Разжалованные из офицеров и лишенные дворянского достоинства еще до событий 1825 г. рядовые Черниговского пехотного полка Дмитрий Грохольский и Игнатий Кузьмич Ракуза хорошо известны как участники выступления Черниговского полка. Однако, как правило, их не относят к числу декабристов на основании принадлежности обоих к рядовым. Мы считаем, что можно выдвинуть ряд возражений против такого подхода. Прежде всего, оба разжалованных офицера по своему происхождению дворяне, следовательно их участие в событиях отмечено значительно большей долей «сознательности» в сравнении с другими нижними чинами. Но есть более существенные соображения, которые, на наш взгляд, позволяют уверенно отнести их к декабристам.
1) Оба разжалованных были осведомлены о существовании тайного общества. Члены декабристского союза не скрывали от них своих планов, касающихся военных выступлений. На них надеялись в связи с планируемым выступлением, учитывая стремление разжалованных вернуть себе утерянные из-за дисциплинарных проступков офицерское звание и дворянское достоинство.
Так, И. К. Ракуза узнал о тайном обществе и планах военного мятежа еще в Лещинском лагере (август-сентябрь 1825 г.). В это время он жил вместе, «в одном балагане», с А. Ф. Фурманом, А. Д. Кузьминым и А. Е. Мозалевским[968]. В дальнейшем он получил представление о планах заговорщиков, направленных против правительства и государя, и о цели, к которой стремилось тайное общество: введении конституции и отмене крепостной зависимости, а также о намерении начать «возмущение», отложенном до смерти Александра I (по собственным показаниям, слышал об этом в декабре 1825 г.) и, наконец, о заговоре против корпусного командира Л. О. Рота. Он знал также и о том, что членам общества поручалось привлекать на свою сторону солдат, был извещен о принадлежности к «многочисленному» обществу ряда офицеров Черниговского полка, тесно общался с А. Д. Кузьминым, А. Ф… Фурманом, А. И. Шахиревым, А. Е. Мозалевским[969].
Д. Грохольский располагал еще большими контактами. Он постоянно был связан не только с офицерами Черниговского полка (А. Д. Кузьминым, В. Н. Петиным, М. А Щепилло, В. Н. Соловьевым, И. И. Сухиновым, А. И. Шахиревым, А. Ф. Фурманом, разжалованным Ф. М. Башмаковым), но знал также В. К. Тизенгаузена, А. Ф. Вадковского, И. И. Горбачевского и А. К Берстеля. Грохольского хорошо знали С. Муравьев-Апостол и Бестужев-Рюмин: когда в 1821 г. после «Семеновской истории» их перевели в Полтавский пехотный полк, как раз шло следствие по делу офицера этого полка Грохольского. Оба руководителя Васильковской управы, вместе с другими членами тайного общества, в особенности Кузьминым и Сухиновым, не раз уговаривали Грохольского следовать намерениям тайного общества, и он дал на это свое согласие[970]. Грохольский знал о существовании тайного общества, целью которого являлось установление временного правления, конституции и законов, ограничивающих крепостное право[971]. Такой объем информации сообщался человеку, формально принятому в тайное общество.
Итак, Грохольский и Ракуза были «посвящены в тайну заговора – и горели желанием участвовать „в общем деле“»[972]. Кем они были извещены о существовании тайного общества или приняты в него, – с точностью на следствии не было установлено. Грохольский – по всей видимости, кем-то из младших офицеров-черниговцев; Ракуза – А. Д. Кузьминым или А. Ф. Фурманом, которые были особенно тесно с ним связаны.
2) Во время выступления Черниговского полка оба разжалованных, как известно, самовольно (но с разрешения руководителей мятежа) вернули себе офицерскую одежду и вели себя достаточно активно[973]. Оба фактически являлись офицерами, действуя именно в этом качестве в рядах восставших, выполняя ответственные поручения Муравьева-Апостола. Так, Грохольский после ухода восставших черниговцев остался в Василькове, он должен был оповещать желавших примкнуть к выступлению о маршруте движения восставших. Поручение он исполнил: когда в город пришла рота под командованием А. А… Быстрицкого, Грохольский объявил ему «именем Муравьева», чтобы тот следовал за восставшими ротами. Более того, Грохольский в ходе возмущения пусть и короткое время, но сам командовал ротой; он был в карауле «за офицера», освобождал арестантов с гауптвахты Василькова, посылался с поручениями Муравьева-Апостола: в Василькове «приезжал» вместе с солдатами за В. О. Сизиневским, по некоторым данным, участвовал в «забрании» полковых знамен и казенного полкового ящика, а также присутствовал на обеде вместе с «полноценными» офицерами восставшего полка в Ковалевке. Кроме того, он отказался от поручения Муравьева-Апостола возглавить 2-ю гренадерскую роту. От имени всех офицеров-заговорщиков он «просил» А. Е. Мозалевского отправиться в Киев. Грохольский знал о письме, которое было вручено Муравьевым-Апостолом Мозалевскому для передачи А. Н. Крупеникову.
Ракуза был послан руководителями мятежа в село Ксаверовку[974]. Оба разжалованных оставались в рядах восставших до самого конца мятежа и были арестованы при его подавлении. Активное участие разжалованных офицеров в событиях выступления Черниговского полка, так же как и осведомленность обоих в делах заговора, отражены и в записках Горбачевского.
По всем этим причинам и Грохольский, и Ракуза, несомненно, являлись активными и сознательными участниками «бунта», играя роль офицеров. Правительство, предав обоих военному суду вместе с солдатами в Белой Церкви, принимало во внимание их статус нижних чинов, исходило из факта потери ими дворянского достоинства.
В ходе расследования на юге Грохольский вплоть до начала апреля 1826 г. отрицал свою принадлежность к обществу, настаивая на том, что действовал, подчиняясь приказаниям С. Муравьева-Апостола и других офицеров. Но затем Грохольский дал развернутые показания, признал свое участие в заговоре, собственное знание о существовании и цели тайного общества «еще прежде возмущения». Ракуза дал подробные показания почти сразу; он тоже признал осведомленность о существовании заговора и намерениях его участников. Оба разжалованных наименовали лиц, составлявших тайное общество, в том числе сообщили конкретные данные о персональном составе, которые, наряду с недоказанными следствием фактами, содержали достаточно определенный набор имен членов тайных обществ, свидетельствующий о вовлеченности обоих разжалованных офицеров во внутреннюю жизнь этих обществ.
Ракуза назвал участниками тайного общества М. П. Бестужева-Рюмина, А. Д. Кузьмина, А. Ф. Фурмана, В. Н. Соловьева, И. И. Сухинова, М. А. Щепилло, И. С. Повало-Швейковского, А. И. Тютчева, П. Ф. Громнитского, Н. Ф. Лисовского, А. В. Усовского, Н. О. Мозгалевского (А. Е. Мозалевского?). В отношении других лиц, названных Ракузой членами общества, принадлежность к декабристскому союзу не была доказана следствием. Это офицеры Тамбовского пехотного полка, названные Ракузой «по связям их» с А. Д. Кузьминым (Розен, А. и Н. Рихарды, Унгерн-Штернберг, Тшилинский[975]), а также черниговец Г. И. Ядрилло, офицер Полтавского пехотного полка И. Г. Демьянович, отставные офицеры этого же полка П. А. Устимович и Ф. Ф. Ковальский, офицер Кременчугского пехотного полка Н. Л. Федоров (Ракуза либо видел их неоднократно у Кузьмина, либо был «наслышан» об их принадлежности к тайному обществу). Все они по показаниям Ракузы были арестованы и допрашивались при Главной квартире 1-й армии, а затем освобождались.
Грохольский назвал еще более многочисленную группу лиц, среди которых П. Я. Ренненкампф, А. Н. Крупеников, офицеры 17-го егерского полка А. Ф. Вадковский, Д. А. Молчанов, Жегалов, Панченко, Щербинский, Лекень, Шефлер, 18-го егерского полка А. Н. Креницын, Полтавского пехотного полка Д. И. Цявловский, Лейченко и Хитрово, артиллерийские офицеры Андреевский, А. В. Капнист (?), бывший полковник 18-го егерского полка Остен, бывшие офицеры Черниговского пехотного полка Кильхен, Алендаренко, Семчевский и Полтавского пехотного полка – Устимович и Бессонов. Из их числа по другим источникам известно о причастности к тайному обществу А. Ф. Вадковского, Д. А. Молчанова, П. Я. Ренненкампфа, А. Н. Крупеникова, А. В. Капниста, Д. И. Цявловского[976]. Грохольский основывался на собственных наблюдениях о тесных дружеских отношениях или постоянных контактах указанных лиц с участниками заговора, в отношении некоторых из них он слышал прямые удостоверения об их членстве в обществе от известных ему участников тайного обществ (Соловьев, Шахирев), в том числе в присутствии свидетелей (так было в случае Шефлера и Д. И. Цявловского).
Помимо сказанного, Грохольский сообщил о письме С. Муравьева-Апостола к Бестужеву-Рюмину, отправленном в Киев еще 25 декабря 1825 г., которое было связано с попыткой привлечь к заговору офицеров, служивших в Киеве, в частности П. Я. Ренненкампфа; таким образом, Грохольский был посвящен в достаточно закрытый слой информации, отрицаемой С. Муравьевым-Апостолом на следствии[977].
Итак, показания Грохольского и Ракузы обнаруживают их серьезную информированность о внутренних делах заговора, осведомленность о существовании тайного общества и его целях. Приговор, вынесенный обоим, содержал следующее определение вины: «…еще прежде возмущения были известны о тайном обществе злоумышленников и о злодейской их цели, о коих не только не объявили начальству, но по возможности оказывали к тому содействие…»[978]. Все это заставляет нас говорить о фактической принадлежности Грохольского и Ракузы к декабристам, – как лиц, знавших о тайном обществе, и если не вступивших в общество формально (что может быть поставлено под вопрос ввиду их принадлежности к нижним чинам), то хорошо осведомленных о его целях, как активных участников выступления Черниговского полка.
Вторую группу «неизвестных» участников декабристских выступлений, отнесение к которым базируется на указаниях мемуарных источников, составили А. Ф. Багговут, А. П. Пущин, А. В. Чевкин.
Как известно, во время выступления на Сенатской площади некоторые из заговорщиков находились в рядах правительственных войск и вследствие этого оказались участниками событий на стороне Николая I. Были и такие, кто остался в казармах (например, капитан лейб-гвардии Конно-пионерного эскадрона М. И. Пущин) или находился в толпе зрителей на площади (корнет лейб-гвардии Конного полка А. Е. Ринкевич), кто не примкнул ни к одной из противоборствующих сторон, предпочитая вообще не участвовать в событиях. Следовательно, историку необходимо особенно внимательно отнестись к свидетельствам о причастности к выступлению «посторонних» лиц, не связанных напрямую с центром декабристского заговора, к свидетельствам о попытках противиться присяге Николаю I, о выраженных сомнениях в ее законности, проявленных в этот день офицерами, не принявшими участия в самом выступлении 14 декабря. Ярким примером лиц этого ряда служат А. Ф. Багговут и А. В. Чевкин.
Участие 19-летнего прапорщика л.-гв. Московского полка Александра Федоровича Багговута в событиях 14 декабря на стороне декабристов зафиксировано в его воспоминаниях. Следовательно, в данном случае речь идет о своеобразном собственном признании. Согласно воспоминаниям, Багговут, назначенный возглавить караул от 2-й гренадерской роты л.-гв. Московского полка, находившийся в казармах л.-гв. Семеновского полка, получил подробные инструкции от дежурного по караулам Михаила Бестужева. Среди прочего последний сказал: «…великий князь Николай Павлович замышляет против законного монарха (Константина. – П. И.)… в случае каких-либо переворотов [следует] оставаться верным своему знамени, царю и отечеству». «Вы, Багговут, молодой юноша; покажите себя достойным быть гвардейским офицером», – заключил этот образчик агитации заговорщиков член Северного общества[979].
По словам мемуариста, «наставления» Бестужева произвели немалое впечатление на юного прапорщика, тем более что ранее Бестужев и другие офицеры Московского полка передавали «с подробностями» «интриги» Николая Павловича против Константина. Приказание никому не присягать получил он и от полковника А. Д. Неелова, по-видимому, также попавшего в сферу влияния заговорщиков. Несмотря на присягу Семеновского полка, принесенную на глазах возглавляемого им караула, Багговут отверг предложение полкового командира семеновцев генерал-майора С. П. Шилова. Сам Багговут, а вслед за ним его караул, отказался присягнуть, несмотря на неоднократные требования, сделанные священником, а затем плац-майором полковником А. А. Болдыревым. Лишь записка от полковника Неелова изменила положение, и Багговут с караулом вернулся в свои казармы, где принес присягу, после чего был отправлен на Сенатскую площадь для присоединения к сводной части Московского полка под командованием великого князя Михаила Павловича.
Следует отметить ту настойчивость, с которой Багговут упорно отвергал требования начальства: «все… старания, даже угрозы принять присягу были тщетны»[980]. Поведение караула Багговута особенно контрастирует на фоне прошедшей без осложнений присяги другого караула Московского полка, от 4-й фузелерной роты, находившегося в казармах л.-гв. Измайловского полка. Согласно данным полковой истории, этот караул присягнул вместе с указанным полком в его казармах, затем был вторично приведен к присяге уже в своих собственных казармах и, наконец, также отправился на Сенатскую площадь[981].
Итак, караул, возглавляемый Багговутом, отказался присягать Николаю I, тем самым поставив себя в положение, сходное с положением частей, выведенных декабристами на Сенатскую площадь. Действительно, несмотря на неоднократные приказания военного начальства, угрозы и увещания, отказываясь принести присягу, караул Багговута, как и вышедшие на Сенатскую площадь войска, сохранял верность первой присяге Константину. В этом отношении его можно считать еще одним подразделением, на протяжении многих часов не входившим в лагерь верных Николаю I войск. Таким образом, картина дня 14 декабря пополняется новым малоизвестным обстоятельством: помимо мятежных войск, отказавшихся присягать и вышедших на Сенатскую площадь, был еще и отдельный караул восставшего Московского полка, который также сопротивлялся присяге.
Для Багговута-мемуариста характерны оговорки человека, замешанного в событиях не на правительственной стороне, много знавшего о намерениях и поступках офицеров-заговорщиков, намеки и недосказанности: «Что было, то прошло; описывать подробно происшествия этого дня не берусь, хотя как очевидец и отчасти участник – много видел и слышал»[982]. Это объясняется последующей карьерой Багговута, крупного военного деятеля следующих царствований. Вместе с тем любопытно, что в записках он не скрыл принципиальный момент – свой отказ от присяги в день 14 декабря. Согласно воле автора, эти воспоминания появились в печати лишь после его смерти.
Но дело не только в позиции караула, возглавляемого молодым офицером. При знакомстве с воспоминаниями Багговута может создаться впечатление, что он лишь случайно был увлечен М. А. Бестужевым, поддавшись на его легитимистский обман. Однако при обращении к другим мемуарным источникам выясняется, что поведение Багговута не было случайным экспромтом неопытного юноши, что последний был хорошо информирован о заговоре. Весной 1825 г. 19-летний прапорщик Александр Багговут (племянник известного военачальника 1812 г. К. Ф. Багговута) после окончания 1-го кадетского корпуса по личному выбору великого князя Михаила Павловича попадает в л.-гв. Московский полк. Шеф полка великий князь Михаил Павлович сам привозит его в казармы и поручает опеке штабс-капитана М. Бестужева. Близость Бестужева к Багговуту объясняется, в том числе и тем, что после окончания кадетского корпуса шеф полка Михаил Павлович сдал ему на руки юного офицера.
Рассказы самого М. Бестужева, наскоро записанные М. И. Семевским, дополняют картину живописными деталями. Накануне 14 декабря Бестужев получил согласие Багговута быть на стороне тех, кто защищает присягу Константину Павловичу. В рассказах М. Бестужева имеются весьма интересные сведения по этому поводу: «Багговут прапорщик… 14 декабря рвался со мной. Я знал, что нас возьмут… „Останься, не участвуй, я сказал, чтобы ты не шел, нам нужны солдаты!“ Подозвал фельдфебеля – „Прапорщик, вашу шпагу!“ – домашним арестом арестовал его. Будь он с нами, погиб бы…»[983]. Понятно желание Бестужева спасти опекаемого им Багговута от ареста и даже, судя по его рассказу, реальные действия в этом направлении – фактический арест. Но, с другой стороны, сам же Бестужев и вовлек Багговута в заговор: прапорщик несомненно был среди тех, кого, по словам Бестужева, он «в три дня обработал», хотя они в тайном обществе не состояли[984]. Это были офицеры Московского полка, вовлеченные им в декабристский заговор.
Итак, по словам Бестужева, 14 декабря Багговут «рвался» с ним на площадь, стремясь принять участие в выступлении; что же касается цели этого выступления, то определенными сведениями о том, что было открыто Багговуту, историки не располагают.
Багговута не привлекли к следствию, которое вел главный Следственный комитет. Возможно, ситуация, возникшая с его караулом, была объяснена военным начальством нарушением обычного хода дел в день присяги, слабой координацией действий начальства во время мятежа, наконец, неопытностью молодого офицера, недавно вышедшего из кадетского корпуса. Полковая следственная комиссия также не обратила особенного внимания на его действия. В условиях царившей 14 декабря неразберихи поведение караула, тем более присягнувшего спустя некоторое время под наблюдением Михаила Павловича, по-видимому, не вызвало больших подозрений. Так или иначе, данных о следственных разысканиях в отношении Багговута нет.
Вместе с тем в воспоминаниях Багговута есть указание на вероятное привлечение его к полковому следствию: «На другой день… полки вошли в казармы, строгость была как в военное время. Допросы, запросы, очные ставки между офицерами, которые дежурили поротно не выходя из казарм; были разные экзекуции…»[985]. Багговут избежал наказания, но тем самым и внимания историков.
Личность Александра Багговута, какой она предстает из мемуарных свидетельств, весьма характерна для декабристского поколения. Его младший брат К. Ф. Багговут вспоминал: «Мой брат… был из тех офицеров, которые, ставя высоко понятие об офицерской чести, в то же время являются крайне обходительными, любезными и хорошими по отношению к своим товарищам»; одновременно он был «обидчив по отношению к начальству»[986]. Иными словами, для него было характерно уважительное отношение к тем, кто стоял ниже его по служебной иерархии, и обостренное представление о правах и достоинстве личности, проявлявшееся в отношениях с начальством.
Таким образом, А. Ф. Багговут принадлежал к числу тех офицеров л.-гв. Московского полка, что попали в орбиту влияния заговорщиков и соглашались не присягать 14 декабря. Более того, фактически он реализовал свою готовность действовать, отказавшись от присяги. Лишь после возвращения в казармы, по приказанию Михаила Павловича и военного начальства, его караул принес присягу. Итак, участие Багговута в событиях на стороне декабристов фиксируется достаточно полно; в подробном исследовании Я. А. Гордина он упоминается среди сторонников заговора в Московском полку[987].
В книге М. А. Корфа «Восшествие на престол императора Николая I-го» упоминается о попытке неизвестного офицера ранним утром 14 декабря агитировать солдат 1-го батальона лейб-гвардии Преображенского полка. Содержание агитации заключалось в уговорах не присягать Николаю I; фамилия агитатора не приводится. Корф не назвал его имени, потому что, как и в других подобных случаях, тот был еще жив к моменту выхода книги в свет. Источник, положенный в основу изложения Корфа – записка генерал-адъютанта П. Н. Игнатьева, в 1825 г. командира 1-й гренадерской роты Преображенского полка (датируется 1848–1849 гг.)[988]. В этой записке офицер, который выступил на стороне заговора, был назван. Согласно изложению Игнатьева, во 2-ю фузелерную роту 1-го батальона преображенцев, квартировавшего по набережной Зимней канавки и Миллионной улице, в непосредственной близости от Зимнего дворца, в ночь с 13 на 14 декабря явился «незнакомый офицер, в адъютантском мундире». Согласно примечанию автора записки, это был «Александр Чевкин (брат сенатора), бывший адъютантом витебского генерал-губернатора князя Хованского. Ныне генеральный консул в Норвегии». Игнатьев свидетельствовал, что Александр Владимирович Чевкин действовал довольно решительно: «Польстив нижним чинам уверением, что вся гвардия ждет от них примера и указания, объявил он в превратном виде о назначении на следующее утро присяги государю императору Николаю Павловичу и уверял, что он собою пожертвовал, чтоб спасти первый полк русской гвардии от присяги, дерзновенно называемой им клятвопреступлением». Несмотря на убеждения старшего фельдфебеля прекратить «пагубные рассказы», агитатор не унимался и продолжал уговаривать солдат. В итоге Чевкин был задержан нижними чинами, но в казарме отсутствовали ротный и батальонный командиры. Нижние чины вызвали «дежурного по батальону» прапорщика А. А. Урусова, который оказался совоспитанником Чевкина по Пажескому корпусу. К тому же «Чевкин встретил его жалобами (на французском языке) на грубости нижних чинов и угрозами, что он известит начальников о его неисправности». Урусов приказал его выпустить и «проводил с извинениями». Вскоре после этого фельдфебель Д. Косяков доложил начальству об инциденте, «и в продолжении ночи Чевкин был отыскан и арестован». Игнатьев сообщает, что это покушение осталось без всякого влияния на умы солдат[989].
Случай быстро дошел до сведения высшего начальства, чутко прислушивавшегося к малейшим признакам нарушения подготовки гвардии к принятию второй присяги, к любого рода противодействию в напряженной обстановке междуцарствия, и далее – до императора и его семьи. Так, упоминание об этом эпизоде есть в дневнике императрицы Александры Федоровны: «Преображенцы, напротив (в противоположность гвардейской конной артиллерии, где были беспорядки при присяге. – П. И.), прогнали одного молодого поручика, который спрашивал их, не думают ли они играть в присягу, один день Константину, другой день Николаю»[990].
С другой стороны, знали о нем и заговорщики-декабристы: М. Бестужев писал в своих воспоминаниях, преувеличивая последствия эпизода с Чевкиным: «Преображенцев… [14 декабря] оставили тоже до вечера, хотя они, по убеждению Чевкина, решительно отказались присягнуть Николаю»[991].
[968] ВД. Т. VI. С. 149, 240.
[969] ВД. Т. IV. С. 307, 310; Т. VI. С. 177, 201, 239–240.
[970] Киянская О. И. Участь солдата // 14 декабря 1825 года. Источники, исследования, историография, библиография. СПб.; Кишинев, 2000. Вып. 3. С. 159. Ср.: ВД. Т. VI. С. 304, 306, 309.
[971] ВД. Т. VI. С. 201, 304.
[972] Киянская О. И. Южный бунт. С. 58, 59.
[973] ВД. Т. IV. С. 251; ВД. Т. VI. С. 144, 149.
[974] Киянская О. И. Участь солдата. С. 162; ср.: ВД. Т. IV. С. 249; Т. VI. С. 99, 146–147, 151, 192, 201, 334.
[975] Их членство подтверждено в «Записках» И. И. Горбачевского (Горбачевский И. И. Записки. Письма. С. 50). См. главу 2.
[976] ВД. Т. VI. С. 303–311; Т. IV. С. 304–311. Ср.: Пушкина В. А., Ильин П. В. Персональный состав декабристских тайных обществ. Справочный указатель. С. 46, 48–50, 52, 63.
[977] ВД. Т. VI. С. 308. Ср.: Киянская О. И. Южный бунт. С. 89, 94.
[978] ВД. Т. VI. С. 201.
[979] Багговут А. Ф. Из записок// 14 декабря 1825 года. Воспоминания очевидцев. СПб., 1999. С. 318 (полная публикация записок: Русская старина. 1883. Т. 40. № 10. С. 111–136).
[980] Там же. С. 319.
[981] Пестриков П. История л.-гв. Московского полка. Т. 2. С. 9, 40–41.
[982] Багговут А. Ф. Из записок. С. 320.
[983] Воспоминания Бестужевых. М., 1951. С. 398.
[984] Там же. С. 388, 389.
[985] 14 декабря 1825 года. Воспоминания очевидцев. СПб., 1999. С. 320.
[986] Пестриков П. История л.-гв. Московского полка. Т. 2. С. 97–98.
[987] Гордин Я.А. Мятеж реформаторов. Л., 1989. С. 199.
[988] Записка генерал-адъютанта Игнатьева // 14 декабря 1825 года. Источники, исследования, историография, библиография. Вып. 4. СПб.; Кишинев, 2001. С. 109.
[989] Там же. С. 103. Ср.: Корф М. А Восшествие на престол императора Николая 1-го// 14 декабря 1825 года и его истолкователи. Герцен и Огарев против барона Корфа. М., 1994. С. 269.
[990] 14 декабря 1825 года. Воспоминания очевидцев. С. 63; Междуцарствие. С. 87–88.
[991] Бестужев М. А. 14 декабря 1825 года// Воспоминания Бестужевых. М., 1951. С. 73.