Особо отметим следующий факт: М. Д. Горчаков и В. А. Обручев в 1825 г. являлись начальниками корпусных штабов 1-й армии, соответственно 3-го корпуса и 2-го корпуса[902]. В состав первого из них входил, как известно, Черниговский пехотный полк. Оба начальника штаба, следовательно, были в пределах досягаемости служившего дежурным офицером при штабе 4-го пехотного корпуса Трубецкого. Таким образом, оба генерала были достаточно хорошо известны мемуаристу. Однако их участие в тайном обществе, учитывая биографические данные, следует, как представляется, отнести к более раннему времени – к периоду Союза благоденствия. Причастность всех рассматриваемых лиц могла стать известной Трубецкому от одного из представителей семейства Муравьевых (например, Н. М. Муравьева) или того же М. А. Фонвизина.
Лишь в отношении одного лица из названных Трубецким членами тайного общества существует вероятность его участия в более позднем конспиративном объединении, Северном обществе. В своих «семейных записках» Ф. П. Литке сообщал некоторые собственные наблюдения об эпохе 1810-х – 1820-х гг., которые свидетельствуют о его близости к декабристской среде: «В то время было в моде бранить правительство; между молодыми людьми не было другого разговора. Это был некоторого рода шик, да, правду сказать, и поводов к тому было довольно»[903]. Говоря о своих контактах с осужденными по делу декабристов, он замечал: «…я был знаком со многими из заговорщиков, а с Бестужевыми даже в тесной дружбе с самого детства». В разговоре с Николаем I, ходатайствуя за своего друга Ф. С. Лутковского, пострадавшего по делу 14 декабря, Литке (по словам биографа) «со свойственной ему откровенностью» сознался императору, «что в то время (в 1825 г.) все молодые люди занимались политикой, не исключая и его самого, и что при той или другой случайности и он мог бы попасться, подобно Лутковскому; но что все это ребяческие давно забытые бредни»[904]. Однако если бы это откровенное признание о занятиях «политикой» прозвучало не на рубеже 1830-х и 1840-х гг., когда, судя по всему, известный мореплаватель ходатайствовал за своего друга перед императором[905], а в 1825–1826 гг., биография Ф. П. Литке могла быть несколько другой. В любом случае следует отметить его близость к тем кругам, где «все молодые люди» критически смотрели на существующие порядки; именно эти круги служили питательной средой для тайных кружков и обществ политического направления. Фиксируемая связь Литке с братьями Бестужевыми заставляет выдвинуть предположение о том, что свидетельство Трубецкого о принадлежности известного мореплавателя к тайному союзу может относиться ко времени существования Северного общества.
Следующие мемуарные свидетельства – это указания хотя и не руководящих, но осведомленных участников тайного общества.
В записках В. Ф. Раевского содержатся данные о принадлежности к Союзу благоденствия отставного полковника Пятина[906]. Фамилия Пятина помещена мемуаристом в перечень участников тайного общества в Тульчине, которые стали известны ему после собственного вступления в декабристский союз в феврале-марте 1819 г. В перечне указаны (перечисляем в соответствии с авторской последовательностью): Н. И. Комаров, М. А. Фонвизин, А. П. Юшневский, А. П. Барятинский, И. Г. Бурцов, П. И. Пестель, П. В. Аврамов, В. П. Ивашев, Н. В. Басаргин, Пятин.
Отставной полковник гвардейского Генерального штаба Пятин – человек, хорошо знакомый Раевскому еще до его вступления в Союз. Его фамилия встречается в переписке Раевского с приятелем П. Г. Приклонским: «Второе мое знакомство – есть полковник Пятин, про которого ты, я думаю, от Гейдахена часто слыхал. Он в отставке и живет от нас в 8 верстах; нередко здесь бывает, человек с большими познаниями – я радуюсь судьбе, которая дает мне способ видеть людей, у которых я заимствовать могу» (письмо от 25 октября 1818 г. из г. Липовца Киевской губернии; в этом же письме упоминаются Кальм и Непенин) [907]. Пятин был действительно знающим и очень образованным человеком, известным в качестве отличного по своим познаниям офицера квартирмейстерской части. В 1813 г. за «отличнейшие заслуги» он был переведен во вновь созданный гвардейский Генеральный штаб[908], но к моменту знакомства с ним Раевского находился уже в отставке. Таким образом, Раевский был прекрасно осведомлен о Пятине и хорошо знал его образ мыслей. В силу этого свидетельство Раевского обладает высокой степенью достоверности. Об участии Пятина в Союзе Раевский мог узнать как от членов тайного общества в Тульчине, так и лично от Пятина.
Записки одного из руководителей Общества соединенных славян И. И. Горбачевского, в составлении которых принимали участие, возможно, другие члены этого общества, в том числе его лидер П. И. Борисов, сообщают о том, что офицеры Полтавского пехотного полка подпоручик Емельян Николаевич Троцкий и прапорщик Степан Иванович Трусов принадлежали к участникам Общества соединенных славян. По утверждению автора записок, оба офицера[909] были приняты в общество офицером этого же полка Я. А. Драгомановым «тотчас» после Лещинского лагеря, т. е. не ранее сентября 1825 г.; оба были «пылкими и решительными молодыми людьми», им было сообщено о намерениях тайного общества, обсуждавшихся в Лещинском лагере; они дали обещание действовать по «общему плану»[910].
Трусов и Троцкий, согласно изложению Горбачевского, хотели захватить Бобруйскую крепость, в которую заступала в караул часть полка, и присоединиться к восставшим черниговцам. При вступлении в развод они, якобы «полагаясь на содействие» полкового командира В. К. Тизенгаузена, выступили вперед и призвали солдат последовать примеру Черниговского полка, но солдаты, несмотря на некоторые колебания, не поддержали их, оба офицера были немедленно арестованы и посажены на гауптвахту, затем отвезены в Могилев в Главный штаб 1-й армии, вскоре отправлены в Петербург, однако впоследствии возвращены в Главную квартиру 1-й армии для предания суду[911].
Мемуарист ошибочно относит это событие к началу января 1826 г., к моменту выступления Черниговского пехотного полка; источник информации Горбачевского неизвестен. Имеется лишь глухое указание на неких лиц, служивших при штабе 1-й армии и имевших возможность прочесть донесение о происшествии в полку, составленное командиром полка (по утверждению Горбачевского – Тизенгаузеном)[912]. В то же время нельзя исключить осведомленности об этом деле членов Общества соединенных славян, арестованных на юге в феврале-марте 1826 г., привлеченных к петербургскому следствию и затем оказавшихся в Сибири (таких лиц было немало: А. Ф. Фролов, И. Ф. Шимков, И. И. Иванов, Н. О. Мозгалевский, П. Д. Мозган, Н. Ф. Лисовский, П. Ф. Выгодовский, Ю. К. Люблинский, близкий к Горбачевскому А. И. Борисов)[913]. На следствии по делу декабристских обществ никто не показал о Трусове и Троцком.
Документы военно-судной комиссии по этому делу обнаруживают иную, в сравнении с мемуарами Горбачевского, картину. Она кратко представлена в исследовании М. В. Нечкиной. Беспорядки в полку произошли в действительности в начале февраля 1826 г., после окончания смотра Полтавского полка в Бобруйске. Согласно рапорту командира полка подполковника Лазницкого, Трусов выступил перед фронтом и призвал: «Ребята! Бросайтесь в штыки, найдем вольность и независимость ни от кого, у нас государь не есть государь Николай Павлович, а тиран», а затем «в присутствии целого батальона» произнес выражения, оскорбляющие особу императора и всю царскую семью, которые командир полка даже затруднился передать в своем рапорте. Трусов по приказанию Лазницкого был немедленно арестован и отправлен на гауптвахту; на допросе он показал, что не был знаком с бывшим командиром полка Тизенгаузеном и арестованными офицерами полка, в том числе Бестужевым-Рюминым, на солдат не влиял, к тайному обществу не принадлежал, о существовании таковых обществ узнал от двоюродного брата Ивана Алексеева, который умер в 1825 г. Свой поступок объяснил «болезненным припадком». Выяснилось, что накануне происшествия Трусов был в госпитале у подпоручика Троцкого, который также был арестован и привлечен к делу в марте 1826 г. Троцкий на допросе также не сознался в принадлежности к тайному обществу, дерзко отвечая полковому командиру; оба были преданы военному суду[914]. Таким образом, в документах официального расследования сохранились следы интереса к связям двух офицеров с тайными обществами, однако эти материалы не содержат ясных указаний на причастность обвиняемых к декабристской конспирации.
Записки Горбачевского – источник, нуждающийся в особо критичном отношении, исследователям известны его тенденциозность, апологетическая позиция автора записок в отношении «Славянского общества». В данном случае она проявилась в том, что, по утверждению автора записок, «полтавских» заговорщиков арестовал их полковой командир В. К. Тизенгаузен, член Южного общества, в действительности арестованный в начале января 1826 г., т. е. ранее развернувшихся событий, связанных с Трусовым и Троцким. Автор записок, по-видимому, не знал хода происшествия в Полтавском полку и основывался на отрывочной информации и слухах[915].
Вместе с тем в отношении именного состава участников «Славянского общества» записки Горбачевского достаточно точны и четко охватывают круг офицеров, который известен по следственным показаниям и документам расследования в 1-й армии. Это и понятно: они основаны на сведениях, полученных от большого круга членов этого общества, оказавшихся в Сибири.
В условиях начавшихся процессов против членов тайных обществ сокрытие Трусовым и Троцким своей к ним принадлежности, при отсутствии «свидетелей обвинения», направило самостоятельное расследование по их «делу» в русло обвинений в оскорблении императорской особы, исключило выявление реальных связей с декабристским обществом. По справедливому мнению М. В. Нечкиной, «случай» с Троцким и Трусовым нашел далеко не полное отражение в документах военного суда по этому делу[916].
В записках Горбачевского содержится указание на принадлежность к Южному обществу командира Кременчугского пехотного полка полковника Петра Александровича Набокова. Согласно запискам, его фамилия была названа «славянам» М. П. Бестужевым-Рюминым на первом объединительном совещании в Лещине у Я. М. Андреевича, одновременно с фамилиями других членов тайного общества, наряду с П. Д. Киселевым, Н. Н. Раевским (старшим), М. Ф. Орловым, С. Г. Волконским, С. П. Трубецким, П. И. Пестелем, А. П. Юшневским, В. Л. Давыдовым, В. К. Тизенгаузеном, А. Н. Фроловым, М. И. Пыхачевым, Артамоном и Александром 3. Муравьевыми, М. А. Габбе и др.[917] Как видим, вместе со строго установленными следствием членами Южного общества Бестужев-Рюмин назвал, согласно Горбачевскому, тех, кто уже отстал от тайных обществ (М. Ф. Орлов) и даже не состоял в них, но был тесно связан служебными, родственными и дружескими связями с заговорщиками (П. Д. Киселев, Н. Н. Раевский). Очевидно, речь шла о тех, на кого заговорщики оказывали влияние или надеялись повлиять в решающий момент. Весьма симптоматичным представляется появление в этом ряду командира Кременчугского пехотного полка П. А. Набокова, «старого приятеля и однополчанина» братьев Муравьевых-Апостолов военной поры 1812–1814 гг., перешедшего из л.-гв. Семеновского полка в армию еще в 1819 г. Это обстоятельство подтверждает заключение о том, что Набоков не растерял старых дружеских связей и поддерживал контакты со своими товарищами после их перевода в армейские полки, что крайне важно в контексте рассматриваемого вопроса[918].
Следствие располагало данными о том, что осенью 1825 г. Набоков бывал в Киеве на квартире у С. П. Трубецкого, еще одного своего давнего товарища по Семеновскому полку; вместе они участвовали в войне 1812 г. У Трубецкого он слышал речи С. И. Муравьева-Апостола о преимуществах конституционного правления. Об этом стало известно из показаний подполковника М. М. Гротенгельма[919].
Выяснилось также, что непосредственно перед началом мятежа Черниговского полка к Набокову в расположение Кременчугского полка заезжали С. и М. Муравьевы-Апостолы. Действительно, узнав в корпусной квартире в Житомире о событиях 14 декабря 1825 г., С. и М. Муравьевы-Апостолы 25–27 декабря совершили объезд расположения ряда частей, на которые имели надежду в случае поднятия восстания. Они посетили Троянов (место квартирования Александрийского гусарского полка во главе с Александром 3. Муравьевым), Любар (штаб-квартиру Ахтырского гусарского полка во главе с Артамоном Муравьевым). Но первым пунктом их поездки был Брусилов – место стоянки Кременчугского полка, которым командовал Набоков.
В распоряжении исследователя имеются очень важные и малоиспользуемые в научной литературе показания В. Н. Соловьева, данные в Комиссии военного суда при Главном штабе 1-й армии, согласно которым С. Муравьев-Апостол «под предлогом отпуска поехал в корпусную квартиру для того, чтобы известить всех сообщников о времени начала действий»; кроме своих родственников братьев Артамона и Александра Муравьевых, он собирался побывать в Брусилове у Набокова[920]. На следствии С. Муравьев-Апостол заявлял, что не застал Набокова на его квартире. Это же утверждал М. Муравьев-Апостол в своих воспоминаниях о восстании черниговцев, опубликованных в 1871 г.[921] Если это действительно было так (ниже говорится о свидетельствах, которые говорят о том, что эта встреча состоялась), то тем не менее сам факт надежд лидеров заговора на командира Кременчугского полка в контексте привлечения военной силы для военного выступления следует признать очень важным. И значение этого факта нельзя ослабить ссылкой на то, что одна из встреч инициаторов выступления с Набоковым не состоялась.
Известно, как нуждались руководители заговора в поддержке военной силы, как рассчитывали они на присоединение к Черниговскому полку других полков и частей. В этом свете упомянутое посещение братьями Муравьевыми-Апостолами своего давнего товарища, как и родственников – Муравьевых, представляется, конечно, не случайным. Суть переговоров поддается лишь общей интерпретации – на следствии об этом предпочитали умалчивать. Ясно одно: предложение Муравьевых-Апостолов начать или присоединиться к выступлению, подкрепленное полученной информацией о «бунте» 14 декабря и начавшихся арестах товарищей по тайному обществу, вероятнее всего, не нашло ожидаемого отклика со стороны полковых командиров – как Муравьевых, так и Набокова. Они, по-видимому, предпочли занять осторожную, выжидательную позицию, чтобы иметь возможность оценить дальнейшее развитие событий.
Набоков фигурирует также в мемуарном очерке Ф. Ф. Вадковского, собиравшего сведения о выступлении Черниговского полка от действующих лиц событий. Он, в частности, опирался на рассказы В. Н. Соловьева, А. А. Быстрицкого и А. Е. Мозалевского; из числа «южан» источником его рассказа могли служить Артамон 3. Муравьев и И. С. Повало-Швейковский. Согласно изложению Вадковского, Набоков если не был членом тайного общества, то во всяком случае точно знал о его существовании, целях и готовящемся выступлении. Вадковский утверждает, что С. Муравьев-Апостол все-таки застал Набокова на его квартире и разговаривал с ним: «На пути через местечко Брусилов Сергей Муравьев заехал к полковнику Набокову… разговор их, или, лучше сказать, ответ Набокова неизвестен»[922].
В примечаниях к очерку Вадковского авторитетный свидетель этой предполагаемой встречи, участник событий М. Муравьев-Апостол написал: «Полковник Набоков (П. А.) служил прежде в Семеновском полку и был очень знаком с Сергеем Муравьевым, можно было рассчитывать, что в решительную минуту Набоков не откажется вместе с своим полком содействовать в деле, не совсем ему чуждом». В этом своем свидетельстве, как видим, сопровождавший брата М. Муравьев-Апостол никоим образом не отрицает сам факт встречи, произошедшей накануне восстания черниговцев. Конкретные отношения Набокова к тайному обществу Муравьев-Апостол передает следующим образом: «Не бывши членом Тайного общества, он знал о существовании и цели этого Общества»[923].
Как видим, осторожные намеки М. Муравьева-Апостола и отрицание формальной принадлежности Набокова к тайному обществу не заслоняют того факта, что последний был очень хорошо осведомлен о существовании и целях декабристского союза. Более того, реальные связи заговорщиков и полкового командира Кременчугского полка были такого рода, что на Набокова можно было рассчитывать «в решительную минуту». Не менее важным свидетельством является указание на то, что «дело» тайного общества Набокову было «не совсем чуждо». Очевидно, он имел об этом «деле» довольно точное и полное представление, как и о планах выступления. Из этого следует еще один вывод: контакты с Набоковым не ограничивались одним посещением лидеров восстания накануне событий. Вообще, сам по себе факт надежд на участие в мятеже офицера в столь высоком чине, на присоединение его полка к восстанию, свидетельствует о том, что контакты Муравьевых-Апостолов и Набокова отличались длительностью и носили конспиративный характер. Все это достаточно четко укладывается в понятие «прием в конспиративную организацию»: столь серьезная степень осведомленности о «делах» тайного союза подразумевала и формальное участие в нем.
На этом попытки инициаторов мятежа привлечь полковых командиров некоторых соседних полков не закончились. Согласно рассказу Ф. Ф. Вадковского, в день начала восстания 29 декабря у Набокова в Брусилове и у Повало-Швейковского в Радомысле, где располагался Алексопольский пехотный полк, которым он командовал до недавнего времени, а в эти дни сдавал полковые дела, побывал Бестужев-Рюмин. В первый день мятежа он совершил поездку, по данным Вадковского, «чтобы возмутить полки Кременчугский и Алексопольский…», однако «безуспешно виделся с полковником Набоковым»[924]. Согласно запискам Горбачевского, Бестужев-Рюмин в этот день достоверно побывал только у Повало-Швейковского, однако, по сведениям мемуариста, «вероятно, он был и у других полковых командиров». Мемуарист отмечает: «Положительно неизвестно, где он был, но, вероятно, сколько можно догадываться по обстоятельствам, он ездил в ближайшие полки и приглашал к действию командиров оных»[925]. Указание на связи лидеров заговорщиков именно с полковыми командирами свидетельствует о характере организационных связей, лежавших в основе плана действий заговорщиков, который в целом оказался скрыт на следствии – т. е. его опоре на командиров некоторых соседних полков. Указание это нельзя не признать весьма замечательным при изучении конкретного вопроса об участии в тайном обществе Набокова. В ходе расследования, да и во время восстания, сам Бестужев-Рюмин (равно как и Муравьев-Апостол) либо замалчивал цель этой поездки, либо сообщал о том, что в результате он ни с кем не встретился[926]. Представляется, что целью поездки могло быть посещение полковых командиров и других офицеров – членов тайного общества, для того чтобы получить ответ на вопрос: можно ли рассчитывать на их поддержку.
В связи с этим следует признать очень примечательным следующий факт. В тот же день, 29 декабря, сначала в Радомысле у Повало-Швейковского, а затем в Любаре у А. З. Муравьева, появляется участник «Общества соединенных славян» Я. М. Андреевич. Он привез с собой записку от рядового Черниговского полка Ф. М. Башмакова, в которой говорилось об аресте бумаг С. Муравьева-Апостола и начале решительных действий. «Приглашая действовать», Андреевич, согласно показаниям А. З. Муравьева, устно передал ему важную информацию: «Кременчугский полк и артиллерия готовы»[927]. Таким образом, полк, командуемый Набоковым, не только входил в сферу влияния заговорщиков, но и служил своеобразным средством агитации, как одна из «надежных», находившихся в руках членов тайного общества военных частей, готовых участвовать в выступлении.
В отношении Набокова и Повало-Швейковского Вадковский замечает: «бывшие пылкими на словах, члены общества отказались вывести полки»[928]. Причина «пылкости» Повало-Швейковского, проявленной им осенью 1825 г., на следствии была выяснена: когда 31 августа 1825 г. его лишили командования Алексопольским пехотным полком и перевели в Саратовский полк, оскорбленный этим, он хотел открыть «действия»[929]. О «пылкости» Набокова нам ничего не известно. Но сообщение Вадковского подводит к мысли о том, что братья Муравьевы-Апостолы первоначально могли положиться на слова своего старого товарища, а полковой командир Кременчугского полка, очевидно, выражал готовность участвовать в восстании. Однако затем он, как и другие достоверно известные участники декабристского общества (А. З. Муравьев, И. С. Повало-Швейковский), отступил от ранее высказанных обещаний. По мнению авторитетного исследователя вопроса Ю. Г. Оксмана, «свидание» между Набоковым и Муравьевым-Апостолом «…хотя и состоялось, но не привело к положительным результатам»[930].
Таким образом, не приходится сомневаться в том, что Набоков знал о целях тайного общества, так же как и о существовании декабристского союза; на него надеялись при начале мятежа; наконец, Вадковский называет его «членом общества». В данном случае не так уж важно, что лежало в основе расчетов на участие Набокова и возглавляемого им полка в открытом выступлении: в силу ли давней дружбы с С. Муравьевым-Апостолом или же вследствие того, что Набоков был близок заговорщикам по своим политическим убеждениям, но ясно одно: дело этого общества ему не было «чуждым», он был причастен к его деятельности.
Подводя итог рассмотренным свидетельствам, следует констатировать: без сомнения, С. Муравьев-Апостол возлагал надежды на Набокова, рассчитывая на поддержку старого товарища. Он же, видимо, посвятил его в тайну существования и намерения тайного общества и формально принял Набокова в тайное общество. На следствии Муравьев-Апостол приложил все усилия, чтобы скрыть свои отношения с полковым командиром Кременчугского полка.
При этом важно отметить еще одно важное обстоятельство: именно в Брусилове Муравьев-Апостол находил удобным объединение восставших полков (в первую очередь Кременчугского и Алексопольского), сюда же должны были подойти стоявшие в некотором отдалении полки 3-й гусарской дивизии – Ахтырский и Александрийский; Брусилов фигурировал в показаниях как «сборный пункт». 31 декабря, после сбора Черниговского полка в Василькове, восставшие двинулись в сторону Житомира, по дороге, которая вела на Радомысль и Брусилов, но, не дойдя до них, остановились в Малой Мотовиловке, где и находились до 2 января. Очевидно, это был осколок первоначального плана движения к месту общего сбора восставших.
Как показал участник событий А. Е. Мозалевский, С. Муравьев-Апостол, убеждая присоединиться к мятежу, говорил ему: «…пойдем с нами в Брусилов», где «собраны будут Алексопольский, Кременчугский пехотные полки, Ахтырский и Александрийский гусарские полки», после чего все полки двинутся на корпусную квартиру (Житомир). Отправляя Мозалевского в Киев с письмом к А. Н. Крупеникову, Муравьев-Апостол, согласно показаниям самого Мозалевского, велел сказать адресату письма, чтобы тот шел «с батальоном» «на сборное место» именно в Брусилов, где найдет Черниговский полк, к которому уже «пристанут» Кременчугский полк Набокова и гусарские полки Артамона и Александра Муравьевых[931].
В передаче же записок Горбачевского (вероятнее всего, сведения получены от самого Мозалевского) Муравьев-Апостол сказал Мозалевскому: «…Когда же кончите ваши дела в Киеве, то приезжайте в Брусилов и дожидайтесь меня там у командира Кременчугского полка полковника Набокова…». Здесь Набоков предстает как действительный участник тайного общества и надежный товарищ по заговору. В примечании мемуариста к этому месту записок Горбачевского сказано: «Не выходя еще из Василькова, С. Муравьев хотел идти через Фастов и Брусилов; взявши там Кременчугский полк, следовать в Радомысль, соединиться там с Алексопольским полком и оттуда идти на Житомир»[932]. Место расположения Кременчугского полка Брусилов еще раз фигурирует в записках Горбачевского как один из опорных пунктов мятежа, в котором находились части, подготовленные к выступлению: «Киев, Брусилов, Белая Церковь, Паволочь, потом Житомир, – вот места, куда он (Муравьев-Апостол. – П. И.) должен был броситься и увлечь за собою находившиеся там полки, в коих или командиры или офицеры, будучи членами тайного общества, верно бы соединились с ним…»[933].
Следствие не установило в Кременчугском полку ни одного офицера, достоверно являвшегося несомненным членом тайного общества. Принимая во внимание это и другие подобные указания, исследователь вправе задаться вопросом: почему же заговорщики были столь уверены в содействии Кременчугского полка? На кого мог так уверенно рассчитывать Муравьев-Апостол в этом полку, если не на его командира, своего старого товарища и сослуживца Набокова?
Показания Соловьева и Мозалевского – активных, но все же рядовых участников мятежа, как представляется, менее отягощены целенаправленной системой умолчания и оправданий, свойственной многим показаниям лидеров выступления С. Муравьева-Апостола и Бестужева-Рюмина, и поэтому заслуживают доверия в большей степени[934].
[902] Декабристы. С. 211, 213.
[903] Литке Ф. П. Из семейных записок // Безобразов В. П. Граф Федор Петрович Литке. СПб., 1888. С. ПО; 14 декабря 1825 года: Воспоминания очевидцев. СПб., 1999. С. 432.
[904] Литке Ф. П. Из семейных записок. С. 91
[905] С 1839 г. Ф. С. Лутковский, вместе с Ф. П. Литке, состоял при генерал-адмирале великом князе Константине Николаевиче, в 1849 г. стал флигель-адъютантом, а затем и контр-адмиралом в Свите (Декабристы. С. 107).
[906] Раевский В. Ф. Записки // Раевский В. Ф. Материалы о жизни и революционной деятельности. Т. 2. Иркутск, 1983. С. 345.
[907] Раевский В. Ф. Материалы о жизни и революционной деятельности. Т. 1. С. 114–115 (выделено автором письма – П. И).
[908] Глиноецкий Н. П. История русского Генерального штаба. Т. 1. 1698–1825 гг. СПб., 1883. С. 282, 400.
[909] Мемуарист неверно передает их чины; согласно его изложению, Троцкий был поручиком, а Трусов подпоручиком, и оба являлись ротными командирами.
[910] Горбачевский И.И. Записки. Письма. М., 1963. С. 99–100.
[911] Там же. С. 100–101.
[912] Там же. С. 101.
[913] Любопытно, что Горбачевский ничего не говорит о том, что на момент попытки Троцкого-Трусова в Полтавском полку имелся еще один участник «Общества соединенных славян» – прапорщик Я. А. Драгоманов, тот самый, который, по данным мемуариста, принял обоих офицеров в тайное общество. Драгоманов также находился в Бобруйске, занимая должность полкового аудитора (ВД. Т. XIX. С. 296). Он был арестован позже, 18 марта 1826 г. На следствии, проводившемся при штабе 1-й армии, показал, что хотя на него и возлагалась обязанность «приумножения общества членами», он «…не говорил никому об обществе и в оное никого не привлек» (ВД. Т. XIX. С. 305, 308, 311; Алфавит. С. 254. Ср.: Супронюк С. К. Драгоманов Яков Акимович // Русские писатели. 1800–1917. Биографический словарь. Т. 2. Г-К. М., 1992. С. 180). Еще один заговорщик офицер Полтавского полка поручик А. В. Усовский находился в отпуске, а затем отсутствовал по болезни, и только 10 марта вернулся в полк; арестован он был также 18 марта (ВД. Т. XIX. С. 292, 296; Декабристы. С. 182).
[914] Нечкина М. В. Движение декабристов. Т. 2. С. 390–391. Материалы военно-судного дела см.: РГВИА. Ф. 36. Оп. 4/847. Св. 14. Д. 111 («О прапорщике Саратовского (sic) пехотного полка Трусове, преданному суду за дерзкие слова, произнесенные им против высочайшей особы государя императора»).
[915] Нечкина М. В. Движение декабристов. Т. 2. С. 489; Декабристы. С. 173.
[916] В литературе, из-за противоречий между сведениями записок Горбачевского и данными материалов военно-судного производства, существуют разноречивые указания о приговоре военного суда по делу Троцкого-Трусова. Горбачевский сообщает о смертном приговоре, замененном по конфирмации вечной крепостной работой (Горбачевский И. И. Записки. Письма. С. 101; Декабристы. С. 214). В то же время документы комиссии военного суда говорят об ином приговоре: для Трусова – лишение чина, дворянства, гражданская казнь, крепостные работы (без обозначения срока?) в Бобруйской крепости, для Троцкого – лишение чина, крепостное заключение сроком на год в Бобруйской крепости (Нечкина М. В. Движение декабристов. Т. 2. С. 391; Движение декабристов. Именной указатель к документам фондов и коллекций ЦГВИА СССР. Вып. 3. С. 648, 650). Более обоснованными, несомненно, нужно считать данные военно-судного дела. Следует, кроме того, исправить неверные сведения Горбачевского о Трусове – по данным справочника документов РГВИА, его звали не Степан Петрович, а Степан Иванович; он имел чин прапорщика, а не подпоручика (Там же. С. 650).
[917] Горбачевский И. И. Записки. Письма. С. 10.
[918] Восстание Черниговского полка (новые материалы) / Публ. Ю. Г. Оксмана // Декабристы: Неизданные материалы и статьи. М., 1925. С. 8.
[919] ВД. Т. IV. С. 238.
[920] Рапорт Комиссии военного суда при Главной квартире 1-й армии // Русский архив. 1902. № 6. С. 287–288. Ср.: Нечкина М. В. Движение декабристов. Т. 2. С. 487.
[921] Муравьев-Апостол М. И. Воспоминания и письма // Мемуары декабристов. Южное общество. М., 1982. С. 191.
[922] Вадковский Ф. Ф. Белая Церковь // Воспоминания и рассказы деятелей тайных обществ 1820-х годов. М., 1931. Т. 1. С. 192.
[923] Муравьев-Апостол М. И. [Примечания к мемуарному очерку Ф. Ф. Вадковского «Белая Церковь»] // Воспоминания и рассказы деятелей тайных обществ 1820-х годов. М., 1931. Т. 1. С. 200 (выделено нами – П. И.).
[924] Вадковский Ф. Ф. Белая Церковь. С. 193.
[925] Горбачевский И. И. Записки. Письма. С. 66, 316 (выделено нами – И. И).
[926] ВД. Т. IV. С. 286; Т. IX. С. 47.
[927] ВД. Т. XI. С. 110–111.
[928] Вадковский Ф. Ф. Белая Церковь. С. 193. Ср.: Нечкина М. В. Движение декабристов. Т. 2. С. 356 (выделено нами – П. И.).
[929] Алфавит. С. 301.
[930] Восстание Черниговского полка (новые материалы) С. 9.
[931] ВД. Т. IV. С. 249; Показания А. Е. Мозалевского от 9 января 1826 г. // Красный архив. 1925. Т. 6 (13). С. 37; ВД. Т. VI. С. 21.
[932] Горбачевский И. И. Записки. Письма. С. 74.
[933] Там же. С. 83.
[934] В свете сказанного определенный интерес представляет следующее обстоятельство: 1 января 1826 г. к ротному командиру Кременчугского полка Пржевалинскому явился офицер-черниговец К. К. Маевский и рассказал о событиях в своем полку. Пржевалинский немедленно сообщил обо всем услышанном полковому командиру Набокову (ВД. Т. VI. С. 153). Вопрос о том, с какой целью вовлеченный в восстание Маевский оказался в казармах полка, возглавляемого Набоковым, может иметь не один ответ и требует серьезного исследования.