В случае с Панютиным коренным образом меняет ситуацию недавно обнаруженное авторитетное свидетельство одного из ведущих деятелей декабристских обществ С. П. Трубецкого. В рукописи записок Трубецкого в числе прочих участников тайного общества, названных мемуаристом среди избежавших наказания, присутствует фамилия Панютина[873]. Таким образом, мемуарное свидетельство одного из ведущих деятелей декабристской конспирации подтверждает в полной мере показание Враницкого. Как известно, с конца 1824 г. по осень 1825 г. Трубецкой находился в Киеве при штабе 4-го пехотного корпуса. Он вошел в постоянный и тесный контакт с руководителями Васильковской управы С. Муравьевым-Апостолом и Бестужевым-Рюминым; встречался и с другими членами этой управы. Таким образом, канал информации, ставший источником данных Трубецкого о членстве Панютина, выясняется вполне определенно. В рукописи, датируемой 1849–1855 гг., сообщается о том, что состоявший некогда в тайном обществе Панютин командует дивизией. Этот факт говорит в пользу принадлежности к тайному обществу именно Федора Сергеевича Панютина, поскольку Николай Сергеевич с 1830-х гг. уже не находился на службе. Благодаря вновь найденной рукописи Трубецкого Федора Панютина следует считать точно установленным участником тайных обществ, избежавшим наказания и не отраженным в «Алфавите» Боровкова[874].
В числе свидетельств данной группы лишь показание Н. В. Басаргина о членстве в Союзе благоденствия Василия Христиановича Христиани передает информацию со слов «третьего лица», отставного чиновника Бруннера (умер до 1822 г.), который принял Басаргина в Союз благоденствия в Москве[875]. Согласно показанию Басаргина, «при приглашении» в тайное общество Бруннер объявил ему, что некоторые из лиц, ему известных, «находятся в сем обществе, именно: квартирмейстерской части полковник [А. Н.] Муравьев, брат его Генерального штаба штабс-капитан [М. Н. Муравьев][876] и [квартирмейстерской части] поручик Христиани»[877].
Бруннер, на которого ссылается Басаргин, был человеком, близким к кругу А. Н. Муравьева, к которому принадлежал и В. Х. Христиани как воспитанник Училища колонновожатых, возглавляемого отцом Муравьева, Н. Н. Муравьевым-старшим. Бруннер принял Басаргина в Союз благоденствия, он жил в одном доме с автором свидетельства и, очевидно, был хорошо знаком с ним[878]. В силу всего сказанного сообщенная Басаргиным информация может быть признана вполне достоверной.
Христиани учился в Московском училище для колонновожатых, где учился и Басаргин, а в 1818 г. подпоручик Христиани уже преподавал в этом училище; он был преподавателем на курсе Басаргина[879]. Христиани принадлежал к довольно сплоченному кругу воспитанников заведения, основанного отцом видных деятелей московского Союза благоденствия А. Н. и М. Н. Муравьевых, выпускники которого были связаны «прочной нравственной связью», находились «в самых близких и дружеских между собою отношениях». Из стен училища вышли более 24 участников тайных обществ декабристов, в их числе братья Н. С. и П. С. Бобрищевы-Пушкины, А. О. Корнилович, П. А. Муханов, Н. А. Крюков и др. [880] Поэтому фраза из того же показания Басаргина, порожденная особыми обстоятельствами следствия, явно недостоверна: «не будучи с сими лицами ни в какой связи, я не ручаюсь за верность сего показания» [881]. В 1818 г. А. Н. Муравьев в Москве принял в тайное общество несколько десятков человек, в том числе, не исключено, и Христиани. Свидетельство Басаргина о членстве Христиани следует рассматривать как весьма авторитетное.
При том что фамилия Христиани была отмечена чиновниками следствия в показаниях Басаргина, Следственный комитет не спросил последнего о названном им новом лице. Хотя Басаргин не раз ссылался на сведения о составе тайного общества, сообщенные ему Бруннером, в отношении Христиани не было произведено никаких запросов ни у Басаргина, ни у других подследственных, как это было в подобных случаях.
К свидетельствам осведомленных участников тайных обществ, содержащимся в следственных показаниях, примыкают данные, сообщенные в доносе члена Союза благоденствия М. К. Грибовского (1821 г.), входившего в его руководящий Коренной совет, а следовательно, человека безусловно осведомленного о персональном составе этого общества. Среди членов, присоединившихся к Союзу в 1819–1820 гг., Грибовский называет Прижевского и Реада: «…В Петербурге [в 1819 г.] приняли управление Тургенев, фон-дер-Бригген и Глинка… в Москве Муравьевы, в Тульчине Бурцов. Влиянием их и Фонвизина вступили в Общество: М. Орлов, Граббе, Реад, Юшневский, Прижевский и пр[очие]»[882].
Грибовский передает довольно точные данные о вступлении перечисленных лиц в тайное общество. Действительно, по имеющимся данным, в течение 1818–1819 гг. М. Ф. Орлов был принят А. Н. Муравьевым, П. Х. Граббе – М. А Фонвизиным, а А. П. Юшневский – И. Г. Бурцевым[883]. Автор донесения весьма точен и в отношении персонального состава: все перечисленные им лица были обнаружены на следствии (в том числе упомянутый в доносе П. В. Хавский). Следовательно, доверие к информации Грибовского существенно возрастает. К этому следует добавить, что поскольку автор доноса входил в состав управляющего органа Союза благоденствия, он, очевидно, контактировал с большим числом членов. Это был человек, очень близкий к лидерам общества, располагавший информацией о количественном росте общества и его составе. Он имел возможность черпать информацию из «первых рук», от осведомленных Ф. Н. Глинки, Н. И. Тургенева, И. Г. Бурцова, секретаря Союза С. М. Семенова, с которыми был хорошо знаком[884]. Поэтому сведения Грибовского следует признать безусловно авторитетными.
Что касается Прижевского, то данное лицо достаточно сложно идентифицировать; конкретными данными о нем мы не располагаем. В отношении Реада наблюдается противоположная картина. В литературе известны два брата Николай и Евгений Андреевичи Реады, причем причастность к декабристским обществам зафиксирована у обоих. Так, публикуя записку Грибовского, Н. К. Шильдер полагал, что речь идет о Е. А. Реаде[885]. В то же время в справке о Н. А. Реаде в «Русском биографическом словаре» утверждается: «По возвращении в Россию [из заграничных походов 1813–1814 гг. – П. И.] состоял членом одного из тайных обществ, сильно тогда распространенных по всей России. Однако, Реад, как человек всецело занятый своей службой, не принимал деятельного участия в собраниях общества и планах его членов, а потому избежал участи, постигшей его товарищей после 14 декабря 1825 года»[886]. Источник приведенных данных не известен; это могли быть и вполне достоверные сведения, сохранившиеся в виде семейного рассказа.
Братья Реады – примечательные персонажи поколения 1810-х гг. Известные своими дуэлями, имевшие множество друзей и товарищей в гвардейской среде, они отличались также служебным рвением. Судьба сохранила двоих из них на многочисленных прославивших их дуэлях (на одной из дуэлей в корпусе М. С. Воронцова погиб третий брат, Александр Реад), но жизнь обоих братьев закончилась одинаково: по странному совпадению оба погибли от неприятельского ядра: Е. А. Реад – в 1828 г. при осаде турецкой крепости Шумла[887], а Н. А. Реад – в 1855 г., в столкновении у Черной речки при обороне Севастополя.
Офицер л.-гв. Гусарского полка Евгений Реад, адъютант начальника Главного штаба П. М. Волконского (среди адъютантов последнего – лидер декабристской конспирации С. П. Трубецкой и Я. Н. Толстой, связанный с множеством членов Союза благоденствия и Северного общества), вращавшийся в кругу офицеров Генерального штаба (подчиненных П. М. Волконского) и Штаба гвардии (в их числе Н. М. Муравьев), с одной стороны, несомненно ближе к декабристской среде; по обстоятельствам служебной деятельности можно предположить, что членом тайного общества был именно он. Но, с другой стороны, останавливает на себе внимание информация, приведенная автором статьи о Николае Реаде в «Русском биографическом словаре».
По служебному положению Реадов возможны их контакты со служившими в Генеральном штабе братьями А. Н. и М. Н. Муравьевыми – в Москве; с Н. М. Муравьевым, С. П. Трубецким, Ф. Н. Глинкой, И. Г. Бурцовым (до середины 1819 г.), Я. Н. Толстым – в Петербурге. Донос Грибовского отсылает к Ф. Н. Глинке и И. Г. Бурцову, как лицам, которые, вероятнее всего, содействовали вступлению в тайное общество Прижевского и Реада. Для оценки достоверности содержания данного свидетельства чрезвычайно важным представляется тот факт, что эти же лица (Бурцов и Глинка) были указаны выше в качестве наиболее вероятных источников информации Грибовского.
Текст доноса Грибовского оказался в распоряжении Следственного комитета, он был найден среди бумаг Александра I, сведения из него использовались при расследовании, однако сообщение о принадлежности к Союзу благоденствия Прижевского и Реада не вызвало интереса у следователей[888].
Вторую группу «неизвестных декабристов» составляют лица, сведения об участии которых в тайных обществах содержат мемуарные источники. Это Бухновский, М. Д. Горчаков, Г. И. Ефимович, С. С. Ланской, Ф. П. Литке, А. М. Мейер, Н. Н. Муравьев, П. А Набоков, В. А Обручев, Пятин, Е. Н. Троцкий, С. И. Трусов. И в этой группе расположим свидетельства по степени их авторитетности.
Прежде всего, следует отметить собственное признание Сергея Степановича Ланского в принадлежности к Союзу благоденствия, переданное в воспоминаниях сенатора Я. А. Соловьева. Мемуарист, ближайший помощник С. С. Ланского на посту министра внутренних дел в 1850-е – начале 1860-х гг., в период подготовки крестьянской реформы, когда Ланской был основным «двигателем» вопроса об освобождении крепостных крестьян в Главном комитете по крестьянскому делу. Воспоминания Я. А. Соловьева (датируются 1875 г.) свидетельствуют о его тесном сотрудничестве с Ланским и доверительных отношениях, сложившихся между ними.
Соловьев пишет: «[Ланской] в молодости… был массоном и членом „Союза благоденствия“, куда, как он мне сам рассказывал, ввел его Александр Николаевич Муравьев, но Сергей Степанович вышел из „Союза благоденствия“ и вывел оттуда Муравьева задолго до 14-го декабря 1825 года…»[889]. Благодаря своему кратковременному пребыванию в Союзе Ланской не был привлечен к следственному процессу и избежал наказания. Тем не менее, по словам Соловьева, несомненно, передающим мнение самого «уцелевшего» участника тайного общества, Ланской был обязан императрице Марии Федоровне тем, что не пострадал «вместе с декабристами». Николай I не раз говорил, что «либерала Ланского наставил на путь истинный». Однако едва ли это ему до конца удалось – Ланской был и остался, по выражению Соловьева, человеком, «преданным крестьянскому делу», чуждым «сословным предрассудкам»[890]. Информацию о принадлежности к декабристскому обществу открыл автору мемуаров сам Ланской.
В литературе факт осведомленности Ланского о существовании тайного общества и его кратковременного пребывания в нем не оспаривается, тем более что этому есть документальное подтверждение, однако в то же время ему не придается необходимого значения. Ю. И. Герасимова и С. В. Думин полагают, что «после создания Союза благоденствия Муравьев вовлек в него и Ланского. Муравьев настолько доверял своему другу, что разрешил ему скопировать устав организации, иметь который, как правило, могли только члены Коренного совета». Рукопись «Зеленой книги», часть которой написана рукой Ланского на бумаге с водяным знаком 1818 г., сохранилась в его архиве в составе собрания масонских рукописей. Возможно, как считают исследователи, «руководители Союза благоденствия хотели доверить Ланскому вербовку новых членов, которых при приеме было принято знакомить с уставом» [891].
Общая приверженность масонским занятиям, глубокий интерес к религиозным вопросам сближали А. Н. Муравьева и С. С. Ланского, занимавших многие годы видное положение в масонстве[892]. Ланской, входивший в число руководящих деятелей русского масонства, был тесно дружен с Муравьевым и способствовал достижению последним высших масонских степеней. То, что влияние Ланского на Муравьева было серьезным, не вызывает сомнений, последний не оставлял масонских занятий и после отхода от тайных обществ, его религиозно-мистическая увлеченность сохранялась и дальше. Но именно это обстоятельство служит дополнительным аргументом в пользу достаточно полной осведомленности Ланского во внутренних делах Союза благоденствия, что вряд ли было возможным без формального вступления в тайное общество. Иначе трудно представить, каким образом масон Ланской мог критиковать близкую по духу масонству программу практической деятельности тайного общества (просветительского характера) и пытаться вывести из состава организации Муравьева, если он не знал сокровенных целей тайного общества и планов политического переустройства.
Близость содержания устава Союза благоденствия («Зеленой книги») к масонской программе практической деятельности («распространение нравственности», просветительство, благотворительность) могла вызвать у одного из основателей Союза Муравьева потребность познакомить своего близкого товарища по масонской активности с уставом тайного общества и вовлечь друга в ряды участников. Таким образом, факт вступления, сообщенный самим Ланским, видится полностью достоверным.
Признание С. С. Ланского, которое следует отнести, вероятнее всего, к 1856–1858 гг., когда в начале царствования Александра II состоялась амнистия осужденных по делу 14 декабря, а участие в Союзе благоденствия, наряду с принадлежностью к масонским ложам, воспринималось ностальгически на фоне готовящегося освобождения крепостных крестьян, весьма характерно. Оно носит смягченный характер, поскольку указывает на недолгое пребывание Ланского в Союзе, «оправдывая» этот факт тем, что он вошел в тайное общество ради друга и затем убедил его выйти из организации.
Записки С. Г. Волконского содержат прямое указание на вступление в Союз благоденствия Бухновского и Александра Мартыновича Мейера. Они были приняты в Союз самим автором мемуаров в конце 1819 г.: «Я поехал в Одессу и там вступил на поприще пропаганды и принял в общество адъют[анта] Ланжерона Меера и путей сообщения офицера Бухновского, двух пылких юношей, но с которыми впоследствии не встречался и, к утешению моему, не выказанных в числе осужденных по нашему делу»[893]. Указание мемуариста, лично принявшего указанных офицеров в декабристский союз, наделено высокой степенью авторитетности.
Биографические данные Мейера установлены публикаторами записок Волконского Н. Ф. Караш и А. З. Тихантовской[894]. Фамилия Бухновского, по нашему мнению, – псевдоним, скрывший подлинное имя. На эту мысль наводит известное по ряду документальных указаний прозвище самого Волконского, распространенное среди его друзей и сослуживцев – «Бюхна» (см., например, письмо А. А. Закревского к П. Д. Киселеву: «Бюхну князь Петр (П. М. Волконский. – П. И.) хочет сделать шефом Кирасирского полка… Теперь Бюхна сбирается ехать за границу»[895]). Не использовал ли мемуарист свое, к моменту составления мемуаров уже забытое, прозвище для того, чтобы не афишировать принадлежность к тайному обществу, может быть, еще здравствующего лица, которое он, по каким-то причинам, скрыл за псевдонимом?[896] Отметим, что подследственные, и в первую очередь сам Волконский, не назвали обоих офицеров в ходе процесса.
Следующими по авторитетности являются указания осведомленных мемуаристов, лидеров тайного общества. Воспоминания С. П. Трубецкого, одного из руководящих членов Союза благоденствия и тайных обществ на всем протяжении их существования, содержат указания на членство в тайных обществах Михаила Дмитриевича Горчакова, Федора Петровича Литке, Николая Николаевича Муравьева, Владимира Афанасьевича Обручева[897]. Человек, прекрасно знавший состав конспиративных обществ, державший в своих руках многочисленные нити контактов со многими их деятелями, привел в своих мемуарах самый обширный перечень спасшихся от расследования бывших членов декабристских союзов.
По нашему мнению, говоря о принадлежности этих лиц к тайному обществу, Трубецкой имел в виду Союз благоденствия. В пользу этого заключения говорят следующие соображения:
1) высокие чины всех четырех лиц на момент 1825 г.
Участием в Северном и Южном обществах каждого офицера, занимавшего высокое служебное положение, особенно интересовался Следственный комитет и, скорее всего, это участие не могло остаться незамеченным на следствии, было бы так или иначе вскрыто;
2) контекст упоминания.
Рядом с этими фамилиями в записках Трубецкого стоят имена членов Союза благоденствия, «спасшихся от ссылки» – И. Г. Бурцова, Петра И. Колошина, М. Н. Муравьева, И. А. Долгорукова, П. П. Лопухина и др.;
3) в отношении одного из указанных Трубецким «неизвестных» декабристов – Н. Н. Муравьева, брата А. Н. и М. Н. Муравьевых, исследователи давно высказывали предположение о его принадлежности к Союзу благоденствия.
Известно участие Н. Н. Муравьева в т. н. «преддекабристских организациях»: он входил в «Юношеское братство», был одним из основателей и казначеем Священной артели (до своего отъезда на Кавказ в 1816 г.), автором «Памятки» для участников артели. Его участие в этих кружках достаточно освещено; историки предполагали его осведомленность и о Союзе спасения[898]. М. В. Нечкина отмечала: «Исследователь имеет все основания предположить, что, не будь… вынужденного отъезда на Кавказ, в „Союзе спасения“ одним членом было бы больше: так явственен в этот момент вольнодумный облик члена Священной артели Николая Муравьева»[899]. Однако, поскольку конкретных сведений о его членстве в тайных обществах в распоряжении исследователей не было, приходилось относить Н. Н. Муравьева к ближайшему окружению декабристов. Прямое указание о членстве в декабристских обществах из записок Трубецкого историками не привлекалось[900].
О том, что указанные Трубецким персоналии входили в круг единомышленников участников тайного общества, имеются и другие конкретные свидетельства. О взглядах Н. Н. Муравьева, фактически ничем не отличавшихся от взглядов участников Союза спасения, подробно писала М. В. Нечкина. Заслуживает внимания еще одно обстоятельство: в своем труде «Обозрение проявлений политической жизни в России» М. А. Фонвизин сообщал, что М. Д. Горчаков был в восторге от «Рассуждения о непременных государственных законах» Д. И. Фонвизина (введения к конституционному проекту Н. И. Панина – Д. И. Фонвизина), хранившегося у М. А. Фонвизина и распространенного им в списках в 1810-е гг. Прочитав его и полагая, что автором является сам М. А. Фонвизин, Горчаков высказал ему свое одобрение содержавшимся в «Рассуждении» идеям ограничения самодержавия[901]. Из этого указания явствует, что Горчаков был достаточно хорошо знаком с Фонвизиным, тесно и доверительно общаясь с ним, – настолько, что его могли ознакомить с документом, хранившимся в большой тайне и распространенным только среди единомышленников. «Восторг», выраженный Горчаковым, свидетельствует о том, что он принадлежал к числу единомышленников тех, кто думал о преобразовании самодержавной власти, с одобрением относился к проекту ограничения самодержавного правления. В контексте указания Трубецкого эти сведения укладываются во вполне определенную картину. Очевидно, перед нами еще один представитель старшего поколения участников декабристских обществ.
[873] Архив СПб ИИ РАН. Колл. 154. Оп. 1. Д. 44. Л. 41.
[874] Единственная оговорка, которой нужно сопроводить наш вывод о принадлежности к декабристскому обществу Ф. С. Панютина, заключается в том, что находившийся в Сибири мемуарист мог не знать, кто именно из братьев в 1840-е гг. возглавлял дивизию.
[875] По формулировке Н. В. Басаргина, «масонское общество благоденствия» (ВД. Т. XIII. С. 283).
[876] Автор вступительной статьи к изданию воспоминаний Басаргина И. В. Порох ошибочно полагал, что Бруннер назвал Басаргину Н. М. Муравьева, хотя в тексте показаний речь несомненно идет о младшем брате А. Н. Муравьева Михаиле Николаевиче (Басаргин Н. В. Воспоминания. Рассказы. Статьи. Иркутск, 1988. С. 6. Ср.: ВД. Т. XIII. С. 284).
[877] ВД. Т. XIII. С. 284 (выделено в тексте документа – П. И.).
[878] ВД. Т. XIII. С. 304.
[879] Басаргин Н. В. Воспоминания. Рассказы. Статьи. С. 311, 317. Следует исправить неточность, допущенную составителем тома письменного наследия Басаргина И. В. Порохом, который назвал В. Х. Христиани «однокашником мемуариста по школе колонновожатых» (Там же. С 6). В действительности, они обучались там в разное время. Согласно воспоминаниям Басаргина, Христиани уже был офицером-преподавателем математики и черчения Училища колонновожатых и, кроме того, периодически исполнял должность помощника инспектора (Там же. С. 311, 317).
[880] Басаргин Н. В. Воспоминания. Рассказы. Статьи. С. 311, 314, 316, 325–326.
[881] ВД. Т. XIII. С. 284.
[882] Шильдер Н. К. Император Александр I. Его жизнь и царствование. СПб., 1898. Т. 4. С. 211.
[883] Пушкина В. А., Ильин П. В. Персональный состав декабристских тайных обществ. Справочный указатель. С. 34, 37, 40.
[884] См.: Семенова А. В. К истории Союза благоденствия (по неопубликованным следственным делам декабристов). С. 26–32; Макаров В. Б. Декабрист И. Г. Бурцов. Саратов, 1981.
[885] Шильдер Н. К. Император Александр I. Его жизнь и царствование. Т. 4. С. 211; комментарий – С. 623.
[886] Реад Николай Андреевич // Русский биографический словарь. Т. 15. Притвиц-Рейс. СПб., 1910. С. 524.
[887] «Бедный флигель-адъютант Реад наповал убит был единственным почти ядром, брошенным турками», – писал в одном из своих писем Ф. П. Фонтон (Фонтон Ф. П. Юмористические, политические и военные письма из Главной квартиры дунайской армии в 1828 и 1829 годах. Лейпциг, 1862. Т. 1. С. 109).
[888] ВД. Т. XVI. С. 121; Алфавит. С. 332–333 (сведения справки о П. В. Хавском).
[889] Записки сенатора Я.А. Соловьева о крестьянском деле. Глава 3. Центральные учреждения по крестьянскому делу // Русская старина. 1882. Т. 33. № 1. С. 237.
[890] Там же. С. 238, 231. Стоит обратить внимание на тот факт, что после смерти Николая I дело либеральных реформ начали уцелевшие и достигшие вершин управления бывшие участники декабристских тайных обществ С. С. Ланской и Я. И. Ростовцев, а также близкие к ним лица (в т. ч. сыновья члена Союза благоденствия П. Н. Семенова Н. П. и П. П. Семеновы).
[891] Герасимова Ю. И., Думин С. В. Декабрист Александр Николаевич Муравьев // Муравьев А. Н. Сочинения и письма. Иркутск, 1986. С. 28.
[892] Серков А. И. История русского масонства XIX века. С. 24, 154, 157–158, 212, 231, 234, 265.
[893] Волконский С. Г. Записки. Иркутск, 1991. С. 365.
[894] Там же. С. 474. Попутно отметим ошибку С. С. Ланды, который полагал, что A. M. Мейер был принят Волконским в Южное общество в 1823 г. (Ланда С. С. О некоторых особенностях формирования революционной идеологии в России (1816–1821 гг.) // Пушкин и его время: Исследования и материалы. Л., 1962. Вып. 1. С. 149). Также считаем необходимым указать на неточность М. В. Нечкиной: историк назвала членом Союза благоденствия не A. M. Мейера, а доктора Н. В. Мейера, знакомца М. Ю. Лермонтова и ссыльных декабристов на Кавказе (Нечкина М. В. Движение декабристов. Т. 1. С. 223).
[895] Бумаги графа А. А. Закревского // Сборник Императорского Русского исторического общества. СПб., 1891. Т. 78. С. 210.
[896] В первых изданиях записок С. Г. Волконского в числе участников тайного общества был еще указан Клейн – реальное лицо, офицер при Главном штабе 2-й армии (Басаргин Н. В. Воспоминания. Рассказы. Статьи. С. 52). По этой причине он фигурирует в декабристоведческой литературе (см.: Нечкина М. В. Движение декабристов. Т. 1. С. 223). В новом издании записок, осуществленном по авторской рукописи, фамилия «Клейн» исправлена на «Кальм» (Волконский С. Г. Записки. С. 364).
[897] Трубецкой С. П. Записки // Трубецкой С. П. Материалы о жизни и революционной деятельности. Т. 1. Иркутск, 1983. С. 245.
[898] Задонский НА. Жизнь Муравьева. С. 152–154, 432; Нечкина М. В:. 1) Священная артель. Кружок А. Муравьева и И. Бурцова 1814–1817 гг. //Декабристы и их время. М., 1951. С. 168–169; 2) Движение декабристов. Т. 1. С. 124–125, 127.
[899] Нечкина М. В. Священная артель. С. 169.
[900] Писатель и историк НА. Задонский, специально изучавший биографию Н. Н. Муравьева и обнаруживший часть его личного архива, не знал, по-видимому, об указании С. П. Трубецкого, но был убежден в участии своего героя в Союзе благоденствия. В «документальной исторической хронике» «Жизнь Муравьева» он описал его прием в тайное общество и отнес его к июню 1820 г., – времени короткого пребывания Муравьева в Петербурге. По мнению Задонского, в декабристский союз Николая Муравьева принял его двоюродный брат Никита Муравьев (Задонский НА. Жизнь Муравьева. С. 147, 152–153).
[901] Фонвизин МЛ. Сочинения и письма. Т. 2. Сочинения. Иркутск, 1980. С. 130.