Франция в начале XVII века (1610–1620 гг.): читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Держатели церковных земель были гораздо более стеснены в праве распоряжения своими участками, чем прочие крестьяне. Как правило, земля оставалась за церковью. Спасением от жестокой эксплуатации могли быть или бегство, или уход, связанные с утратой права на участок. Характерно, что в тех случаях, когда держатель церковной земли мог продать свой участок, цена за него была значительно ниже обычной, так как па земле лежал тяжелый терраж. По этой причине на запустевшие церковные земли не находилось арендаторов. Несмотря на малоземелье и даже безземелье, окрестные крестьяне отказывались брать их в аренду, так как она себя не оправдывала.[179] Таким образом, церковная земля обладала меньшей мобильностью, чем земля светская, крепче привязывала крестьянина и облагала его более тяжелыми феодальными поборами. Лишь на пригородных землях богатых городских капитулов находили себе место срочная аренда и наемный труд, в связи с тем, что средние слои духовенства (главным образом каноники крупных городских церквей) и по происхождению и по своим интересам были близки зажиточным и даже богатым горожанам.

Сословная программа французского духовенства, точнее его высших и отчасти средних слоев (ибо социальные чаяния меньшей братии совсем не принимались в расчет прелатами), не была вполне цельной, ибо между прелатами и городским духовенством существовала открытая вражда. Ультрамонтанские тенденции епископов и аббатов крупных независимых орденов встречали сопротивление деканов и каноников богатых городских капитулов, защищавших свою самостоятельность. Епископат стремился осуществить в полном объеме всю программу папской контрреформации. Капитулы же, тесно связанные с городами и заинтересованные в сохранении своих огромных привилегий, противились этому и были, наряду с парламентами, центрами воинствующего галликанства, охранявшего независимость национальной церкви.

Программа епископата сводилась к восстановлению своего владычества в былом объеме и блеске. Но это не значит, что в начале XVII в. епископы мечтали о возврате к далекой старине. Они учитывали, что после пережитого века реформации и в эпоху обостренной классовой борьбы они могли сохранить свое Положение лишь при помощи крепкой центральной власти. Церковь платила за это абсолютизму признанием, обоснованием и пропагандой идеи его власти «божьей милостью». Но как и все прочие слои господствующего класса, она имела свой идеал политического строя, при котором за церковью должно было сохраняться больше веса и влияния, чем в настоящее время, а ее члены должны были получить доступ в государственные органы. Кроме того, церкви должны были быть возвращены многие отнятые у нее функции в суде и администрации. Эти важнейшие требования высших слоев духовенства были тесно между собой связаны. Как в программе феодальной знати господство в центре должно было обеспечить сохранение влияния грандов на местах, так и епископат стремился закрепить за собой твердые позиции «в Королевском совете, без которых невозможно было добиться восстановления церковной власти в прежних размерах. Политическая программа прелатов была реакционной и клонилась не только к приостановке поступательного движения абсолютизма, но и к возврату, примерно, на столетие назад. В этом она довольно близко соприкасалась с политическими идеалами феодальной знати и родовитого дворянства, хотя и имела некоторые свои, сословные, отличия. Дальнейший рост королевской власти отмел в сторону все эти претензии, и лучшим примером их нежизненности является государственная деятельность тех прелатов, которым довелось управлять Францией — Ришелье и Мазарини, много сделавших для ликвидации средневековых привилегий церкви и превращения ее в послушное орудие королевской власти.

Торгово-промышленная буржуазия (купцы и мануфактуристы), оттесненная в начале XVII в. на задний план своими богатыми и влиятельными собратьями — чиновничеством и «финансистами»-откупщиками, имела перед ними то колоссальное преимущество, что она развивала производительные силы общества. Будущее принадлежало именно ей. Правда, уже в начале XVII в. она была не вполне однородна, и интересы ее верхних слоев не во всем совпадали с интересами мелкой буржуазии, но эти частные разногласия не играли еще существенной роли.

Начало XVII в. — важный период в развитии торгово-промышленной буржуазии. Ее активное участие во время гражданских войн XVI в. в антиабсолютистском лагере (независимо от вероисповедания) было вызвано, в основном, увеличением лежавшего на ней тяжелого налогового бремени и ущемлением королевской властью ее муниципальных прав. Королевский фиск был бездонной пропастью, которая поглощала весьма значительную часть накоплений буржуазии. Французский король переступил в середине XVI в. ту черту, которая, согласно политической доктрине того времени, отделяла его от тирана, а именно: он слишком бесцеремонно опустошал кошельки своих подданных, и притом без их согласия. С утратой своих средневековых привилегий буржуазия теряла защиту от этих посягательств. В форме ее борьбы за свои кровные денежки сказалась еще не изжитая феодальная природа этого сословия. Во-первых, борьба велась не всем классом в целом (его еще не было), а отдельными городами, и притом каждым на свой страх и риск, в лучшем случае конфедерациями городов, иногда весьма непрочными. Во-вторых, буржуазия каждого города стремилась защититься от посягательств фиска не установлением нового политического строя, но обновлением и укреплением уже обветшавшей к тому времени незримой стены средневековых городских привилегий и монополий. Буржуазия каждого города хотела создать для себя в стране особо привилегированное положение, благодаря которому она получила бы перевес в среде отечественных конкурентов. Кроме того, она мечтала о возврате к тем временам, когда она была в городах полной хозяйкой, когда финансы, суд и администрация находились целиком в ее руках, когда она делилась с королевской властью лишь определенной по договору частью своих доходов.

История гугенотской буржуазии XVI — начала XVII вв. (еще мало исследованная) представляет собой разительный пример того, как узок был тогда политический кругозор даже этой наиболее смелой части французской буржуазии. Разумеется, не религией определялась экономическая характеристика той или иной группы буржуазии; скорее религия являлась производным от этой характеристики. Указываемого обычно географического разделения страны на католический Север и гугенотский Юг недостаточно для объяснения размежевания буржуазии по вероисповеданию, так как и на Севере были гугенотские центры, а на Юге — католические, и даже в большом количестве. Кальвинизм укрепился среди буржуазии главным образом приморских портов и городов, связанных с заморскими рынками. Характерной чертой, общей всем гугенотским крупным городам, была их относительно слабая свиязь с внутренним рынком. Они смотрели не столько внутрь страны, сколько в Атлантический океан или на Ламанш, или в Средиземное море; они были теснее связаны с Левантом, Италией, Испанией, Англией и Голландией, чем с Парижем и центральными французскими провинциями. В XVI в. это были не столько промышленные, сколько торговые центры, через которые осуществлялся экспорт французских изделий, зерна, соли, вина и т. д. Порто-франко было их заветной мечтой, и в ту пору, когда они его имели, — краеугольным камнем их процветания.[180] Гугенотская буржуазия играла своеобразную роль торговых посредников в своей же собственной стране, но действовать она могла лишь внутри стен своих городов, ибо за их пределами прекращались ее особые монополии и привилегии. Осуществив в 1570-х годах свою конфедерацию, гугенотская буржуазия расширила свой политический кругозор до масштабов группы провинций, охватывавших добрую треть Франции; но даже эту часть страны она не смогла целиком подчинить своей экономической власти. Даже на этой территории ее интересы остались чужды некоторым крупнейшим городам (например, Марселю, Тулузе) и не оказали существенного воздействия на основную массу населения — крестьянство. Кроме того, гугенотская буржуазия смогла добиться независимости своих городов лишь в союзе с реакционными сословиями: феодальной знатью и родовитым дворянством. Это наложило на всю гугенотскую организацию (как тогда говорили, «гугенотскую партию») неизгладимую печать, которая усугублялась еще и тем, что сама политическая программа гугенотской буржуазии во многом совпадала с программами этих реакционных сословий. Поэтому, несмотря на наличие некоторых существенных разногласий, союзники в общем крепко держались друг за друга в течение всего периода существования гугенотского «государства в государстве».

Одним из важнейших моментов в развитии гугенотской буржуазии было то, что она сумела добиться поставленных целей только потому, что использовала в своих интересах волну народного недовольства, которая стала нарастать еще с 1540-х годов и вылилась в 1560-х годах в. форму массовых городских восстаний. На первых этапах междоусобных войн гугенотская буржуазия сумела при помощи религии встать во главе этих местных городских движений и направить их в желанное для себя русло защиты муниципальных вольностей.

Таким образом, французская буржуазия, принявшая кальвинизм, не может быть поставлена на одну доску с голландской буржуазией, являвшейся в XVI в. действительно самой смелой частью европейской буржуазии. Французскую гугенотскую буржуазию во многом еще стесняла старая бюргерская природа. Однако по отношению к остальной французской буржуазии гугенотскую буржуазию XVI в. следует назвать и наиболее смелой и наиболее богатой. Торговый капитал оставался во Франции второй половины XVI в. преобладающим, а в среде самого купечества главную роль играли те его слои, которые теснее всего были связаны с заморскими рынками. Именно богатые гугеноты-купцы и арматоры обладали наибольшими капиталами и активнее всего стремились защитить их от посягательств фиска.

Католическая торгово-промышленная буржуазия, хотя в ту пору экономически более слабая,[181] была более тесно связана с развивающимся внутренним рынком и нарождающейся капиталистической промышленностью, а потому и более заинтересована в укреплении абсолютизма. Это обстоятельство было главной причиной, по которой она не переменила религии и до известной поры боролась за политическое единство страны. Однако страшный налоговый гнет, обрушившийся на католическую часть страны в 1580-х годах, подверг и ее роялизм жестокому испытанию. Подобно своим гугенотским собратьям, католическая буржуазия увидела тогда в королевской власти, к которой еще недавно питала почтительный пиетет, олицетворение богопротивной тирании и ринулась в бой с абсолютизмом при тех же условиях и с той же программой, что и гугенотская буржуазия за двадцать лет до того. Движущими силами, на которые она опиралась, были городские восстания 1580-х годов, уздой, которую она накладывала на народные массы, также была религия,[182] союзниками — феодальная знать и родовитое дворянство, а выдвинутая ею политическая программа заключалась в восстановлении муниципальных привилегий, т. е. была как две капли воды схожа с программой гугенотской буржуазии. В силу этого Католическая лига была всего лишь вторым этапом борьбы французской торгово-промышленной буржуазии за муниципальные вольности и качественно ничем не отличалась от первого этапа, воплощенного в гугенотской конфедерации. Все отличия, которые существовали между этими двумя организациями, не затрагивают их существа и не должны заслонять его при оценке всего движения в целом. Характерно и то обстоятельство, что только города придали жизнь и энергию Лиге, сформировавшейся как дворянская партия еще в 1570-х годах, но влачившей до 1580-х годов жалкое существование. Феодальный мятеж католических вельмож и родовитых дворян смог принять устрашающие для королевской власти размеры лишь потому, что снизу его поддерживало мощное народное движение, возглавляемое буржуазией. Аналогичное соотношение сил характерно и для гугенотской партии, которая прочно стала на ноги лишь после слияния дворянского мятежа с конфедерацией городов.

На первых порах и гугенотская и католическая буржуазия — каждая в свое время — могли быть довольны. Плебс и на этот раз сделал все трудное дело. В некоторых городах он непосредственно доставил власть верхушке буржуазии, отняв ее у местного патрициата или королевских чиновников; в других случаях укрепил ее положение, изгнав из города ее соперников. Почувствовав себя прочно в своих родных гнездах, буржуазия смогла в известной степени использовать в своих интересах и дворянский мятеж. Знать и дворянство обоих вероисповеданий вооруженной рукой охраняли завоевания своих союзников-городов. Гугенотская буржуазия смогла воспользоваться этими завоеваниями в большей степени, чем католическая.

Однако дальнейшее обострение классовой борьбы, разгул феодальной анархии и вызванные ею крестьянские восстания, с которыми не могли справиться своими силами ни Лига, ни гугенотская партия, поставили под угрозу экономический базис буржуазии. Экономическая и политическая разруха 1590-х годов, голод, безработица, война с Испанией сократили французскую торговлю и промышленность. Сельское хозяйство пришло в упадок. В этих условиях классовая борьба в городах обратилась своим острием против буржуазии. Не только католическая, но и гугенотская буржуазия оказалась у разбитого корыта. Она рассчитывала уберечь свои накопления от королевского фиска при помощи муниципальных привилегий, но оказалось, что ослабление королевской власти в конечном счете развязало феодальную анархию и мощное антифеодальное движение народных масс. Гугенотская буржуазия на своем кармане испытала также и следствия падения международного престижа Франции. Даже ее единоверцы голландцы, не говоря уже об англичанах и испанцах, стремились использовать ослабление французского правительства, чтобы вытеснить французскую торговлю из прибыльных рынков и вообще подорвать ее положение. Для защиты своих интересов гугенотские города не имели достаточных сил. Их основными конкурентами были не средневековые купеческие республики, а передовые страны: Голландия и Англия.

Средневековая программа муниципальных вольностей потерпела полное фиаско. Оказалось, что ее осуществление подрывало основы буржуазной экономики. Тогда и гугенотская и католическая буржуазия обратила свои упования на короля, власть которого из призрачной снова должна была стать реальной, чтобы с народными восстаниями и феодальной реакцией было покончено, чтобы и в международном масштабе была восстановлена мощь Франции. Буржуазия постаралась при этом выторговать себе побольше выгод, и гугенотам это удалось в большей мере, чем католикам. Они опирались при этом на своих вельмож и дворян, которым нужно было гугенотское «государство в государстве» для сохранения своих политических привилегий и земель католической церкви. Результатом этой взаимной заинтересованности гугенотских городов и дворянства явился Нантский эдикт, сохранивший гугенотскую «партию» как таковую, несмотря на все усилия Генриха IV ликвидировать ее. Лига рассыпалась скорее и легче. Католическая знать и дворянство заключили с королем личные соглашения и договоры и вполне удовлетворились, получив желанные должности в крепостях и в армии, а также крупные суммы денег. Вследствие этого города Лиги были предоставлены самим себе и получили несравненно меньше прав, чем гугенотские, а некоторые из них даже понесли наказание.

Общий итог гражданских войн XVI в. состоял для буржуазии обоих вероисповеданий в том, что она в значительной степени отказалась от старых воззрений и убедилась не только в бесполезности, но и во вреде для себя муниципальной программы. Больше всего она стала теперь бояться того «расчленения государства», которое еще столь недавно сама же проповедовала и осуществляла. Ее связи с внутренним рынком значительно укрепились, ибо в этом и ни в чем другом был залог ее экономического процветания. Ее стремление получить побольше прибыли упиралось в необходимость использовать для этого не узкие местные рынки, но весь или почти весь внутренний рынок самого крупного из централизованных государств Западной Европы. Этим объясняется ее кровная заинтересованность в укреплении внутреннего и внешнего положения Франции. Она жаждала мира и порядка, которые позволили бы ей вернуть с лихвой ее потери и создали бы условия для дальнейшего развития торговой и промышленной деятельности. Она жаждала помощи своего государства на иноземных рынках, где ее забивала конкуренция передовых европейских стран. Она хотела усиленного протекционизма, который позволил бы ей поскорее оправиться от причиненных междоусобицей потерь, встать на ноги и сравняться со своими более удачливыми конкурентами. В политическом плане это означало тягу буржуазия к укреплению абсолютизма. Эта программа буржуазии значительно отличалась от той, которая толкнула ее всего за 20–30 лет до того на борьбу с королевской властью, и означала большой шаг вперед на пути ее развития из феодального бюргерства в буржуазию абсолютного государства.

За короткий срок мирного правления Генриха IV (1598–1610) буржуазия (без различия вероисповедания) очень укрепила свое положение. Подъем сельского хозяйства и осторожная налоговая политика правительства в отношении крестьянства не прекратили, а лишь несколько замедлили экспроприацию беднейших его слоев. Землевладение новых дворян, чиновничества и буржуазии продолжало расти за счет цензив и фьефов. Продолжала развиваться и расширяться рассеянная мануфактура. Наряду с ней возникли и централизованные мануфактуры — в горном деле, артиллерийском производстве, полотняной, шелковой, ковровой, стекольной и других отраслях промышленности. Некоторые из них были достаточно крупными, насчитывая до 700–800 рабочих. О значительном экономическом подъеме промышленной буржуазии свидетельствует также повышение органического строения капитала и рост производительности труда в крупных мануфактурах. Протоколы заседаний торговой палаты, возглавлявшейся Лаффема, рисуют усиленную работу технической мысли. Составлялись проекты механизмов и двигателей; проблема повышения производительности труда и оснащения производства механизмами сильно занимала мануфактуристов и крупных цеховых мастеров. Они завязывали самостоятельные сношения с рынком, особенно внешним. На первом месте в этом плане стояли крупные северные города (Руан, Амьен, Париж). В сравнительно короткий срок удельный вес промышленной буржуазии заметно возрос, усилились и связи купеческого капитала с отечественной крупной капиталистической промышленностью.

Однако Генрих IV не выполнил всех пожеланий торгово-промышленной буржуазии. Во-первых, помощь государства в субсидировании централизованной мануфактуры была явно недостаточна. Миллионные запасы полноценного золота не использовались для помощи мануфактуристам, а хранились в бастильских подвалах. Сюлли, стороживший, как цербер, это столь нужное для французской буржуазии золото, пользовался с ее стороны откровенной ненавистью, которую не могла смягчить даже его прижимистая политика по отношению к откупщикам. Во-вторых, установлением полетты правительство сильно раздражило буржуазию, так как рыночные цены на должности подскочили в 3–4 раза и ей некуда было «испомещать» (placer) своих младших сыновей. В-третьих, налоги на торговлю и промышленность продолжали оставаться достаточно высокими. Характерно повсеместное раздражение и резкие протесты буржуазии против увеличения налогов, проявившиеся в 1609 г. в связи с подготовлявшейся войной. Наконец, буржуазия имела все основания быть недовольной недостаточным протекционизмом в его косвенном виде, т. е. в форме покровительственных пошлин. Генрих IV не имел сил для проведения такой политики в должном объеме, хотя, несомненно, учитывал ее необходимость. Международная обстановка начала XVII в., когда война, так сказать, висела в воздухе, требовала от него осторожного лавирования. В предвидении военной опасности накапливалось в Бастилии золото, подкармливалось мелкое провинциальное дворянство (главным образом на военной службе во французском корпусе, расквартированном в Голландии), субсидировались германские князья и итальянские государи и т. д. и т. п. Французский король не мог диктовать своих условий Голландии и Англии, этим важным потенциальным союзникам в неминуемой борьбе с Габсбургами. Нельзя было и слишком натягивать отношения с Испанией. Отсюда неуверенная, колеблющаяся, непоследовательная политика Генриха IV в области покровительственных пошлин.

И все же, несмотря на эти минусы, его правление было кратким «золотым» веком для французской торгово-промышленной буржуазии. Она связывала с королем радужные надежды на свое будущее, и нарастание его внешнеполитических успехов окрыляло эти надежды.

Все это оборвалось со смертью Генриха IV. Буржуазия, оценившая положение очень трезво, не могла не опасаться того, что годы малолетства Людовика XIII окажутся чреваты новой междоусобицей, которая в начале XVII в. была ей уже не только не нужна, но прямо вредна. Она была права в своих опасениях. В первые же годы регентства (1610–1614) буржуазия понесла значительный ущерб. В трактате Монкретьена о политической экономии[183] ярко обрисовано состояние экономики Франции сразу после смерти Генриха IV и положение буржуазии, ремесленников, рабочих и крестьян. Автор считал, что сущим бичом для всей французской промышленности в начале XVII в. стала дороговизна ее изделий. Так, например, рассматривая книгоиздательское дело, которое Монкретьен называет весьма прибыльным, он подробно сравнивает организацию производства во фламандских и французских типографиях. Все преимущества при этом оказываются на стороне первых. В них было проведено также разделение труда, в силу которого продукция этих типографий оказывалась почти наполовину дешевле французской и, естественно, вытесняла последнюю не только с иностранных рынков, но и из самой Франции. Французские типографы и книгоиздатели не могли выдержать такой конкуренции и вынуждены были сокращать производство И рассчитывать своих мастеров и рабочих.[184] Монкретьен подчеркивает также дешевизну других английских и голландских товаров, заполнивших французский рынок; причину ее он видит в применении в голландских и английских мануфактурах различных механизмов и усовершенствованных инструментов (engins et utils d'invention mécanique), вследствие чего товары широкого потребления могли продаваться по более низким ценам, чем французские[185] (иными словами, самый способ их производства удешевлял их стоимость). Даже немецкие металлические изделия значительно подешевели с тех пор, как ими стали торговать голландцы, так как перевозка их во Францию морем обходилась дешевле, чем прежде.[186] Эта неравная борьба с иностранной дешевой продукцией была французской промышленности не под силу. Не защищенная покровительственными тарифами, она хирела и чахла. В стране росла безработица и создавалась угроза беспорядков и народных движений, возможность которых сильно беспокоила буржуазию.

Тяжело страдала и французская внешняя торговля. Воспользовавшись ослаблением французского правительства в малолетство Людовика XIII, Англия и Испания (куда шел основной французский экспорт) явочным порядком нарушили невыгодные для них пункты торговых соглашений, заключенных при Генрихе IV. Особенно больно ударило по интересам французских купцов значительное повышение английских таможенных тарифов, проведенное вопреки англо-французскому договору 1606 г.[187] В то же самое время английские и другие иностранные купцы пользовались во Франции почти полной свободой торговли. Голландцы захватили во Франции в свои руки даже речное судоходство и перевозили на своих судах соль из Бруажа в Нормандию и Пикардию.[188] Ослабление центральной власти приводило также к нарушениям иностранцами запрета вывоза из Франции драгоценных металлов и золотых монет. Курс иностранных монет в стране был неблагоприятен для отечественной торговли, а обилие мелкой неполноценной монеты тяжело отражалось на положении беднейших слоев народа.

Голландцы и англичане вытесняли французских купцов из Леванта. Организованные в крупные торговые компании, обладавшие сильным флотом, они проникли на такие рынки, которые французы издавна привыкли считать своими. Монкретьен с горечью пишет о том, что еще 40 лет назад (т. е. в 1570-х годах) ни в Турции, ни в Северной Африке не было англичан и голландцев, а теперь они желают занять там первое место. Голландцы перехватили французскую торговлю в Сенегале и Гвинее, появились в Канаде, монополизировали ловлю сельдей в северных морях и т. д. и т. п.[189]

Таким образом французская экономика снова оказалась на спаде. Ничто, быть может, так ярко не рисует умаление международного престижа французского правительства в период регентства, как его бессилие в деле защиты отечественной торговли и промышленности. Если даже Генриху IV последовательный протекционизм оказался не по плечу, то для его преемников он был совершенно неосуществим. Своими же собственными силами французская буржуазия не могла бороться с такой образцовой капиталистической страной, какой была Голландия, не могла выдержать конкуренции и с английской торговлей. Она должна была мириться с «обидами», наносимыми ей в Испании, так как Испания продолжала оставаться основным рынком сбыта французских товаров.

Восхищаясь голландскими и английскими порядками, французская буржуазия обращалась к своему правительству с мольбами о протекционистских мерах. Весь трактат Монкретьена является красноречивым воплем торгово-промышленной буржуазии — мольбой о протекционизме, о субсидировании, об организации крупных мануфактур, изготовляющих предметы широкого потребления, о строгом выполнении законов, о помощи короля отечественной буржуазии.

Всего этого можно было ожидать только от крепкой королевской власти. Поэтому в начале XVII в. французская буржуазия была роялистична, а не революционна. Голландию она ставила себе в пример преимущественно в экономическом плане, считая ее скорее преемницей купеческих итальянских республик, чем провозвестницей новых форм политического строя.[190] Она не проводила далеко идущих политических параллелей между Голландией и Францией, ибо учитывала значение и политическую силу дворянства, которого в Голландии почти не было. Поэтому Нидерландская революция оказала на французскую буржуазию сравнительно незначительное влияние, тем более, что те политические уроки, которые французские купцы извлекли из междоусобных войн XVI в., учили их не революции, но роялизму.

Феодальный строй еще соответствовал в целом нуждам молодой буржуазии Франции. Ее связывало с ним множество нитей. Наряду с мануфактурами она владела многими цеховыми мастерскими и приспосабливала цеховые уставы к своим нуждам. Монополии и привилегии, дарованные правительством торговым и промышленным компаниям, облегчали ей капиталистическое накопление; она их очень ценила.

В силу этого политическое мировоззрение французской буржуазии было еще ограничено; она только начала освобождаться от идей средневекового бюргерского сепаратизма.

Отношение буржуазии к другим сословиям определялось ее общим положением в социальной структуре Франции того времени. Она была сословием податным, т. е. подчиненным, но занимала в этой основной массе населения не только первое, но и господствующее место. Рабочие и ремесленники были ей непосредственно подчинены, так же как и крестьяне широкой городской округи: и те и другие были объектами ее эксплуатации. Она очень резко отделяла себя во всем от «черни», от «простого народа» городов к «мужичья» деревень. Всеми доступными ей средствами — в быту, в одежде — она стремилась подчеркнуть свое отличие от народа. И он прекрасно понимал разделявшую их пропасть и платил ей ненавистью. Редкое из городских восстаний обходилось без жертв из среды наиболее богатых в городе лиц, а восставшие крестьяне сжигали и уничтожали их пригородные мызы. В публичных выступлениях буржуазия часто скорбела о нищете народа и осуждала высокие налоги, но это были вопли рго domo sua, так как она сама терпела материальный ущерб и от того, и от другого. Кроме того, «забота о народе» была в ее устах политическим приемом воздействия на правительство: боясь народных движений, буржуазия стращала ими и короля. Но, с другой стороны, она частенько попустительствовала беспорядкам и не принимала в начале восстаний полицейских мер. Так бывало в тех случаях, когда она рассчитывала добиться пользы для себя, т. е. в случаях восстаний, направленных против налогов, задевавших ее барыши. Но в первой половине XVII в. она старалась делать это по большей части скрытно, исподтишка, надеясь сломить волю правительства и добиться таким путем отмены налога. Такая тактика приводила порой к успеху.

Отношение буржуазии к чиновничеству было в изучаемый период двойственным. Их, безусловно, роднила общность многих пунктов политической программы, клонившейся в целом к укреплению абсолютизму. Объективно чиновничество (речь идет о его высших столичных и провинциальных слоях) часто защищало интересы буржуазии, но не в силу того, что оно сознательно брало на себя подобную задачу, а в силу той же родственности политических программ. Однако отрыв высшего чиновничества от сферы буржуазной экономики привел к известному расхождению их интересов. Все насущные экономические потребности торгово-промышленной буржуазии стали чиновничеству чужды; оно было к ним равнодушно. С другой стороны, буржуазия резко протестовала против полетты, т. е. того краеугольного камня, на котором зиждилось благополучие чиновничества. Должности были тем резервом, тем пристанищем, который буржуазия использовала при неблагоприятной экономической конъюнктуре, так как это было надежное и прибыльное помещение капитала. Полетта же затрудняла такие операции, ибо слишком удорожала должности. Впрочем, в изучаемый период некоторые круги буржуазии протестовали уже и против самой системы продажности должностей, а не только против полетты. Они стремились вообще ликвидировать эту форму государственного долга.

В целом По отношению к богатому и политически влиятельному чиновничеству буржуазия чувствовала себя бедным родственником. Даже крупные купцы и мануфактуристы не ставили себя на равную ногу с Messieurs des Parlements и других верховных судов. В руках чиновников была публичная власть, в руках купцов лишь власть денег, которые еще не стали альфой и омегой всего существующего порядка. Поэтому французская буржуазия изучаемого периода не обладала сословной гордостью; она даже утратила ту гордость, которая отличала ее предков. Она находилась в начале XVII в. на таком перепутье из средневекового сословия в класс, что потеряла сословную плебейскую гордость своих предков, противопоставлявших себя феодальным сеньерам и боровшихся с ними, и в то же время не приобрела еще классовой буржуазной гордости своих потомков, штурмовавших основы феодализма. Она жила в тени сословной гордости чиновничества (т. е. по сути дела дворянской гордости) и пользовалась в нужных случаях отблеском его славы.

Начало XVII в. было тем периодом, когда торгово-промышленная буржуазия резко отделила себя в политическом плане от родовитого дворянства и знати. Она как носительница прогрессивного начала ушла вперед, а ее бывшие союзники в междоусобных войнах XVI в. стремились вернуться вспять. Буржуазии гражданская смута и ослабление королевской власти были теперь вредны, а знать и родовитое дворянство по-прежнему видели в смуте наилучший способ для достижения своих целей. Она осуждала как разбой и грабежи, которым предавались дворяне при всех удобных случаях, так и вообще всю линию политического поведения феодальной знати и родовитого дворянства. В этом, как в зеркале, отразилось выросшее политическое сознание буржуазии. Но в социальном плане буржуазия все еще находилась под обаянием блеска дворянского имени и ранга. Сознавая свое приниженное положение, «фотюра» стремилась затушевать его при помощи некой социальной мимикрии, которая в глазах дворян не имела никакой цены, но в буржуазной среде пользовалась успехом. Эта мимикрия выражалась в форме фамилий, подделывавшихся под дворянские, в быту, костюме, образовании и т. д. «Буржуа-дворянин» был типичной фигурой задолго до Мольера, но в начале XVII в. вызывал не насмешку, а признание. Насмешка как факт социальной психологии могла появиться лишь с зарождением чувства классового достоинства.

Чрезвычайно важен вопрос о воздействии экономических и политических требований буржуазии на повседневную конкретную деятельность абсолютистского правительства. Французская буржуазия в начале XVII в. представляла собой значительную силу, и правительству постоянно приходилось учитывать ее интересы. Дворянское государство эксплуатировало в интересах господствующего класса накопления буржуазии — это бесспорно. Но не следует думать, что буржуазия с удовольствием выворачивала свои карманы и вообще довольствовалась скромной долей дойной коровы. Такую роль ей отводило дворянство, которое считало работу всех подчиненных слоев общества осмысленной лишь в том случае, когда она создавала материальную базу для процветания господствующего класса. Сама же буржуазия относилась к делу совсем иначе, и всякий раз, когда вымогательства фиска становились чересчур обременительны и, с ее точки зрения, неоправданы, она заявляла решительный протест. Всякое мероприятие правительства вызывало ее сочувствие или порицание, и правительство принуждено было в известной мере считаться с мнением буржуазии. В частности, в период междоусобицы 1610-х годов ее политическая позиция имела для правительства огромное значение. Со времени гражданских войн XVI в., когда буржуазия обоих вероисповеданий выступала против абсолютизма, прошло всего лишь 3–4 десятилетия, и они были живы в памяти всех, а в памяти правительства — в особенности. Поэтому старые министры Генриха IV, правившие страной во время регентства Марии Медичи, стремились заручиться поддержкой буржуазии.

Многие мероприятия правительства в области промышленности и торговли свидетельствуют о том, что оно действовало прямо по подсказке буржуазии. Разумеется, далеко не все требования буржуазии правительством выполнялись, но даже частичное удовлетворение ее нужд представляло собой закрепление в законодательстве, в административной и судебной практике успехов, достигнутых на пути развития страны в буржуазном направлении. Интересно сопоставить, например, наказы буржуазии на Генеральных штатах 1614 г., равно как и аналогичные более поздние ее пожелания, с теми рассуждениями и проектами, которые содержатся в «Политическом завещании» Ришелье — произведении, представляющем собой как бы сгусток политического опыта этого крупнейшею деятеля французского абсолютизма. Такое сопоставление дает основание для вывода, что в корне всех содержащихся в этом трактате прогрессивных для того времени взглядов лежат конкретные требования буржуазии. Разумеется, Ришелье приспособил их в известной мере к нуждам абсолютистского государства, но не отверг и не исказил их, так как все они были направлены на усиление централизации страны, т. е. преследовали цель, которой была подчинена и вся деятельность самого кардинала. Глубокое замечание Маркса о королевской власти как продукте буржуазного развития страны[191] прекрасно иллюстрируется и на этом частном примере.

[179] Раво приводит по этому вопросу интересный документальный материал и указывает причину, делавшую невозможной аренду земли, отягощенной высоким терражем: на долю арендатора оставалось менее 30 процентов урожая, из которых еще следовало уплатить государственные налоги (Ravеаu, ук. соч., стр. 49–53).

[180] См., напр.: Е. Trocmé et М. Dеlafоssе. Le commerce rochelais de ia fin du XV s. au début du XVII s. Paris, 1952.

[181] В крупнейшем торгово-промышленном католическом городе Лионе в XVI в. господствовали не французские, а итальянские купцы и банкиры.

[182] О роли католицизма как орудия в руках лигерской буржуазии для воздействия на массы очень интересный материал собран в упоминавшейся книге Drouot. Mayenne et la Bourgogne. — Об аналогичной роли кальвинизма множество данных в источниках и литературе.

[183] A. Montchrétien, ук. соч.

[184] Там же, стр. 90 и сл.

[185] A. Montchrétien, ук. соч., стр. 119.

[186] Там же, стр. 51 и сл., 166 и сл.

[187] Там же, стр. 196 и сл., 201 и сл.

[188] Там же, стр. 185. — Бруаж находится в Сентонже, на побережье океана.

[189] A. Montchrétien, ук. соч., стр. 226 и сл.

[190] A. Montchrétien, ук. соч., стр. 142.

[191] К. Маркс. Капитал, т. I, стр. 722.