходами. Некогда эти церковные бенефиции были достоянием купечества; оттеснив его на второй план, городской патрициат и чиновники получили добрую долю богатств городского духовенства.

Масса сельских и городских священников происходила из небогатых горожан и крестьян.

Во владении бенефициями царила неофициальная продажность и наследственность. Многие бенефиции передавались от одного члена семьи к другому, а при некоторых обстоятельствах (например, при отсутствии взрослых мужчин) могли числиться за детьми и даже за женщинами. В таких случаях обязанности духовного лица выполнял временный заместитель, которому выплачивалось скромное вознаграждение, в то время как доходы с бенефиция шли в семью.[178] Король не мог замещать эти места по своему выбору и лишь санкционировал назначение предложенного ему кандидата. В других случаях, когда дело касалось бенефициев «королевского назначения» (de la nomination du roi), наследственность выражалась обычно в том, что духовное лицо испрашивало себе совладельца (обычно племянника) еще при жизни, а после его смерти совладелец наследовал должность.

Продажность церковных мест заключалась в том, что те из них, которые прочно держались в той или иной семье, выходили из ее рук лишь путем продажи постороннему лицу, причем денежная сделка носила частный характер, но для утверждения нового владельца требовалась королевская санкция. В общем, продажность и наследственность церковных должностей (равно как военных и придворных) остановились на той стадии, на которой должности бюрократического аппарата находились в конце XV в., т. е. до открытой легализации государством частных сделок между их владельцами. Поэтому король сохранил несколько больше власти в их замещении.

Множество сельских кюре назначались не епископами, а местными дворянами и знатью. Обычно сеньер фьефа располагал церковными местами на подвластной ему территории и в значительной степени распоряжался доходами с них.

Получение доходов с церковных бенефициев чрезвычайно резко отделялось от выполнения обязанностей духовных лиц, настолько резко, что владельцами бенефициев могли быть даже гугеноты (например, Сюлли). В силу этого в руках отдельных лиц сосредоточивалось иногда множество церковных должностей, и они физически не могли выполнять связанные с этими синекурами обязанности (например, Ришелье). Верхи господствующего класса прочно завладели огромными богатствами католической церкви и распоряжались ими, как любым другим своим достоянием; их примеру следовали другие слои дворянства. Поступления с церковных бенефициев были в их глазах всего лишь особым видом доходов — и только.

Экономическим базисом французской католической церкви были ее громадные земельные владения, а также взимавшаяся со всего крестьянства десятина, которая лишь в незначительной части расходовалась на содержание приходского причта, ибо львиная доля поступала собственнику должности или владельцу фьефа. Методы эксплуатации церковных поместий отличались особой консервативностью. Большинство крепостных сохранилось именно на церковных землях. Крестьяне — держатели церковной земли, выкупившие свое крепостное состояние в XII–XIII вв., уплачивали за свои участки очень высокий шампар (взимавшаяся натурой часть урожая), наложенный на них при выкупе личной несвободы. Позднее, в XIV в., когда сильно развились терражи (разновидность шампара), самые тяжелые из них появились опять-таки на церковных землях. Барщина, натуральные и денежные поборы — все виды, феодальной ренты сочетались в эксплуатации крепостного и феодально-зависимого крестьянства, державшего церковную землю. Революция цен не имела для церковных крестьян такого облегчающего действия, как для прочих, так как денежная рента в их повинностях не играла значительной роли;.первое место занимал натуральный оброк (шампар или терраж). Кроме того, церковь держала свои земли более цепко, чем светские сеньеры. Право «мертвой руки» на церковные земли в значительной степени сохранило в целости земельное богатство церкви даже в эпоху разорения родовитого дворянства. Принудительные продажи земель, на которые пошло духовенство в середине XVI в. под давлением правительства, сократили его земельный фонд не в такой степени, чтобы можно было говорить о разорении французской церкви. Значительно острее стоял вопрос о церковном землевладении на Юге, в Беарне и в гугенотских областях, где многие церковные латифундии оказались в руках местного дворянства и буржуазии, не желавших расставаться с ними. Там вокруг этого вопроса велась ожесточенная борьба.

[168] Речь идет о коренной политической и сословной связи. Разногласий же иного порядка между ними было множество.

[169] Не зарегистрированные в местных парламентах королевские указы не могли быть в начале XVII в. приведены в действие в данной провинции.

[170] Т. е. предъявления королю своих возражений по тем или иным вопросам.

[171] Точнее, в XVI в. стали широко и настойчиво применять эти права.

[172] Речь шла только о новых налогах, т. е. контролю парламентов подлежала лишь часть взимаемых налогов. Но как раз с 1570-х годов решающее значение-в государственном бюджете составили именно новые налоги и новые надбавки к старым налогам.

[173] Этот аппарат состоял из корпорации королевских секретарей (secrétaires du rоу) и из докладчиков (maîtres des requêtes) Королевского совета. Интенданты вербовались преимущественно из числа последних.

[174] «Узурпация» судебных функций выражалась в том, что так называемый «Grand Conseil», т. е. судебная палата Королевского совета, стал в начале XVII в. высшим апелляционным судом, лишив Парижский парламент этого качества.

[175] Разница между методами эксплуатации в данном случае роли не играла, так как арендаторы также платили налоги.

[176] Речь идет о различных принудительных займах.

[178] Типична в этом отношении биография Ришелье.