1) лица, участие которых в тайных обществах фиксируется документальными свидетельствами следственных[810] и полицейско-надзорных[811] органов, доносов и других источников, современных эпохе;
2) лица, принадлежность которых к декабристским союзам отражена в мемуарных свидетельствах.
Такова общая группировка исторических свидетельств, в соответствии с особенностями источников, на которые опирается исследователь при реконструкции данной группы «спасшихся» от расследования участников движения.
Указания на принадлежность к членам тайного общества располагаются по степени авторитетности следующим образом: 1) признание самого лица; 2) свидетельство участника тайного общества, принявшего данное лицо или принятого им; 3) свидетельство руководящего или другого осведомленного участника тайного общества; 4) свидетельства иных участников тайного общества.
В мемуарных свидетельствах первоочередное значение придается собственному признанию автора, далее располагаются свидетельства, переданные со слов бывшего участника тайных обществ, мемуарные указания, принадлежащие лицу, принявшему в тайное общество «неизвестного» декабриста или принятого им. Последним в этом ряду стоит указание авторитетного мемуариста, занимавшего видное положение в декабристской конспирации, или иного осведомленного лица.
Особое значение имеют свидетельства об участниках военных выступлений декабристов. В данном случае речь идет об указаниях на реальные действия этих лиц в момент событий 14 декабря 1825 г. и 31 декабря 1825 г. – 3 января 1826 г., на участие в военном выступлении в составе восставших частей или деятельность в пользу декабристского заговора. Поскольку участие в мятеже было прямым основанием для предъявления обвинения, то не удивляет тот факт, что едва ли не все лица, оказавшиеся замешанными в открытых выступлениях, стали предметом внимания как главной следственной комиссии, так и полковых комиссий и судов в Гвардейском корпусе и при штабах 1-й и 2-й армии. В документах основного следственного процесса, а следовательно, и в «Алфавите» Боровкова, отражены далеко не все участники «антиправительственных выступлений» из числа привлеченных к ответственности военно-судными комиссиями; последние пострадали в связи со своим участием в военных выступлениях 1825–1826 гг., поэтому также могут считаться «неизвестными» декабристами. Нельзя не признать, что несмотря на обостренное внимание к замешанным в «мятежах» органам расследования, им не удалось выявить полную меру реального участия в декабристских выступлениях всех причастных к ним лиц; были и те, кто избежал ответственности или даже привлечения к следствию. Об этом прямо свидетельствует рассматриваемый ниже пример А. Ф. Багговута.
Многие обстоятельства военных выступлений содержатся как в материалах военно-судных расследований в гвардии и южных армиях, так и в поздних мемуарных источниках, ретроспективных записках и рассказах участников и прямых свидетелей событий. Оценка их достоверности составляет непременную задачу исследования.
Разряд «участники заговора и военных выступлений декабристов» поэтому следует также разделить на две группы:
1) лица, участие которых в заговоре и выступлении зафиксировано в судебно-следственной документации;
2) лица, об участии которых известно по мемуарным источникам.
Необходимо отметить, что в отношении подавляющего большинства участников выступлений декабристов свидетельства об их участии в восстаниях исходят от очевидцев событий. Так, участие в событиях А. Ф. Багговута зафиксировано в воспоминаниях М. А. Бестужева; А. В. Чевкина – в мемуарной записке П. Н. Игнатьева; А. П. Литке – в воспоминаниях его брата Ф. П. Литке. То же относится и к документам расследований: участие А. А. Баранцева раскрывается в показаниях М. К. Кюхельбекера; Лашкевича, Д. Грохольского, И. К. Ракузы и И. Цявловского – в показаниях свидетелей событий в л.-гв. Московском и Черниговском пехотном полках.
К сожалению, не все документальные указания о членстве в тайном обществе можно признать достаточно авторитетными или достоверными. В данной главе говорится только о достоверно установленных участниках тайных обществ; прочие свидетельства рассматриваются в следующей главе.
Нам представлялось нецелесообразным разграничить рассмотрение группы декабристов, не вошедших в «Алфавит», на две подгруппы: присутствующих в справочнике «Декабристы» и впервые вводимых в научный оборот, – в том числе из-за отмеченных выше недостатков раздела этого справочника, посвященного необнаруженным на следствии участникам движения. Вместе с тем, некоторые лица, представляющие группу «неизвестных» декабристов (С. Д. Нечаев, Д. Грохольский, Н. Н. Муравьев), уже являлись предметом специальных исследований и исторических повествований[812], другие упоминались в научной литературе (как было в случае Петрулина, П. А. Набокова)[813].
Неизвестные члены тайных обществ, не привлекавшиеся к следствию
Свидетельства первой группы, – извлеченные из источников, современных эпохе, – стали основанием для включения в число участников тайных обществ Д. И. Альбицкого, П. Афанасьева, Бахметева, Башмакова, Градовского, И. И. Логинова, И. М. Любавского, С. Д. Нечаева, Панютина, Я. В. Петрулина, К. М. Полторацкого, Порохова, Прижевского, Реада, В. Х. Христиани.
В ходе проведенной весной-летом 1826 г. «подписки» о «неучастии» в тайных обществах в своей принадлежности к Союзу благоденствия признались Д. И. Альбицкий, П. Афанасьев, Градовский и И. М. Любавский[814]. Сделанные признания обратили на себя внимание «высшего» начальства, поэтому переписка о них сохранилась в делах III Отделения и, частью, в фондах Военного министерства, министерств юстиции, внутренних дел, других ведомств.
«Коллежский асессор и кавалер» Дмитрий Игнатьевич Альбицкий, старший учитель Тульской гимназии, подчинявшейся ведению Московского университета, представил «подписку» с признанием в своей принадлежности к тайному обществу, датированную 16 июня 1826 г. «Подписка» Альбицкого в подборке других «подписок», сообщавших о принадлежности к тайным обществам (главным образом – масонским ложам) профессоров и преподавателей Московского университета, собранных попечителем Московского учебного округа и отправленных министру народного просвещения, была опубликована М. О. Гершензоном. Она гласила: «По чистой совести и без всякой утайки сим объявляю о кратковременной прикосновенности моей к Союзу благоденствия, в который вступил членом в начале 1819 года по предложению бывшего тогда директора тульских училищ титулярного советника Степана Дмитриева сына Нечаева и по уверению, что в сем обществе нет ничего противного религии, правительству и добрым нравам»[815]. Далее Альбицкий сообщил о содержании прочитанного им «однократно» «устава» Союза, обозначенных в нем целях и «средствах» (эти сведения не противоречат известному содержанию «Зеленой книги»). По его словам, он «ложи не посещал, влияния никакого не имел и ни в каких сношениях с членами не был», а «вскоре после показанного времени, за выбытием сего Нечаева из Союза благоденствия по неведомым причинам… я тотчас просил об исключении меня из оного Союза (и исключен)»[816].
Из подписки, данной Альбицким, следовало, что в тайное общество его принял бывший в 1818–1819 гг. директором училищ Тульской губернии С. Д. Нечаев. Из нее же явствовали не только относительно короткое пребывание Альбицкого в рядах Союза, но и его контакты с несколькими членами этого общества, – одного из них он «просил» исключить себя из состава участников. Одновременно, по-видимому, стало известно о том, что предложение вступить в Союз благоденствия Нечаев сделал тульскому губернскому почтмейстеру И. С. Бабаеву, который также признался в этом при подписке 1826 г., отвергая факт своего вступления[817].
Информация о принадлежности к Союзу благоденствия лиц, не выявленных петербургским следствием, несомненно, вызвала у власти особый интерес, даже несмотря на то, что этот Союз был официально признан менее «злоумышленным» в сравнении с тайными обществами, возникшими после 1821 г. Возможно, последним обстоятельством объясняется сам факт появления этих откровенных признаний, – ведь к середине 1826 г. стало ясно, что принадлежность к ранним тайным обществам правительством не преследуется. Тем не менее, III Отделение обратило внимание на Нечаева, Альбицкого и Бабаева и начало собирать о них сведения, учредив надзор.
Характерно, что такой же сценарий повторился в других случаях, когда в своей принадлежности к прекратившему свое существование Союзу признавались новые, ранее не известные власти лица. Так, за Градовским, сообщившим о своей принадлежности к Союзу благоденствия при «подписке», был также установлен секретный полицейский надзор[818]. По мнению А. И. Серкова, Градовский довольно быстро порвал свои связи с Союзом благоденствия и кругом А. Н. Муравьева; последним, вероятно, он и был принят в тайное общество[819]. Тем не менее, его признание сыграло свою роль, а статус военного имел, видимо, дополнительное отягчающее значение, вследствие чего надзор за ним сохранялся не один год. Когда в 1829 г. Градовский вышел в отставку, то с него было взята подписка о месте жительства, следовательно надзор был продолжен и перестал носить тайный характер[820].
После признания в членстве в Союзе благоденствия отставного аудитора, члена масонской ложи «Соединенные славяне» в Киеве, Петра Афанасьева за ним также был учрежден тайный надзор[821].
Присутствие Союза благоденствия среди тайных обществ, фигурировавших в деле о «государственных преступниках», оказывало вполне определенное влияние. Это подтверждают обстоятельства, связанные с еще одним признанием.
Исследователь истории русского масонства А. И. Серков сообщает, что в ходе «подписки» о своем участии в Союзе благоденствия в Москве заявил «титулярный советник, надзиратель Старобельского питейного сбора, бывший поручик Мартин Михайлович Грабовский»[822]. Действительно, такое лицо, занимавшее указанный служебный пост в 1822 г., существовало. Однако, при обращении к первоисточнику, среди донесений об отобранных «обязательствах» о «непринадлежности» к тайным обществам, которые в соответствии с рескриптом императора пересылались министру юстиции, обнаруживается отношение директора департамента государственного казначейства, направленное в канцелярию министра финансов, из которого следует, что признательную «подписку» дал не М. М. Грабовский, а надзиратель того же питейного сбора, сослуживец Грабовского Иван Моисеевич Любавский (Любовский)[823].
Отношение от 30 июля 1826 г. за № 14186 гласит: «Между обязательствами, полученными с последнею почтою из Воронежской казенной палаты от чиновников ее ведомства на основании высочайшего рескрипта 21-го апреля сего года, департамент государственного казначейства, найдя обязательство, данное надзирателем Старобельского питейного сбора титулярным советником Любовским, что он во время служения своего в Москве принадлежал к бывшему там Тайному обществу под названием Союз благоденствия, имеет честь препроводить оное особенно в канцелярию г. министра финансов»[824]. К отношению было приложено «обязательство» самого Любовского («с препровождением обязательства за № 110-м»), которое в деле не отложилось[825].
Согласно «Месяцослову… на 1827 г.», по состоянию на 6 января 1827 г. надзирателем Старобельского уездного правления питейного сбора Воронежской казенной палаты служил титулярный советник Иван Моисеевич Любавский[826]. Последствия признания Любавского не выяснены, но очень характерно, что на него было сразу обращено внимание министра финансов, а затем, 21 сентября 1826 г., оно было препровождено в полицейское ведомство. Признание в членстве, тем более сделанное не в особых условиях следствия, а при «добровольной подписке», следует оценить как весьма авторитетное, если не бесспорное, свидетельство о членстве.
Переходя от «самопризнаний» к свидетельствам, принадлежащим лицам, состоявшим в декабристских обществах, выделим, прежде всего, наиболее достоверные из них. Это свидетельства тех, кто либо сам принял лицо, на которое дается показание, либо был этим лицом принят в тайное общество.
Таково показание Д. И. Альбицкого в отношении Степана Дмитриевича Нечаева. Как уже отмечалось, именно Нечаев принял Альбицкого в Союз благоденствия и предлагал вступить в него губернскому почтмейстеру И. С. Бабаеву[827]. Нечаев был достаточно известным литератором, его деятельность на посту директора училищ Тульской губернии вписывается в модель поведения многих активных участников Союза благоденствия, охватывая такие сферы, как просвещение, благотворительность, распространение знаний, действие в пользу Союза «словом» и выступлениями в органах печати (учреждение в Туле ланкастерских школ и училищ, благотворительные акции для бедных, публикации в журналах, привлечение в тайное общество новых членов)[828].
Сведения, полученные от Д. И. Альбицкого и И. С. Бабаева, вызвали переписку между высшими чинами III Отделения и начальством 2-го округа корпуса жандармов в Москве, частично введенную в оборот С. Л. Мухиной. По мнению исследовательницы, специально изучавшей этот вопрос, принадлежность Нечаева к Союзу благоденствия не вызывает сомнений, так как сохранились письменные свидетельства лиц, принятых им в Союз[829]. Судя по всему, указанная переписка была вызвана тем, что информация об участии Нечаева в тайном обществе поступила к императору, а тот распорядился собрать о новом лице более определенные сведения. Запрос царя был направлен А. Х. Бенкендорфу, от него вместе с информацией о признании И. С. Бабаева поступил к Ф. В. Булгарину, игравшему роль информатора вновь образованного III Отделения. В феврале 1827 г. Булгарин написал особую записку о Нечаеве; записка эта не имела характер доноса и, более того, содержала благоприятную для Нечаева оценку: «Он человек смирный и, как слышно, добрый… О нравственности Нечаева отзываются весьма хорошо все знающие его… Никто не слыхал из его приближенных, чтоб он дурно относился о правительстве». Булгарин ничего не добавил к полученным ранее сведениям, однако все же указал на тесные связи Нечаева с лидерами Северного общества К. Ф. Рылеевым и А. А. Бестужевым; последний даже останавливался у Нечаева, когда приезжал в Москву весной 1825 г.; особенно насыщенным было их общение в связи с подготовкой альманаха «Полярная звезда», в котором Нечаев принимал непосредственное участие. Характерно, что позднее, летом 1827 г., Булгарин оперировал полученной информацией, напоминая III Отделению о том, что представителем в Петербурге известного издателя и журналиста Н. А. Полевого был «некто Нечаев, принадлежавший к Союзу благоденствия, как то оказалось из добровольного сознания тульского почтмейстера», т. е. Бабаева[830].
III Отделение действовало и обычным путем. Начальник 2-го округа корпуса жандармов А. А. Волков в конце 1826 г. отвечал из Москвы на запрос А. Х. Бенкендорфа: «Милостивый государь Александр Христофорович! В бытность мою в С.-Петербурге сделано мне от вашего превосходительства поручение собрать полные известия о бывшем в Тульской губернии директоре училищ Степане Дмитриевиче Нечаеве, который по показанию тульского губернского почтмейстера Бабаева открыл ему о Союзе благоденствия. Исполняя волю вашу о сем, я сколько ни старался разведывать о г. Нечаеве, но ничего более узнать не мог, как только, что г. Нечаев в какой-то отдаленной губернии продолжительное время находился вместе с флигель-адъютантом бароном Строгановым на следствии при особых его поручениях, по окончании чего был здесь в Москве только проездом, и отправясь в С.-Петербург, имеет там и доныне свое пребывание, где, как сказывают, ищет определиться по какому-нибудь министерству или даже и в Собственную Его Величества канцелярию по первому или второму отделению»[831]. Донесение А. А. Волкова свидетельствует о том, что III Отделение специально собирало сведения о Нечаеве (С. Л. Мухина, на наш взгляд, неверно интерпретировала это донесение как свидетельство об установлении надзора за Нечаевым). Любопытно, что была востребована информация о признании И. С. Бабаева, что Нечаев открыл ему о существовании Союза благоденствия и приглашал вступить в него, но Бабаев отказался – а не сведения из «подписки» Д. И. Альбицкого, принятого Нечаевым в Союз. Вместе с тем Бабаев не дал новой информации, которая могла послужить к обвинению Нечаева[832]. Волков исполнил поручение, общая характеристика Нечаева совпадала с оценками Булгарина и, возможно, учреждать надзор за Нечаевым не посчитали нужным; во всяком случае, данные об этом не обнаружены.
В течение 1826 г. в связи с выявленной принадлежностью Нечаева к Союзу не принималось никаких репрессивных мер, так как в сентябре 1826 г., в соответствии с отношением И. И. Дибича московскому генерал-губернатору Д. В. Голицыну, служивший при последнем по особым поручениям Нечаев был срочно командирован в Пермскую губернию «по высочайшему повелению», в распоряжение флигель-адъютанта А. Г. Строганова, который проводил ревизию частных уральских заводов, расследуя злоупотребления и беспорядки. После этого Нечаев отправился в Петербург, добиваясь определения на службу в Собственную канцелярию[833]. Сбор сведений о нем был, по-видимому, прекращен, но сам факт активности полицейских органов в связи со сведениями, полученными при подписке 1826 г., весьма показателен. Собранные указания о принадлежности к тайному обществу Нечаева не стали препятствием для дальнейшей служебной карьеры: уже в 1827 г. он был зачислен во II Отделение Собственной канцелярии, а в 1833 г. стал обер-прокурором Синода.
[810] Речь идет не только о материалах Следственной комиссии, но также о документации полковых следственных комиссий и комиссий при Главных штабах 1-й и 2-й армий.
[811] Дела III Отделения, судебных и надзорных органов Военного министерства и надзорных органов МВД.
[812] См.: Задонский НА. Жизнь [Н. Н.] Муравьева. Документальная историческая хроника. М., 1974; Мухина С. Л.: 1) Из истории литературы декабризма. Деятельность члена Союза Благоденствия С. Д. Нечаева // Русский язык в киргизской школе. 1971. № 1 (69). С. 25–29; 2) Безвестные декабристы (С. Д. Нечаев, П. Д. Черевин). С. 231–251; 3) Современник декабристов С. Д. Нечаев. С. 183–187; Осипов В. О. Пропавший без вести декабрист // Осипов В. О. Перстень с поля Куликова: Хроника шести судеб. М., 1987. С. 5–80; Киянская О. И. Судьба солдата // 14 декабря 1825 года. Источники, исследования, историография, библиография. СПб.; Кишинев, 2000. Вып. 3. С. 152–169.
[813] Нечкина М. В. Движение декабристов. Т. 1. С. 171; Восстание Черниговского полка (новые материалы) / Публ. Ю. Г. Оксмана // Декабристы: Неизданные материалы и статьи. М., 1925. С. 8.
[814] Этим перечнем в настоящее время исчерпывается круг лиц, обнаруживших свое участие в тайном обществе в ходе «подписки». Возможно, дальнейшее изучение фондов III Отделения и других учреждений добавит к этому ряду новые имена.
[815] Отголоски 14-го декабря 1825 года в Московском университете. С. 346.
[816] Там же. С. 347.
[817] Мухина С.Л. Безвестные декабристы (С. Д. Нечаев, П. Д. Черевин). С. 243.
[818] Движение декабристов. Именной указатель к документам фондов и коллекций ЦГВИА СССР. Вып. 1. С. 227; Декабристы. С. 212. Ср.: Серков АЛ. История русского масонства XIX века. СПб., 2000. С. 245.
[819] Серков АЛ. История русского масонства XIX века. С. 204.
[820] Декабристы. С. 212.
[821] Движение декабристов. Именной указатель к документам фондов и коллекций ЦГВИА СССР. Вып. 1. С. 121. При составлении биографического справочника «Декабристы» сведения, помещенные в указателе декабристских материалов РГВИА, касающиеся Градовского, были учтены, но подобные сведения о П. Афанасьеве не приняты во внимание.
[822] Серков АЛ. История русского масонства XIX века. С. 245–246.
[823] Следует отметить, что автор детального исследования русского масонства XIX в. без необходимой аргументации отнес к числу членов Союза благоденствия масонов А. А. Шафонского и М. М. Муромцева (Серков А.Л. История русского масонства XIX века. С. 203).
[824] РГИА. Ф. 560. Оп. 3. Д. 283. Л. 84; выделено в тексте документа.
[825] РГИА. Ф. 560. Оп. 3. Д. 283.
[826] Месяцослов с росписью чиновных особ или Общий штат Российской империи на лето от Рождества Христова 1827. СПб., 1827. Ч. 1. С. 779.
[827] Отголоски 14-го декабря 1825 года в Московском университете. С. 346. Ср.: Мухина СЛ. Безвестные декабристы (С. Д. Нечаев, П. Д. Черевин). С. 242.
[828] См.: Мухина С. Л. Современник декабристов С. Д. Нечаев. С. 183–187.
[829] ГАРФ. Ф. 109. Оп. 3. Д. 1191. Л. 30–30 об. Ср.: Мухина С. Л. Безвестные декабристы (С. Д. Нечаев, П. Д. Черевин). С. 242, 250.
[830] Видок Фиглярин. Письма и агентурные записки Ф. В. Булгарина в III Отделение / Изд. подгот. А. И. Рейтблат. М., 1998. С. 143, 195.
[831] Цит. по: Мухина СЛ. Безвестные декабристы (С. Д. Нечаев, П. Д. Черевин). С. 243. Оригинал хранится: ГАРФ. Ф. 109. Оп. 3. Д. 1191. Л. 30–30 об.
[832] ГАРФ. Ф. 109. Оп. 3. Д. 3183; Видок Фиглярин. Письма и агентурные записки Ф. В. Булгарина в III Отделение. С. 143.
[833] Мухина С.Л. Современник декабристов С. Д. Нечаев. С. 185.