Франция в начале XVII века (1610–1620 гг.): читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Этот процесс одворянивания верхних слоев чиновничества был постепенным и длительным и базировался на двух основных явлениях: продажности и наследственности должностей, с одной стороны, и на скупке дворянских земель — с другой. Продажность должностей была мощным основанием, на котором покоилось все чиновничество, от его высших звеньев вплоть до самых низших; благодаря этому облегчался и ускорялся процесс перехода буржуазии в дворянство. Скупка же дворянских земель имела место только в высших и отчасти в средних слоях чиновничества.

Почти с самого своего появления чиновничество распалось на группы соответственно роли в бюрократическом аппарате. Чиновники главных центральных (а с XV в. и провинциальных) органов образовали высший слой (grande robe); за ними следовали советники других королевских судов (moyenne robe). Прочие должности во всех звеньях аппарата занимало мелкое чиновничество (petite robe). Разница между представителями крайних слоев была огромна. Что могло быть общего — в экономическом, социальном и политическом планах — между судейским приставом в глухой провинции или в столичном мелком суде и первым президентом верховного суда всей страны, Парижского парламента? Тем не менее в период, когда протекал процесс одворянивания верхов чиновничества, сложилась и окрепла система продажности и наследственности должностей, объединявшая всех чиновников (что, однако, не ликвидировало указанного ниже классового расслоения в их среде). Поэтому при рассмотрении чиновничества систему продажности должностей следует поставить во главу угла. Она составляла одну из характернейших черт французского абсолютизма. Кроме тою, для изучаемого периода она имела особо важное значение, став в начале XVII в. одним из злободневных вопросов политической жизни Франции.

Уже в XV в. и особенно в XVI в. аппарат, центральный и местный, обнаружил стремление к чрезмерному разбуханию, к увеличению числа должностей сверх реальной потребности. Что же именно сообщало должностям такую привлекательность?

Жалованье чиновников, как правило, было невелико, но всевозможные дополнительные доходы, связанные с отправлением должности (например, épices в судах, т. е. таксированные поборы за оформление любого акта), достигали очень больших сумм и давали высокий процент на вложенные в должность деньги.[154]

Итак, в первую очередь должности являлись выгодной эксплуатацией денежных накоплений. Но не одна эта причина вызывала усиленный и длительный (почти до конца XVII в.) отлив капиталов из торговли и промышленности в эту непроизводительную сферу. Должности, в особенности высшие, ценились за связанные с ними налоговые привилегии. Они давали их владельцам дворянское звание и освобождали от основного прямого налога, — тальи (при условии, что чиновники «жили по-дворянски») и от многих косвенных налогов. Сумма этих налоговых привилегий скоро стала превосходить для крупного чиновничества даже аналогичные привилегии родовитого дворянства. Именно в силу этою чиновничество потеряло в конце XV в. право совмещать владение должностями с торговлей и ремеслом. Факт весьма знаменательный, ибо он означал начало отрыва чиновничества, преимущественно высшего, от родной почвы и переход его на положение привилегированного дворянства. Аноблирование по земле завершило этот процесс.

При Людовике XI продажность и наследственность, фактически широко распространенные, не были признаны официально. Положение изменилось при Франциске I, который в поисках денежных средств учредил в 1523 г. специальный финансовый орган Bureau des parties casuelles[155] («открыл лавочку для продажи нового товара»)[156] и сосредоточил в нем поступления всех поборов с должностей. Были установлены правила продажи и наследования должностей. Передача становилась возможной лишь при условии жизни передающего еще в течение 40 дней после оформления передачи. Эта так называемая «оговорка (clause) о 40 днях» была выгодна для короля, так как при всех случаях неожиданной смерти должности возвращались в казну, которая продавала их сызнова. Казна же продавала и вновь создаваемые должности. Таким образом, король обратил в свою пользу доходы от продажи новых должностей, а введением «оговорки о 40 днях» ограничил возможности передач должностей. Одновременно эти меры означали и легализацию торговли должностными вообще.

«Оговорка о 40 днях» была для чиновников очень стеснительна. Непредвиденные и несчастные случаи оставляли семью без должности, т. е. без соответствующей суммы денег, ухудшали условия владения должностью, уменьшали ее ценность. Чиновничество неуклонно стремилось освободиться от этой «оговорки». Оно находило возможности для этого в постоянной финансовой нужде правительства. Король продавал освобождение от «оговорки» в индивидуальном порядке, но за большую сумму. В итоге этих мероприятий король использовал в финансовом отношении широко распространенную практику продажи и наследственности должностей и в известной мере ущемлял надежность вложенных в должности денег; полное же владение ими он предоставлял в форме специальной королевской «милости», к тому же весьма для него прибыльной. Разумеется, эта мера носила не только финансовый характер, но была и политически важной. «Оговорка» была в руках королей самой действенной мерой, мешавшей чиновникам распоряжаться должностями как фамильным достоянием (patrimoine) совершенно бесконтрольно.

Эта, сравнительно твердая, линия правительства не могла быть выдержана, начиная с середины XVI в., в условиях политического кризиса. Но нельзя видеть в многочисленных уступках последних Валуа только средство пополнить всегда пустующую казну. В обстановке смуты надо было теснее привязать к трону всю армию чиновников. В 1586 г. Генрих III собрался было сделать наследственными без всяких ограничений все должности без исключения, однако за огромную цену (при условии уплаты в казну половины их стоимости). Несмотря на то, что эдикт прошел регистрацию в парламенте и в счетной палате, он не был издан. Шаг этот был слишком опасен для королевской власти и грозил вызвать возмущение многочисленных врагов чиновничества. Отделение высшего, влиятельного чиновничества от буржуазии обострило ее протесты, так как пёред ней закрывались двери в привилегированные корпорации. Это было одной из причин, толкнувших недовольных в Лигу. При помощи своих знатных покровителей они стремились свергнуть чиновников-роялистов и занять их места.[157]

Не менее сильно звучали протесты родовитого дворянства. Они не были еще столь резки, как в начале XVII в., так как в основном дворянство сохраняло за собой в ту пору придворные и военные должности и часть церковных бенефициев, но ему благодаря высоким ценам становились уже вовсе недоступны судебные и финансовые должности, которыми оно отнюдь не пренебрегало.

Понятна поэтому борьба сословий вокруг вопроса о должностях на Генеральных штатах 1560, 1576 и 1588 гг.

В 1580-х годах на местах, явочным порядком, распространилась полная наследственность без всяких ограничений. В обстановке гражданской войны чрезвычайно сократились поступления в казну при оформлении передач. Все это было на руку чиновничеству.

Но у этой медали была и оборотная сторона. Углубление смуты и успехи Лиги ставили чиновников в тяжелое положение. Лигеры-буржуа узурпировали их права, функции и доходы, лигеры-дворяне с особенным удовольствием опустошали их фьефы; изгнания, конфискации имущества, ненависть народных масс — все это обрушивалось на чиновничество и подогревало его роялизм. Старое, коренное чиновничество, особенно высшее, активно стремилось к распаду Лиги и к усилению Генриха IV, занимая одно из ведущих мест среди прочих сторонников короля.[158] Его успехи как нельзя лучше отвечали их чаяниям в этом плане. Но все увеличивавшаяся забота Генриха IV и о пополнении пустой казны и об укреплении своего авторитета скоро пришла в столкновение с процветавшей полной собственностью на должности. Началась своеобразная война. Сперва королевские эдикты просто не выполнялись: верховные суды не желали считаться с требованием соблюдать «оговорку о 40 днях». Но король упорствовал. Особенно серьезно он принялся за ущемление интересов чиновничества после собрания нотаблей в 1596 г. В январе следующего года он предписал неуклонно выполнять «оговорку о 40 днях».

Эти мероприятия означали не только возвращение к прежнему, т. е. более сложному и отяготительному для чиновников, порядку наследования и передачи должностей, но в первую очередь снижение рыночной стоимости должностей, так как любая неустойчивость, колебавшая их надежность, отражалась на ценах. Вложенные в должности деньги обладали вследствие этого способностью увеличиваться или уменьшаться, что вело к спекуляциям и мошенничествам.

В ответ на королевские эдикты чиновники стали действовать методом тихой сапы. Они были неистощимы в изобретении различных уловок, направленных на обход правил. Круговая порука в чиновничьей среде обеспечивала успех большинству их махинаций. К ним прибегали даже такие чиновные тузы, как президенты парламентов. Доходы казны падали. В отдаленных провинциях наследники вступали в должности без королевских грамот, и корпорации их принимали (на что не имели права). Несмотря на все усилия, король явно был в проигрыше. Чиновниками овладевало недовольство, что было совсем некстати в связи с народными движениями первых годов XVII в. и заговором Бирона. Они осаждали короля с всевозможными проектами, особенно настаивая на полной отмене «оговорки о 40 днях».[159]

В результате всего этого в 1604 г. был издан эдикт о ежегодном поборе с чиновников (так называемый droit annuel), вскоре получившем название «полетты» по имени его первого откупщика, финансиста Поле.[160] Полетта представляла собой в тех условиях удачную форму политического компромисса между королем и чиновничеством.

Суть нового порядка заключалась в том, что, уплачивая в начале каждого года ^_1/60 часть от официальной оценки должности, чиновник волен был в течение этого года оформить передачу кому угодно и когда угодно, хоть на смертном одре. Официальная оценка должности была несколько ниже рыночных цен 1604 г., так что взнос для чиновников не был обременителен. Отдача на откуп должна была повысить доход казны, так как откупщик был заинтересован в строжайшем контроле над передачами должностей и в изыскании всех средств для лучшего поступления денег. Откупная цена вдвое превышала доход до введения полетты и достигала более миллиона ливров.

Полетта имела огромный успех. Ежегодно с первых дней января у контор откупщика выстраивались длинные очереди чиновников, желавших поскорее внести следуемые деньги. Дело было не только в дешевизне и удобстве нового порядка. Быстро стали сказываться и все прочие выгоды полетты для чиновников. Она укрепила не столько наследственность; должностей, сколько надежность вложенных в них денег. Она не только не сократила торговлю должностями (что должно было бы произойти, если бы они в результате полной наследственности перестали выходить из круга семей), но, наоборот, способствовала расцвету этой торговли.[161] Должности благодаря полетте приобрели, наконец, полную и гарантированную прочность, точнее не сами должности, как таковые, но вложенные в них деньги. Отсюда быстрый и значительный рост цен на должности, еще более стимулировавшийся сравнительно сдержанной политикой Генриха IV в отношении создания новых должностей. Отсюда цепкая привязанность чиновничества к этой максимально удобной для него форме гарантии на вложенные в должности деньги. Отсюда озлобленные протесты всех, кому полетта стала мешать больше прежнего, т. е. родовитого дворянства и буржуазии.

Выгоды короны заключались (помимо больших поступлений в казну) не только в благодарности чиновничества и, следовательно, его политической лояльности, но и в некоторых ограничениях, введенных в указ. Во-первых, из полетты были изъяты должности парламентских президентов, королевских прокуроров и адвокатов (gens du rоу), высшие должности в бальяжах и в полиции; на эти должности король назначал сам.[162] Во-вторых (говоря об «эдикте», установившем полетту, мы допускаем условность, так как на деле полетта была опубликована лишь в форме декларации Королевского совета, и длительность ее была определена 6 годами, на срок откупа), «милости» короля был придан сугубо временный и условный характер. За эту условность полетты правительство крепко держалось и использовало ее как мощное орудие воздействия на чиновничество.[163]

В конце 1611 г., т. е. после смерти Генриха IV, при оформлении нового, тоже шестилетнего откупа, правительство намеревалось несколько изменить условия: даже при условии уплаты полетты «оговорка о 40 днях» уничтожалась только при передаче должности сыну или зятю. Кроме того, король оставлял за собой право распоряжаться любой должностью, независимо от того, уплачивалась ли за нее полетта или нет, гарантируя владельцу оплату ее вдвое по сравнению с официальной оценкой. Так как рыночная цена должностей за 7 лет выросла втрое и даже вчетверо, такая операция была бы для чиновников разорительной. Число изъятых из полетты полицейских должностей было увеличено, но в нее зато были включены главные провинциальные чиновники.

Смысл этих изменений увидеть нетрудно — это стремление ограничить продажность, а также надежность должностей (т. е. снизить на них цены), получив, кроме того, в распоряжение короля желательное количество должностей по дешевой. цене. Несомненно, что этот проект был связан с тревожившим правительство поведением родовитого дворянства, которое именно к началу 1612 г. стало усиленно концентрироваться вокруг грандов. Правительство не прочь было пойти на риск частичного ущемления интересов чиновничества, но при этом обеспечивало себе особую благодарность провинциальных главных чиновников в бальяжах. Ведь именно провинциальное родовитое дворянство концентрировалось вокруг знати. Попытка эта не удалась. Верховные суды, лишь только до них дошли слухи о новом проекте, начали протестовать. Борьба длилась около полугода. Королева и канцлер долго категорически отказывали чиновникам во всех претензиях, причем угрожали через 6 лет вовсе отменить полетту. Но в конце марта 1612 г. были даны прежние условия откупа: давление «всей массы чиновничества, возглавляемого парламентом, оказалось сильнее прочих соображений. Возможно, что как и впоследствии, дело не обошлось без угроз со стороны чиновников, а общая обстановка заставляла особо ценить роялизм парламента.

Таким образом, в начале XVII в. завершился в основном процесс присвоения должностей в собственность по праву покупки, но с некоторыми ограничениями. Чаяния самого чиновничества всех рангов шли еще дальше и воплощались в полной собственности или, на худой конец, в «вечной», незыблемой полетте. Однако эти мечты противоречили интересам абсолютистского государства и вызывали яростное сопротивление родовитого дворянства и негодование буржуазии. Совокупность этих обстоятельств позволила Генриху IV не только умерить аппетиты чиновничества, но и придать полетте временный, т. е. условный характер. Но сама по себе, по своей сути, полетта представляла собой значительную уступку королевской власти интересам чиновничества, укрепляла его права на должности, поднимала рыночную их иену. Должности превратились в своего рода товар, имевший хождение на рынке подобно всякому другому, товар, подверженный колебаниям рыночных цен в результате изменений в спросе и предложении и т. п. Откупщики скупали должности оптом (особенно в момент создания королевскими эдиктами новых должностей), затем перепродавали их в розницу. Можно было иметь половину и даже четверть должности и отправлять ее совокупно с компаньонами, но можно было одновременно владеть несколькими должностями, передавая их отправление своим уполномоченным. Количество мест в королевском аппарате достигло устрашающих размеров и в несколько раз превосходило реальную потребность. В провинциальных учреждениях и в финансовом ведомстве уже в начале XVII в. было по нескольку чиновников на одну должность (по 2–3, иногда по 4), отправлявших ее поочередно по годам, полугодиям или кварталам. Так как не жалованье составляло главный доход с должности, а разнообразные таксированные поборы, то в результате каждому из совладельцев выпадала на долю лишь соответствующая часть. Дележ этот был вынужденным, так как непрошенные компаньоны появлялись не по воле самого чиновника, но в результате королевского эдикта, создававшего эти двойные, тройные и т. д. места. Зачастую, чтобы избавиться от непрошенных компаньонов и, следовательно, от хронического уменьшения своих доходов, чиновник сам покупал эти новые должности, дробившие его собственную. Таким образом, раскошеливаясь еще раз, он зато оберегал свои будущие доходы, а жалованье по новой должности представляло собой проценты на вложенный в нее капитал. Благодаря такой практике можно было, например, быть советником президиального суда в течение лишь 9 месяцев в году, получая при этом жалованье c трех должностей и ¾ всех следуемых поборов (épices).[164] Естественно, что такое чрезмерное увеличение числа должностей вызывало протесты самого же чиновничества, непрерывно ущемляемого все новыми и новыми изобретениями королевского фиска.

Выпуск новых должностей и всевозможные поборы с уже существующих представляли собой, по сути дела, бесконечную серию государственных бессрочных займов,[165] значительная часть которых (увеличение доходов фиска от старых должностей) носила принудительный характер.

Десятки миллионов ливров перекачивались из кошельков городской и деревенской буржуазии в бездонную пропасть королевского фиска в уплату за лишние, мешавшие нормальному функционированию аппарата, должности не только потому, что такое вложение денег обеспечивало известный доход, но главным образом в погоне за разнообразными налоговыми привилегиями, которые способствовали длительному отливу накоплений буржуазии в непроизводительную сферу и истощали буржуазию, открывая значительной ее части возможность приобщения к господствующему дворянскому классу.

В этой своей форме государственный долг ложился на плечи трудового народа не менее непосредственно, чем в форме откупов. Почти всякое создание новых должностей или новые поборы со старых сопровождались всевозможными «добавками», «временными надбавками» и т. п.[166] к прямым и косвенным налогам, т. е. вызывали увеличение налогового бремени. Не одно лишь финансовое ведомство, но весь бюрократический аппарат Франции всеми способами выжимал на потребу абсолютистского государства и ради своей наживы трудовые гроши эксплуатируемых масс. Народ страдал и от насилий откупщиков, этих тузов ростовщического капитала, к содействию которых в выколачивании налогов прибегало правительство, отдавая им на разорение целые провинции, и от бесчисленной армии крупных, мелких и даже мельчайших чиновников — кредиторов государства.

Поэтому вопрос о продажности должностей вообще и вопрос о полетте в частности был чрезвычайно сложен и важен для правительства не только с точки зрения финансов, но и в политическом отношении. Понятно так же, как остро воспринималась чиновничеством всякая попытка ущемления его материальных интересов и политических прав. В этом были заинтересованы все чиновники. Собственность на должности (т. е. на вложенный в них капитал), гарантированная в удобной форме — в полетте — составляла базу самого существования французского чиновничества.

Но этим пунктом и ограничивалась общность его интересов в целом.

К концу XVI в. чиновничество расслоилось настолько резко, что в социальном отношении нельзя характеризовать его как нечто единое.

Мелкое чиновничество все время пополнялось из рядов средней и мелкой городской и сельской буржуазии и зачастую в нее же и возвращалось. Чем дороже становились все сколько бы то ни было значительные должности, тем меньше могли они быть доступны мелкой чиновной сошке. К тому же мелкие должности сами по себе не являлись (в целом) препятствием к буржуазным занятиям. Поэтому многочисленное мелкое чиновничество в массе своей оставалось буржуазным, ибо даже втягивание части его в сферу ростовщичества или превращение в рантье ничего не меняло в его классовой природе. Лишь особо удачливым счастливцам открывался доступ в более высокие круги. Интересно отметить в плане социальной психологии, что любой, даже мелкий чинуша (robin) ощущал себя более значительной персоной, чем нечиновные люди окружавшего его маленького социального мирка; в известной мере он опирался на авторитет того королевского учреждения, членом которого (пусть даже последним по рангу) являлся. Но собственного политического веса мелкое чиновничество иметь не могло.

Иное дело — среднее чиновничество. Масштабы его социального мира охватывали уже любой средний французский город, где находилось зачастую не одно королевское учреждение. Корпорации местного чиновничества (messieurs du bailliage, messieurs du siège présidial, messieurs des finances и т. д.) в лице их президентов и советников были самыми важными лицами в городе. Каковы бы ни были их распри между собой, на защиту своих прав и привилегий они выступали всегда сплоченными рядами. Во многих случаях они имели дворянское звание, т. е. изъятие от налогов, и не имели права заниматься ремеслом и торговлей.

Состав среднего чиновничества был в начале XVII в. текучим. Остерегаясь умножать количество должностей в верховных судах (что приводило к бесчисленным протестам с их стороны и осложняло регистрацию эдиктов), правительство при создании новых должностей отыгрывалось преимущественно на средних провинциальных учреждениях. Каждый выпуск новых должностей разом вливал в провинциальные суды порой до десятка новых членов, главным образом из числа сыновей местного купечества. Это был основной способ, при помощи которого нажитые в буржуазной деятельности капиталы из нее, уходили.[167] Однако важнейшие должности в местном аппарате преимущественно передавались по наследству и редко выходили за пределы узкого круга нескольких семей. Их владельцы были одновременно и землевладельцами и к своему имени присовокупляли титул seigneur de…, что означало владение дворянскими сеньериями. Таким образом, эта чиновная верхушка средних городов уже была одворянена, главным, образом по владению сеньериями.

[154] Вот пример из XVII в., но примерно такое же соотношение существовало и раньше. Знаменитый Корнель получал за две свои адвокатские должности 320 ливров ежегодного жалованья, a épices давали ему 900 ливров в год. Сумма его дохода с должностей равнялась 20 процентам их стоимости: они были проданы в 1650 г. за 6 тыс. ливров (R. Mousnier, La vénalité des offices sous Henri IV et Louis XIII. Rouen, 1945, p. 433).

[155] Точнее сказать, была создана должность специального казначея для сбора этих сумм, и лишь позднее сформировалось целое бюро.

[156] Ch. Loyseau. Cinq livres du droit des offices. Paris, 1610, kh. 3, гл. I (цит. y R. Mousnier, ук. соч., стр. 21).

[157] По славам современника, почти все новоиспеченные чиновники-лигеры «получили свои должности при помощи тех, кто были главными заводилами», т. е. от главарей Лиги (R. Mousnier, ук. соч.; стр. 65).

[158] Этот процесс изложен для Бургундии в кн. H. Drouot. Mayenne et la Bourgogne, tt. 1–2, Paris, 1937.

[159] Очень любопытен один из них, принадлежавший адвокату Лешасье: Discours de rendre les offices héréditaires et patrimoniaux tenus en fief du ray (J. Lechassier. Oeuvres. Paris, 1649, pp. 233–239). — Автор предлагает отдать все должности в полную собственность и взимать при их наследовании или продаже те же сборы, что и с земель. Эта мера, по его мнению, хороша тем, что помимо крупных финансовых выгод еще больше привяжет к трону владельцев должностей, которые будут ревностнее трудиться над укреплением государства, так как это сохранит должности их детям. В этом проекте с предельной четкостью выявились пожелания чиновничества.

[160] Первоначально полеттами назывались квитанции об уплате взносов, подписанные откупщиком, затем — сам взнос.

[161] R. Моusniеr, ук. соч., стр. 344 и сл. — Речь идет об итогах полетты в целом. Но иногда, как, например, в 1604–1614 гг., рыночные цены возрастали настолько, что торговля должностями сильно сокращалась.

[162] Что отнюдь не исключало денежной сделки между новым и старым чиновником или его семьей.

[163] Правильны соображения Мунье, что полетта нарочно не была проведена в форме эдикта, так как тогда он подвергся бы регистрации парламентом и полетту нельзя было бы отменить без аннулирования эдикта, на что парламент никогда бы не согласился. Декларацию же можно было отменить другой декларацией.

[164] Т. е. одно место занималось двумя должностными лицами: одному принадлежали ¾, другому ¼ должности.

[165] В принципе казна имела право выкупить любую должность, т. е. уничтожить ее, в той или иной мере вознаградив владельца. Практически должности выкупались в ничтожном количестве и зачастую вскоре продавались вновь. Но непременным условием всякого проекта улучшения финансов являлся выкуп более или менее значительного количества лишних должностей, т. е. уменьшение государственного долга.

[166] Ими уплачивалось «жалованье», т. е. проценты на вложенные в должности капиталы.

[167] К концу XVI в. высшее чиновничество уже замкнулось в наследственную касту и попасть в нее со стороны было трудно.