И. Д. Якушкин, на основании главным образом рассказов Е. П. Оболенского и И. И. Пущина, писал в очерке «Четырнадцатое декабря»: «Чевкин, офицер Генерального штаба, теперь сенатор, и не бывший ни на одном из последних совещаний у Рылеева, 14-го рано утром пришел в первый батальон Преображенского полка и начал уговаривать солдат не присягать Николаю Павловичу. Фельдфебель той роты, в которой Чевкин начал свою проповедь, схватил его и посадил под караул»[992]. Здесь вместо А. Чевкина ошибочно назван его брат, офицер Генерального штаба Константин. Автор свидетельства утверждает, что Чевкин не был на последних совещаниях у лидера заговора Рылеева. Остается неясным, был ли этот офицер втянут в орбиту заговора другими участниками тайного общества.
П. Н. Свистунов в своих воспоминаниях, впервые опубликованных в журнале «Русский архив» в 1871 г., делится критическими замечаниями о мемуарном очерке Якушкина, посвященном событиям 14 декабря 1825 г. В их числе есть и такое: «Он… предполагает, будто бы К. В. Чевкин принадлежал к обществу (о существовании которого он вовсе не ведал)» [993]. Указание мемуариста весьма авторитетно: Свистунов был хорошо знаком с Чевкиным, учился вместе с ним в Пажеском корпусе и находился в постоянном контакте на протяжении 1825 г. Мемуарист авторитетно опровергает формальное участие в тайном обществе младшего Чевкина – Константина Владимировича, но при этом ничего не сообщает о принадлежности к декабристам Александра Чевкина и не касается его действий накануне 14 декабря.
15 декабря взятый под арест А. Е. Розен был доставлен на главную гауптвахту Зимнего дворца, где встретил арестованного Чевкина. В своих воспоминаниях он также смешал А. Чевкина с его более известным младшим братом: «…на диване спал К. В. Чевкин, имея в изголовье свой свернутый мундир Генерального штаба (на самом деле – адъютантский. – П. И.); он был арестован еще накануне 14 декабря за слишком смелую беседу с унтер-офицерами Преображенского полка в воротах казарм на Миллионной…». Вскоре Чевкина перевели в другое место[994].
После кратковременного ареста А. Чевкин был освобожден, при этом оставлен, по некоторым сообщениям, «под подозрением» и под тайным надзором[995]. В показаниях Д. А. Искрицкого содержатся данные о некоем «милосердом поступке» государя в отношении поручика Чевкина 14 декабря, который повлиял на участь последнего. Искрицкий еще до своего ареста (который произошел только 29 января 1826 г.) встретил Чевкина, который находился в полном восторге от совершенного в его отношении императором «милосердого поступка»[996]. Вероятно, речь должна идти о «всемилостивейшем прощении» Чевкина. К главному расследованию он после этого не привлекался.
В 1877 г. в журнале «Русская старина» ближайший помощник К. В. Чевкина – бывший управляющий его канцелярии, не обозначивший свое имя, выступил с поправками и дополнениями к биографическому очерку И. И. Ореуса, посвященному К. В. Чевкину. Анонимный свидетель вынужден был пояснить следующие факты: в книге М. А Корфа и записках А. Е. Розена сообщается, что был арестован и содержался на гауптвахте Зимнего дворца Константин Чевкин (на самом деле об этом говорилось только в записках Розена и Якушкина). В действительности, отмечает автор поправок, «хотя и был арестован Чевкин, но не К. В., а его старший брат Александр, которого не выпустили со двора казарм Преображенского полка унтер-офицеры, заметившие его, А. Чевкина, в подговоре солдат»; мундир его был не Генерального штаба, как утверждал Розен, а конно-пионерный (адъютантский. – П. И.). Касаясь вопроса о последствиях этого события для Чевкина, автор заметки пишет: «Александр Чевкин был сужден (здесь это слово употреблено, как представляется, в значении: привлечен к следствию. – П. И.), по большим стараниям не сослан, а, кажется, отставлен или оставлен в подозрении…». Только став сенатором и главноуправляющим ведомства путей сообщения, К. В. Чевкин «успел доставить ему место консула в Палермо, а после в Риме»[997]. При этом автор утверждает, что сам был хорошо знаком и с А. Чевкиным, одно время жившим у своего более успешного младшего брата.
Очень характерен этот «след» причастности к декабристам, который сопровождает А. Чевкина в литературе. Любопытен сам факт распространения информации о принадлежности Чевкина к числу лиц, замешанных в событиях 14 декабря. Напомним, что в книге Корфа фамилия Чевкина не называлась, а в воспоминаниях декабристов, опубликованных в 1860-1870-е гг. (записках Розена, Якушкина, Свистунова), речь шла не о самом Чевкине, а о его младшем брате Константине. Опираясь, видимо, на данные анонимного автора поправок к очерку И. И. Ореуса, историк Пажеского корпуса О. Р. Фрейман писал о А. Чевкине: «Был замешан в событиях 14 декабря 1825 года, но не был сослан. Когда брат его был сенатором, то ему удалось выхлопотать для А. В. место консула в Палермо, а затем в Риме»[998].
При анализе всех приведенных данных закономерно возникает вопрос: действовал ли Чевкин самостоятельно или был связан с декабристским заговором? Насколько возможно его участие в тайном обществе? В недавно опубликованном следственном деле Г. А Перетца содержится рассказ Д. А. Искрицкого, относящийся к началу-середине января 1826 г., когда последний еще находился на свободе. Этот рассказ вносит некоторые новые важные черты в картину событий, связанных с поступком Чевкина. В своих показаниях Перетц сообщал, ссылаясь на слова Искрицкого: «…рассказывал он мне, что у него останавливался приезжий адъютант князя Хованского, фамилии не помню, кажется, Чевкин, который накануне 14 декабря ездил с каким-то офицером в какие-то казармы; офицер тот пошел к своим знакомым, а помянутый адъютант, оставшись внизу, стал говорить с солдатами и возмущать их; солдаты, опасаясь в нем шпиона, спрашивали о его фамилии и по необъявлению хотели представить к дежурному офицеру, но не помню, после как-то его отпустили, а ночью он был призван к господину генерал-адъютанту Потапову, который, кажется, сделал ему за то выговор…». В своих показаниях Перетц утверждал, что, согласно рассказу Искрицкого, «сей адъютант… членом общества не был, а действовал только по безрассудной пылкости…» [999]. Из показаний Перетца, передающего рассказ Искрицкого, видно, что Чевкин действовал не один; он явился к преображенцам еще с одним офицером, который не принимал непосредственного участия в агитации. Это чрезвычайно важное обстоятельство свидетельствует в пользу того, что агитация Чевкина не была лишь случайным эпизодом, разыгранным одиночкой.
Далее, показание Перетца, казалось бы, однозначно решает вопрос о формальной принадлежности Чевкина к тайному обществу: Искрицкий сообщил ему, что Чевкин «членом общества не был». Но, во-первых, сам Перетц давно отошел от участия в тайном обществе и не был осведомлен о делах Северного общества и, тем более, о составе участников политического заговора. Во-вторых, далеко не все об этом знал и его информатор Искрицкий, лишь накануне событий вошедший в число активных заговорщиков. Он мог не подозревать о членстве Чевкина в другой «отрасли» тайного общества. В-третьих, следует учесть и другое: многие участники заговора и восстания 14 декабря формально не являлись членами декабристской конспирации. При этом некоторые из них узнали о ее существовании и цели задуманного выступления и после этого согласились участвовать в событиях (например, Розен). На этом основании их, однако же, справедливо относят к числу участников «декабристского движения». Но так ли обстояло дело в случае с Чевкиным?
Очень симптоматична и важна другая информация, которую содержит свидетельство Перетца: Чевкин «останавливался», то есть некоторое время жил на квартире у Искрицкого – источника сведений Перетца, который прямо заявил ему об этом. Искрицкий был принят в Северное общество незадолго до событий, в начале декабря 1825 г., товарищем по службе П. П. Коновницыным при участии Е. П. Оболенского, и сразу же активно включился в дела заговора[1000].
Связь Чевкина с Искрицким – сослуживцем и другом младшего брата, Константина Чевкина, – теперь уже несомненна: Чевкин, судя по всему, по приезде в Петербург остановился у Искрицкого. А через Искрицкого с Чевкиным вполне могли быть связаны и другие заговорщики, служившие при Главном штабе и штабе гвардии. Теперь уже нельзя исключить и знакомства А. Чевкина с Оболенским, незадолго до описываемых событий принявшим в тайное общество Искрицкого. В этом контексте следует подробнее остановиться на фигуре К. Чевкина, брата А. Чевкина.
Согласно ряду указаний, Константин Чевкин был человеком, близким к кругу членов Северного общества и Южного общества; он посещал лидера филиала Южного общества в Петербурге, своего товарища по обучению в Пажеском корпусе П. Н. Свистунова[1001]. Согласно собственным рассказам будущего министра путей сообщения, он, «конечно, был настолько сообразителен, чтобы понять неосуществимость их (т. е. декабристов. – П. И.) замыслов»; далее он пишет: «но, кроме того, не доставало и времени, чтобы вникать в их теории и слушать их предположения, которые поэтому и пропускались мною мимо ушей». По словам биографа К. Чевкина, последний «был близко знаком с некоторыми из влиятельнейших декабристов и не раз слышал от них намеки на существование тайного общества и его деятельную пропаганду», однако у него, чрезвычайно занятого служебными делами (К. Чевкин служил в квартирмейстерском отделении штаба Гвардейского корпуса), не оставалось времени для участия в общественной жизни[1002]. Ясно, что К. Чевкин входил в ближайшее дружеское окружение заговорщиков, что он встречался с членами тайных обществ и знал некоторые из их политических замыслов.
К. Чевкин (а через него и старший брат Александр) по своей службе и личным отношениям был тесно связан с офицерами Генерального штаба П. П. Коновницыным, Д. А. Искрицким, С. М. Палицыным. Кроме того, М. И. Пущин вспоминал, что он и некоторые другие будущие заговорщики в конце 1825 г. не раз собирались на квартире Чевкиных, рядом с Синим мостом, недалеко от дома, в котором жил К. Ф. Рылеев[1003]. Эти собрания были достаточно регулярны; посещавшие их составляли особый дружеский кружок. Очевидно, К. Чевкин со своим братом входили в окружение целого ряда участников декабристского заговора.
Отметим особо, что братья Чевкины принадлежали к кругу воспитанников Пажеского корпуса, к которому необходимо отнести нескольких участников тайных обществ. Так, помимо Свистунова, у которого не раз бывал К. Чевкин, в него входили А. С. Гангеблов, Н. Н. Депрерадович, Я. И. Ростовцев, Преображенский офицер Н. В. Шереметев, конноартиллерист И. П. Коновницын[1004]. Благодаря родственным и служебным связям, несомненно, к этому же кругу тяготели П. П. Коновницын и Д. А. Искрицкий. Вполне понятно, что, приехав в Петербург, А. Чевкин возобновил свои знакомства среди бывших пажей-совоспитанников.
Как видно из этого, вовлеченность в заговор братьев Чевкиных могла быть достаточно серьезной, и в таком случае А. Чевкин через знакомых своего младшего брата и бывших соучеников получил вполне точные и развернутые сведения о задачах заговорщиков, о действиях, необходимых для предотвращения новой присяги.
Таким образом, на основании свидетельств первоисточников становится понятным, что, приехав в Петербург, А. Чевкин оказался весьма близким к кругу непосредственных участников декабристского заговора. И если он не стал формально членом тайного общества, то по крайней мере органично вошел в ближайшее окружение декабристов, присоединился к тем, кто был в той или иной мере осведомлен о потаенных политических планах заговорщиков. В этих условиях нельзя исключать того, что действия Чевкина накануне 14 декабря были прямо обусловлены его постоянным контактом с заговорщиками.
Известные отношения Чевкина с офицерами Генерального штаба, дружеская связь с Искрицким, непосредственно сообщавшимся с Оболенским и Рылеевым, другие связи, доступные ему благодаря обучению в Пажеском корпусе (Свистунов и др.), – все это говорит о его несомненной включенности в декабристскую среду. Чевкин оказался связанным с центром декабристского заговора через его относительно периферийных участников – офицеров Генерального штаба. Что же касается формальной причастности к заговору, то представляется очень возможной его непосредственная принадлежность к участникам заговора; возможно, он знал и о существовании декабристской конспирации.
В этой связи достаточно примечателен сам факт осведомленности о поступке Чевкина лиц из декабристской среды (упоминания о нем в воспоминаниях Розена, М. Бестужева, Якушкина). Большая часть этих мемуаров появилась еще до выхода в свет книги М. А. Корфа и, тем более, до публикации свидетельства анонимного автора в «Русской старине». Этот факт, конечно, можно объяснить распространившимися 14 декабря и в последующие дни рассказами о происшествии в казармах преображенцев. Вместе с тем, можно выдвинуть другое объяснение: поступок Чевкина стал быстро известен лидерам тайного общества именно потому, что он был обусловлен включенностью этого офицера в заговор. Ведь при установленной благодаря новым свидетельствам прямой связи «Чевкин-Искрицкий» неудивительно, что о действиях Чевкина уже утром 14 декабря были извещены Оболенский и другие руководители тайного общества. Отметим при этом, что авторы более ранних свидетельств об эпизоде с Чевкиным из декабристской среды – Перетц и Искрицкий – в Сибири не находились и не имели возможности сообщить сведения о его действиях осужденным декабристам.
В этом контексте не покажется невероятной и возможность того, что сам приезд Чевкина в казармы преображенцев был обусловлен не столько его «безрассудной пылкостью», сколько непроявленной в 1825–1826 гг., но совершенно конкретной связью с центром политического заговора. В этой связи особенно примечательным видится то обстоятельство, что Чевкин приехал в казармы Преображенского полка с офицером, не названным в показаниях Перетца.
Итак, в нашем распоряжении нет конкретных данных о принятии Чевкина в тайное общество, его присутствии на собраниях заговорщиков, отразившихся в мемуарных свидетельствах самих декабристов или в документах следствия. Нет прямых свидетельств о его участии в заговоре, но действовал он в его интересах; причем действовал именно как заговорщик. Элементы агитации нижних чинов «первого» полка гвардии, использованные Чевкиным (новая присяга – «клятвопреступление»), входили в арсенал действий других участников заговора. Достоверно известно, что Чевкин агитировал против присяги, с другой стороны непреложно установлен факт его дружеских и служебных контактов с заговорщиками. Известно, что среди осужденных по «делу декабристов» или наказанных административным образом есть фигуры, о принадлежности которых к тайному обществу не имелось прямых данных; однако они участвовали в самом восстании или в агитации на стороне заговора, присоединившись к нему (Н. Р. Цебриков, И. П. Гудим и др.). Анализ имеющихся документальных свидетельств, в том числе недавно введенных в оборот, позволяет заключить, что Александр Чевкин был напрямую связан с некоторыми из участников тайных обществ и, в частности, с офицерами Генерального штаба. Первым среди них нужно назвать Искрицкого, тесно связанного с руководством декабристского тайного общества. Окончательный ответ на вопрос, принадлежал ли А. Чевкин к тайному обществу декабристов, при существующем состоянии источников получить невозможно.
Арестованный в ночь на 14 декабря, А. Чевкин не был вовлечен в общее следственное дело. Возможно, он был официально причислен к категории «шалунов», сопротивлявшихся принятию присяги без знания истинных целей заговорщиков, к каковой были отнесены, к примеру, офицеры-конноартиллеристы. Возможно, Чевкин был близок к придворным кругам, и расследование его случая грозило раскрытием тщательно скрываемой информации о политической борьбе в дни междуцарствия, поэтому его акция и не рассматривалась в рамках основного процесса. Поскольку действия Чевкина не стали предметом рассмотрения Следственного комитета, его имя отсутствует в «Алфавите» Боровкова[1005]. А. Е. Пресняков отмечал, что Николай I фактически «изъял» Чевкина из «числа декабристов», оставив его вне группы привлеченных к следствию. Г. С. Габаев учел опубликованные данные о Чевкине и уверенно считал его участником заговора. Б. Л. Модзалевский и А. А. Сиверс, как уже отмечалось, в качестве исключения внесли данные о нем в свой «Указатель» к «Алфавиту» Боровкова, воспользовавшись сведениями из публикации в «Русской старине» и мемуаров декабристов, однако при переиздании справочника в 1988 г. эти данные исчезли. По мнению А. Г. Тартаковского и Е. Л. Рудницкой, Чевкин к тайному обществу не принадлежал, поскольку в декабристоведческой литературе какие-либо его связи с декабристами «не установлены». Я. А. Гордин пишет о действиях Чевкина следующее: «Эпизод этот странен и непонятен по сию пору. Плохо верится, чтобы Чевкин действовал сам по себе. Известно, что лидеры общества думали о способах воздействия на преображенцев, стоявших рядом с дворцом и представлявших собой главную опасность при попытке ареста Николая и его семейства. Не установлено никаких связей Чевкина с обществом. Но и связей Рылеева с измайловцем Гудимом (переведенным после 14 декабря из гвардии в армию) тоже нет на поверхности. Очевидно, мы плохо знаем этот второй ряд декабристской периферии». Исследователь не исключает факта принадлежности Чевкина к участникам тайного общества, указывая на неполную проявленность состава последних в имеющихся источниках, на неверное отражение подлинной степени причастности к декабристской конспирации такого рода лиц, как Гудим, в документах следствия[1006].
Важно отметить, что в подобных случаях исследователи действительно часто опираются главным образом на ту информацию, что была получена следствием, и фактически идут по его следам, по принципу «что установлено следователями, то и было», в то время как многое осталось на процессе нераскрытым. Необнаруженное, незатронутое следователями намеренно или оказавшееся случайным образом вне поля их зрения всплывает подобными «непонятными» эпизодами. Отсутствие прямых свидетельств о принадлежности Чевкина к тайному обществу, зафиксированных в источниках (главным образом, в тех же документах следствия, от которого, напомним, Чевкин был устранен), еще не означает, что он действовал в одиночку, на свой страх и риск, что он не был посвящен в планы заговора. Несмотря на то, что в распоряжении исследователя нет ясных свидетельств о вступлении Чевкина в тайное общество, в силу непосредственного участия этого офицера в событиях, фактической принадлежности к «злоумышленникам»[1007], включенности в декабристскую среду, его следует отнести к числу полноценных участников деятельности заговорщиков.
В историческом труде М. А. Корфа, основанном на свидетельствах участников событий, приводятся сведения о том, что среди гренадерских офицеров в каре находился штабс-капитан Андрей[1008] Павлович Пущин[1009]. Поручик Гренадерского полка А. Н. Сутгоф, осужденный по итогам процесса, в своих замечаниях на книгу Корфа полагает, что Пущин, как и другой офицер, П. Е. Штакельберг, настолько были непопулярны среди солдат «за их злость», что им было бы плохо, если действительно мятежные офицеры приказали их приколоть, как это утверждал Корф[1010].
Андрей Павлович Пущин последовал за частью полка, увлеченной Н. А. Пановым, вместе с группой офицеров, пытавшихся вернуть солдат и оказавшихся вместе с ними в мятежном каре. По данным Корфа, на Сенатской площади ротные командиры Гренадерского полка, «стараясь вразумить» солдат, продолжали уговаривать людей уже внутри самого каре бунтовщиков, и когда офицеры-заговорщики приказали колоть «изменников», солдаты отвечали, что «они пришли с своими ротами». Скорее всего, летописец событий имел в виду другого офицера л.-гв. Гренадерского полка, поручика барона В. И. Зальца. Из оставленной последним мемуарной записки явствует, что Зальца, как и другие офицеры, уговаривавшие солдат, длительное время находился внутри каре восставших войск[1011]. Не исключено, что Пущина, как и Зальца, следует отнести к группе офицеров Гренадерского полка, не участвовавших в заговоре, но силой обстоятельств вовлеченных в ход событий и оказавшихся в результате среди офицеров мятежной стороны. Так или иначе, но присутствие Пущина на Сенатской площади в рядах мятежных частей подтверждается очевидцами событий.
Рассматривая группу «неизвестных» участников декабристского движения, либо не привлекавшихся к петербургскому следствию, либо оставшихся тогда неизвестными правительству, нельзя обойти вниманием вопрос о том, был ли вскрыт факт их принадлежности политической оппозиции и повлияло ли участие в этой оппозиции на их дальнейшую судьбу. В частности, оказало ли влияние обнаружение их участия в декабристской конспирации (если таковое имело место) на служебную карьеру этих лиц?
Прежде всего, необходимо сказать, что все те, кто не был привлечен к главному расследованию, но проходил по другим следственным процессам, как правило, понесли то или иное наказание. В особенности это относится к непосредственным участникам военных выступлений 1825–1826 гг. Как уже отмечалось, Д. Грохольский, И. Ракуза, И. Цявловский понесли суровое наказание (первые двое – особо тяжелое, предназначенное для нижних чинов), вынесенное военно-судной комиссией в Белой Церкви. Е. Н. Троцкий и С. И. Трусов, хотя их принадлежность к тайному обществу не была вскрыта на суде по их делу, также понесли наказание; их последующая карьера была перечеркнута приговором суда. Участник событий 14 декабря Дашкевич, прошедший через расследование в полковой судной комиссии, был наказан сравнительно легко: обратным переводом в армию; затем он оказался на Кавказе. Фактически это наказание по своему характеру может быть отнесено к числу административных.
В случае тех, кто был назван в следственных показаниях и доносах на декабристские организации (Прижевский, Реад, Башмаков, К. М. Полторацкий, Панютин), отсутствие фактов расследования степени их участия в тайном обществе и последующих решений о наказании, иначе говоря – фиксированного документами внимания следствия, трудно объяснимо. Уцелевшие от репрессий, избежавшие привлечения к расследованию, неназванные на следствии или не привлекшие его внимания, – все они продолжили свою службу без существенных изменений. Это и понятно: ведь сведения об их участии в декабристском тайном обществе не стали известны правительству. По нашим наблюдениям, источники, как правило, не фиксируют какие-либо осложнения в их карьерном росте и отношении к ним верховной власти. П. А. Набоков, М. Д. Горчаков, Ф. П. Литке и другие фактически необнаруженные следствием участники тайных обществ благополучно продолжили свою службу без видимых препятствий.
Обнаружившееся, пусть и пассивное, участие в «антиправительственном мятеже» целого ряда офицеров внешне также не имело для них последствий: они были освобождены от следствия и продолжили службу. Правда, и А. А. Баранцев, и А. П. Пущин вскоре умерли, поэтому некоторые заключения можно сделать по результатам карьеры только одного офицера этой группы, А. П. Литке. Согласно воспоминаниям Федора Литке, участие его брата Александра в восстании на Сенатской площади, несмотря на фактическое прощение и непривлечение к следственному процессу, негативно сказалось на его последующей судьбе и стало причиной неудачной дальнейшей карьеры, «несчастий», которые привели в конечном итоге к болезни и преждевременной смерти: он не смог добиться крупных чинов, часто болел и рано умер[1012]. Таким образом, события 1825 г. оставили тяжелый след в жизни А. Литке и затруднили его дальнейшую карьеру.
Очевидно, что хотя офицеры, вовлеченные в мятеж, избежали наказания и рассматривались как совершенно «невинные», все-таки сам факт пребывания в рядах восставших оказывал свое негативное влияние на отношение к ним. Правда, переход А. Ф. Багговута в л.-гв. Сводный полк, сформированный из нижних чинов, принявших участие в событиях 14 декабря 1825 г., и отправленный на Кавказ в целях искупления вины бывших участников мятежа, судя по данным полковой истории и его собственным воспоминаниям, был обусловлен не установленным фактом его участия в заговоре, а собственным желанием этого офицера, поэтому не может рассматриваться как репрессивный акт[1013]. Однако имеются весьма примечательные, любопытные примеры другого рода: когда просочившаяся все же информация о причастности к тайному обществу влекла за собой соответствующие правительственные меры. Это, как уже отмечалось, касается в основном тех, кто обнаружил свое участие в тайном обществе декабристов во время «подписки» 1826 г. В отношении Д. И. Альбицкого, Градовского и П. Афанасьева фиксируется установление открытого или тайного надзора. Собирались сведения о С. Д. Нечаеве, после чего, возможно, был установлен тайный надзор и за ним; очевидно, такие же меры были приняты к И. М. Любавскому: на данную им «подписку» было обращено специальное внимание высших правительственных лиц.
Вместе с тем, можно констатировать вполне определенные затруднения в службе и отчетливо выраженное недовольство со стороны высшей власти в отношении тех бывших участников тайных обществ, кто пользовался репутацией «свободомыслящего» человека, вольнодумца. Это подтверждает пример С. С. Ланского, которому, несмотря на внешне благополучное развитие карьеры (правда, в основном он служил на постах гражданских губернаторов и в Сенате, что все же нельзя рассматривать в качестве успешного варианта карьеры государственного чиновника) выражалось, очевидно, недоверие и неудовольствие со стороны Николая I. Только в 1850-е гг., на исходе царствования, Ланской был назначен членом Государственного Совета и допущен к исполнению должности министра внутренних дел. Подтверждением этого наблюдения служат приведенное свидетельство мемуариста Я. А. Соловьев, опирающееся на слова самого Ланского. Это свидетельство передает фразу Николая I, который был хорошо осведомлен о либерализме Ланского. Видимо, немаловажную роль в реабилитации Ланского в глазах императора сыграла императрица Мария Федоровна. Напомним, что Соловьев передает мнение о том, что именно ей Ланской обязан был тем, что не пострадал «вместе с декабристами»[1014].
Особенно наглядный пример затруднений, вызванных обнаружившейся причастностью к декабристскому заговору и событиям 14 декабря 1825 г., представляет А. В. Чевкин. Как уже отмечалось, хотя он был избавлен от расследования и после скоротечного заключения освобожден (вероятнее всего, уже 15 декабря), по-видимому, получив прощение, но затем, по свидетельству хорошо знавшего его лица, некоторое время находился под надзором, оставаясь «в подозрении». В следующие годы отмечаются признаки явной опалы: через 4 года он был уволен от военной службы, а затем долго не мог поступить в гражданское ведомство. Подтверждают вывод о фактической опале А. Чевкина слова анонимного свидетеля, близкого к семье Чевкиных, ближайшего помощника К. Чевкина по его службе. Эти слова уже приводились; они свидетельствуют о том, что спасение А. Чевкина от наказания в 1825 г. произошло только благодаря «большим стараниям», предпринятым, очевидно, родственниками и влиятельными заступниками, но дальнейшая служба оказалась фактически невозможна, и он вышел в отставку. Возвращение на службу и последующее продвижение в чинах произошли только благодаря ходатайствам его младшего брата К. Чевкина, который пользовался поддержкой императора и значительным влиянием; только спустя многие годы, когда К. Чевкин стал сенатором и главноуправляющим ведомства путей сообщения, он смог обеспечить своего старшего брата достаточно высоким служебным положением на дипломатическом поприще. Ходатайствовал К. Чевкин за брата и позднее[1015]. Очевидно, влияние брата и, в целом, родственного окружения сыграло решающую роль в «забвении» факта причастности А. Чевкина к событиям 14 декабря, в том, что его опала не стала бессрочной.
[992] Якушкин И.Д. Четырнадцатое декабря // Якушкин И.Д. Мемуары. Статьи. Документы. Иркутск, 1993. С. 246.
[993] Свистунов П.Н. Несколько замечаний по поводу новейших книг и статей о событии 14 декабря и о декабристах // Свистунов П. П. Сочинения и письма. Т. 1. Сочинения. Письма (1825–1840). Иркутск, 2002. С. 170.
[994] Розен А. Е. Записки декабриста. Иркутск, 1984. С. 139.
[995] Заметки [г. Б-го] к биографии генерал-адъютанта К. В. Чевкина / Сообщ. Н. Н. Селифонтовым // Русская старина. 1877. Т. 19. № 6. С. 330.
[996] БД. Т. XVIII. С. 133.
[997] Ореус И. И. Константин Владимирович Чевкин. 1803–1875. Биографический очерк// Русская старина. 1877. Т. 19. № 5. С. 330.
[998] Фрейман О. Р. Пажи за 183 года. 1711–1894. Фридирихсгамн, 1894. Вып. 1. С. 237.
[999] БД. Т. XX. С. 53 (выделено нами – П. И.).
[1000] БД. Т. XVIII. С. 129, 126.
[1001] ВД. Т. XVIII. С. 22, 25.
[1002] Ореус И. И. Константин Владимирович Чевкин. С. 4.
[1003] Пущин М. И. Из «Записок» // Пущин И. И. Записки о Пушкине. Письма. М., 1989. С. 403.
[1004] ВД. Т. XVIII. С. 22, 25.
[1005] Вопрос о возможном расследовании в отношении Чевкина могут прояснить документы РГВИА (см.: Движение декабристов. Именной указатель к документам фондов и коллекций ЦГВИА СССР. Вып. 3. С. 696).
[1006] Пресняков А. Е. 14 декабря 1825 года. М.; Л., 1926. С. 101, 223; Габаев Г. С. Гвардия в декабрьские дни 1825 года. Военно-историческая справка // Пресняков А. Е. 14 декабря 1825 года. С. 183, 185, 188; 14 декабря 1825 года и его истолкователи. Герцен и Огарев против барона Корфа. М., 1994. С. 423; Гордин Я. А. Мятеж реформаторов. С. 214–215.
[1007] Корф М. А. Восшествие на престол императора Николая 1-го. С. 269.
[1008] В биографическом справочнике «Декабристы» ошибочно назван Александром (Декабристы. С. 213). В действительности ротного командира л.-гв. Гренадерского полка штабс-капитана Пущина звали Андреем Павловичем (Месяцослов с росписью чиновных особ, или Общий штат Российской империи на лето от Рождества Христова 1825. СПб., 1825. Ч. 1. С. 176).
[1009] Корф М. А. Восшествие на престол императора Николая 1-го. С. 284.
[1010] Якушкин В. Е. Заметки А. Н. Сутгофа о 14 декабря 1825 г. // 14 декабря 1825 года и его истолкователи. М., 1994. С. 381 (включен в «Алфавит» Боровкова – см.: Алфавит. С. 340).
[1011] Воспоминания В. И. Зальца // 14 декабря 1825 года: Источники, исследования, историография, библиография. Вып. 4. СПб.; Кишинев, 2001. С. 170, 177.
[1012] Литке Ф. П. Из семейных записок. С. 110.
[1013] Багговут А. Ф. Записки // Русская старина. 1883. Т. 40. № 10. С. 115, 116.
[1014] Записки сенатора Я. А. Соловьева о крестьянском деле. С. 238.
[1015] Заметки [г. Б-го] к биографии генерал-адъютанта К. В. Чевкина. С. 330. В 1861 г. К. В. Чевкин лично представил императору Александру II прошение о назначении пенсии брату. Из него видно, что генеральный консул в Сицилии статский советник А. В. Чевкин поступил на службу в министерство иностранных дел около 1829 г., а на должности генерального консула служил с 1836 г. Просьба была удовлетворена: Александр Чевкин вышел в отставку с правом проживания за границей и большой пенсией (РО ИРЛИ. Ф. 518 (К. В. Чевкина). Д. 131. Л. 1).