В ходе главного следственного процесса имя поручика Бахметева как участника Союза благоденствия прозвучало в показаниях И. М. Юмина, входившего в Кишиневскую управу Союза благоденствия. Юмин свидетельствовал о вступлении в тайное общество своего товарища по 32-му егерскому полку Бахметева, принятого в Союз полковым командиром А. Г. Непениным[834]. По свидетельству Юмина, Бахметев всегда жил «в палатке» у Непенина и являлся его ближайшим полковым товарищем. Летом 1819 г., предложив Юмину вступить в общество, Непенин сообщил ему, что уже «записал» в организацию Бахметева. Последний присутствовал при этом разговоре, тем самым как бы подтверждая информацию Непенина. Показание Юмина содержит также несколько другую оценку этого же события: противореча себе, он передает слова Непенина, что оба – и Бахметев, и Юмин – были «только приглашены» в Союз, но не «записаны»[835]. На сей счет было затребовано дополнительное «пояснение» у Юмина (этот его ответ не сохранился) и Непенина. Непенин отвечал, что «названный… членом Союза благоденствия Бахметев не был еще совершенно в общество принят, когда он в 1820-м году умер»; он указывал таким образом на незавершенность процедуры приема Бахметева, равно как и Юмина[836]. Однако почти одновременно с Юминым И. Г. Бурцов в показаниях от 5 февраля утверждал, что умерший офицер 32-го егерского полка Бахметев действительно был принят в тайное общество и считался его членом[837].
Свидетельства о приеме Бахметева, отраженные в следственных показаниях, подтверждаются информацией И. М. Юмина, полученной еще в феврале 1822 г., в ходе расследования по «делу В. Ф. Раевского». Согласно этому доносу, Непенин давал читать «книгу» с правилами Союза благоденствия и отбирал расписки о вступлении в этот Союз у Юмина и Бахметева[838]. Получение расписок, по букве устава, означало завершение процедуры приема в Союз. На следствии 1822 г. сообщение Юмина повлекло за собой допрос Непенина, однако расследование по вопросу об обнаруженном благодаря сообщению Юмина Союзе тогда было свернуто.
Показания Юмина на следствии 1826 г. передают свидетельство лица, принявшего в тайное общество Бахметева – Непенина. Присутствие Бахметева при приглашении Юмина еще более укрепляет значение этого свидетельства, достоверность которого не вызывает сомнений, даже если прием обоих офицеров не был завершен полностью.
Показания Юмина и Бурцова о приеме Бахметева, сделанные на следствии 1826 г., таким образом, утверждаются донесением Юмина 1822 г., почти современным событиям. В пользу состоявшегося вступления Бахметева говорят его тесные дружеские отношения с принявшим его Непениным, длительный контакт офицеров подразумевает большую степень откровенности, чем с Юминым. Приглашение Бахметева последовало ранее вступления Юмина. Наконец, о членстве Бахметева были извещены руководители тайного общества, в том числе находившийся в Тульчине Бурцов. Все это позволяет заключить, что Бахметев действительно был введен в число участников Союза благоденствия, однако последовавшая вскоре смерть сделала пребывание его в рядах тайного общества кратковременным.
Полученные на следствии сведения о Бахметеве было решено «приобщить к прочим для внесения в выписку» о членах Союзе благоденствия, однако это имя в итоге не было занесено в «Алфавит» Боровкова; оно оказалось и вне списка участников Союза, «оставленных без внимания».
Следственный комитет располагал показанием П. И. Пестеля о персональном составе учрежденного им «Митавского филиала» Союза спасения, в который в течение 1817 – начала 1818 г. были приняты 4 человека: «В сие время принял я в общество полковника Петрулина, который в том же году умер: он командовал Ольвиопольским гусарским полком; майора Авенариуса, бывшего тогда старшим адъютантом 25-й, что ныне 1-й, пехотной дивизии, он был потом старшим адъютантом Главного штаба 1-й армии и наконец назначен в Грузию… подполковника Тимченку, назначенного после того командиром 4-го морского полка, и бывшего дежурного штаб-офицера 1-го корпуса полковника Свободского, назначенного потом командиром Тульского пехотного полка»[839]. Свидетельство Пестеля, лично принявшего Петрулина в декабристское общество, не вызывает сомнений.
Итак, в 1818 г. полковник Петрулин, «который в том же году умер», стал участником «Митавского филиала» Союза спасения. Как отмечала М. В. Нечкина, имя Петрулина, в отличие от других лиц, указанных Пестелем, осталось вне «Алфавита» Боровкова[840]. Почему это произошло, остается неясным, ведь прочие трое названных Пестелем членов филиала (А. А. Авенариус, Ф. М. Свободской, И. М. Тимченко-Рубан) были замечены следствием; в отличие от них, фамилия Петрулина не была подчеркнута карандашом в тексте показаний Пестеля. Объяснение этому, возможно, состоит в том, что все трое продолжали находиться на службе в 1826 г., более того – являлись полковыми командирами, и о них запрашивали других подследственных. Умерший Петрулин, конечно, такого интереса для следствия не представлял. Поэтому, вероятно, его имя и затерялось; он не был впоследствии учтен Боровковым при составлении «Алфавита».
Данные о службе умершего в 1818 г. Петрулина, указанные Пестелем, подтверждают «Высочайшие приказы о чинах военных на 1818 год», из которых следует, что 6 апреля был «исключен из списков умершим Ольвиопольского гусарского полка командир полковник Петрулин»[841]. Итак, выясняется, что принятый Пестелем в Союз спасения Петрулин, командир ольвиопольских гусар, умер в 1818 г.; необходимо установить, какой именно Петрулин являлся полковым командиром Ольвиопольского полка и, следовательно, членом тайного общества.
Согласно запискам И. П. Липранди, брат бессарабского гражданского губернатора В. В. Петрулина, «адъютант графа Витгенштейна», «был образцовым в целой армии в этом звании» и «замечательным лицом» на военном поприще. Вскоре после возвращения из заграничных походов он был убит на ставшей очень известной дуэли с полковником Мерлинием[842]. Указание на адъютантство убитого на дуэли Петрулина у П. Х. Витгенштейна приводит нас, во-первых, к выводу о его хорошем знакомстве (по крайней мере, очевидных служебных связях) с Пестелем, принявшим Петрулина в Союз спасения – как известно, с 1813 по 1818 гг. Пестель состоял адъютантом Витгенштейна[843]. Кроме того, оно дает направление дальнейшим поискам ответа на вопрос, какой именно Петрулин был убит на дуэли.
П. Х. Витгенштейн – шеф лейб-гвардии Гусарского полка с 1807 г., в дальнейшем он был сначала дивизионным командиром гвардейских гусар, а затем корпусным; в составе отдельного корпуса под начальством Витгенштейна лейб-гусары приняли участие в войне со Швецией и начали Отечественную войну 1812 г. Из полковой истории л.-гв. Гусарского полка известно, что в этом полку долгое время служил Яков Васильевич Петрулин, переведенный в гусары из л.-гв. Кирасирского Его Императорского Величества полка в 1809 г.[844] В том же году он становится дивизионным адъютантом; занявший эту должность позднее лейб-гусарский офицер Игнатьев был назначен дивизионным адъютантом именно к генерал-лейтенанту Витгенштейну[845]. В кампанию 1812 г. Петрулин действовал отдельно от полка, с запасным эскадроном, в составе 9-й кавалерийской дивизии при корпусе Витгенштейна, а затем состоял ординарцем при Витгенштейне; к концу заграничных походов 1813–1814 гг. он имел чин полковника[846]. Окончательную ясность вносят «Высочайшие приказы о чинах военных на 1815 год», согласно которым 1 июня 1815 г. «лейб-гвардии Гусарского полка полковник Петрулин» был назначен полковым командиром в Ольвиопольский гусарский полк[847]. Таким образом, Пестель, недавно поступивший адъютантом к П. Х. Витгенштейну, принял в Союз спасения именно Якова Васильевича Петрулина, ставшего за два года до этого полковым командиром, но долгое время служившего при этом же военачальнике[848].
Далее идут свидетельства осведомленных членов тайных обществ, занимавших видное место в иерархии декабристской конспирации и хорошо знавших ее персональный состав. К ним относятся показания М. И. Муравьева-Апостола (члена Коренного совета Союза благоденствия) о принадлежности к Союзу благоденствия полковника Башмакова и генерал-майора Константина Марковича Полторацкого.
Еще на первом допросе, снятом при штабе 1-й армии, М. И. Муравьев-Апостол, отвечая на вопрос о том, что ко времени начала следствия в 1826 г. в числе участников бывшего Союза благоденствия должны быть лица в генеральском чине, показал: «Были бы, но оные отреклись, например: Константин Маркович Полторацкий и прочие. Полковник Башмаков тоже в этом числе»[849]. В дальнейшем, уже на допросе в петербургском Следственном комитете, он еще раз подтвердил участие полковника Башмакова в Союзе благоденствия, поместив его в одном списке с другими видными участниками этого Союза, такими как М. Ф. Орлов, И. А. Долгоруков, братья С. П. и И. П. Шиловы, П. И. Пестель, М. А. Фонвизин, Н. И. Тургенев, К. А. Охотников. Он заключил перечисление следующими словами: «Вот, сколько я могу припомнить, имена лиц, которые составляли общество»[850]. Слова М. Муравьева-Апостола об «отречении» Башмакова, Полторацкого «и прочих» участников Союза, состоящих в высоких чинах, следует понимать как утверждение об их отходе от тайного общества, состоявшемся, как можно полагать, задолго до момента допроса.
Близость К. М. Полторацкого к декабристским кругам явственно следует из его служебных и родственных связей. Так, факт личного знакомства Полторацкого с М. Муравьевым-Апостолом не вызывает сомнений. Оно могло возникнуть еще перед 1812 г., когда Муравьев-Апостол поступил подпрапорщиком в лейб-гвардии Семеновский полк[851], в котором полковник Полторацкий служил к тому времени более 10 лет и был одним из заслуженных офицеров. Знакомство продолжилось на светских вечерах, в том числе в известном салоне и на загородных приемах у А. Н. и Е. М. Олениных, постоянным участником которых был брат хозяйки К. М. Полторацкий, а частыми гостями с юных лет – братья М. И. и С. И. Муравьевы-Апостолы, состоявшие с Полторацкими в отдаленном родстве. Тесное общение К. М. Полторацкого с Н. М. Муравьевым и другими родственниками из семейств Муравьевых фиксируется в переписке Н. М. Муравьева за 1817–1818 гг.[852]
В 1817 г. Полторацкий вернулся в Россию из экспедиционного корпуса М. С. Воронцова, оставшегося во Франции, и находился в Москве как раз в момент образования Союза благоденствия. Не исключено, что к этому времени и относится вступление Полторацкого в Союз, к которому присоединились многие лица из родственного и дружеского круга Олениных, в том числе один из сыновей А. Н. Оленина Алексей Алексеевич. Именно в этот период пополнение рядов новой организации шло самыми большими темпами, ее руководители были заинтересованы во включении в состав Союза известных, авторитетных офицеров. Прием заслуженного генерала, выделяющегося своим возрастом среди участников Союза благоденствия, мог состояться в том случае, если его осуществили близкие знакомые или родственники Полторацкого. Думается, так и произошло на самом деле. Почти несомненно, что именно К. М. Полторацкий фигурирует в одном из фрагментов известной книги Н. И. Тургенева «Россия и русские» как «генерал П.»: «…вспоминаю, что, спросив однажды у самого Н[икиты] Муравьева, сколько членов примкнуло к обществу, получил ответ, что почти 200, но некоторые отошли от него, и среди прочих генерал П… с которым я был знаком. Шутя он прибавил, что и сам он, и другие, получившие подпись генерала, иногда забавлялись, пугая его. Когда же тот захотел взять свою подпись назад, они ответили ему, что устав Союза запрещает это, одновременно дав ему понять, что общество по-прежнему преуспевает, расширяется и т. д.; генерал был вдвойне напуган»[853]. Тот факт, что среди «получивших подпись» генерала оказался Н. М. Муравьев, бывший «своим» в доме Олениных-Полторацких, еще раз свидетельствует в пользу авторитетности показания хорошо осведомленного М. Муравьева-Апостола, также не раз посещавшего этот дом. Не он ли был в числе других знакомых Тургенева, получивших подпись «генерала П.»? Во всяком случае, предположение о том, что Полторацкий пришел в тайное общество через Н. М. Муравьева и его двоюродных братьев, видится нам достаточно правдоподобным, учитывая тесные связи Муравьевых с родственным кругом Олениных-Полторацких.
К этому нужно добавить, что добрые приятельские отношения Полторацкого и М. Муравьева-Апостола возобновились спустя многие годы, выдержав испытание временем. Известно, что в 1860 г., уже после амнистии, будучи в Твери, М. Муравьев-Апостол именно от Полторацкого услышал рассказ о событиях 11 марта 1801 г., положенный в основу очерка о заговоре против Павла I, записанного со слов Муравьева-Апостола. Об этом удостоверяла сопроводительная заметка к очерку, опубликованному в газете «Утро России» в 1911 г. [854] Данное обстоятельство подчеркивает сохранившиеся особо доверительные отношения между ними. Из этого со всей очевидностью вытекает, что Муравьев-Апостол, называя на следствии именно К. М. Полторацкого, конечно, хорошо знал, о ком он показывает.
В отношении второй названной им фамилии следует отметить, что М. Муравьев-Апостол в данном случае не мог иметь в виду близкого к его брату С. Муравьеву-Апостолу заговорщика Ф. М. Башмакова: известно, что последний был в 1820 г. разжалован из полковников артиллерии в рядовые, без лишения дворянства[855]. Употребление по отношению к нему чина «полковник» в условиях следствия не вероятно. Об этом недвусмысленно свидетельствуют те показания М. Муравьева-Апостола, в которых упоминается Ф. М. Башмаков: они сопровождаются непременным использованием слов: «разжалованный», «разжалованный из полковников»; те же формулировки встречаются в показаниях других лиц и документах следствия: «разжалованный Башмаков», «разжалованный из полковников артиллерии», «рядовой»[856]. Кроме того, известно, что Ф. М. Башмаков узнал о существовании Южного общества, по всем имеющимся данным, не позднее осени 1825 г. в Лещинском лагере. Нет никаких данных о том, что он знал о Союзе благоденствия или был его членом[857]. Поэтому в данном случае речь идет, безусловно, о другом Башмакове, имевшем чин полковника на момент начала следствия (1825–1826 гг.) и отошедшем от тайного общества задолго до 1826 г.
«Полковнику Башмакову», по биографическим реалиям, наиболее близок Дмитрий Евлампиевич Башмаков (1792–1835), офицер Кавалергардского полка, участник Отечественной войны 1812 г. и заграничных походов: в 1813 г. он имел чин поручика, в 1818 г. – ротмистра (эскадронный командир), а с 1819 г. (после возникновения Союза благоденствия) – полковника. В апреле 1825 г. он, правда, вышел в отставку, но М. Муравьев-Апостол, находясь на Украине, мог об этом не знать. Д. Е. Башмаков, таким образом, был сослуживцем ряда видных деятелей тайных обществ, в т. ч. С. Г. Волконского и П. И. Пестеля, некоторых членов Союза благоденствия (например, довольно активного в привлечении новых членов С. Н. Бегичева). В 1826 г. Д. Е. Башмаков, будучи камергером, состоял при Новороссийском генерал-губернаторе М. С. Воронцове в чине действительного статского советника[858]. Следствие не обратило, по-видимому, никакого внимания на показания Муравьева-Апостола о Полторацком и Башмакове.
А. В. Семенова, подготовившая к печати следственные дела членов Союза благоденствия, не преданных Верховному уголовному суду, сообщает, что один из таких членов А. В. Капнист показал на следствии о принадлежности к тайному обществу нового лица – Ивана Ивановича Логинова: «…среди членов Измайловской управы он называет имя Логинова, ранее не встречавшееся в источниках и отсутствующее в „Алфавите“ декабристов»[859]. Уточним, что речь идет об особом «Измайловском обществе», которое составляли в основном офицеры л.-гв. Измайловского полка. Это был дружеский офицерский кружок политического направления, который постепенно, под влиянием членов Союза благоденствия М. М. Нарышкина, Е. П. Оболенского и А. В. Семенова, эволюционировал в сторону конспиративного тайного общества[860]. До сих пор было известно, что Нарышкин и Оболенский вошли в контакт с участниками этого кружка через самого А. В. Капниста и его брата С. В. Капниста. Но вновь опубликованные показания А. В. Капниста добавляют к этому новые сведения. Он показал, что в 1820–1821 гг., «…когда свидания наши начали иметь по даваемому Нарышкиным и князем Оболенским направлению некоторый вид тайного общества, то оставались уже не более семи членов Измайловских офицеров, более между собой дружных, именно Летюхин, Логинов, Кутузов, Жуков, Немерович-Данченко, я и Миклашевский. Из коих в том же 1821 году Летюхин и Жуков вышли в отставку, Миклашевский и я были назначены адъютантами, Немерович-Данченко умер, остальные же два, Логинов и Кутузов, не знаю, были ли они преклонены войти в общество Союза благоденствия или тем кончили свои сношения»[861].
Итак, о принадлежности Измайловского офицера И. И. Логинова[862]к тайному обществу в числе «не более семи» близких к нему полковых товарищей (из показания несомненно следует, что ранее в тайный кружок входило большее число офицеров) свидетельствовал А. В. Капнист, показания которого служат одним из главных источников данных о существовании «Измайловского общества» в 1820–1822 гг.
Это показание А. Капниста, без сомнения, вполне авторитетно. Будучи Измайловским офицером, он играл руководящую роль в кружке вольнодумцев-измайловцев, связывая его с Союзом благоденствия. Особое внимание при этом стоит уделить тому, что Капнист и перечисленные им офицеры находились между собой в особых, «более… дружных» отношениях. Конечно, взгляды этих офицеров не могли быть для него секретом, как и их связи с тайным обществом. Все перечисленные им офицеры Измайловского полка (кроме не упоминающегося более в следственных документах Логинова) по итогам следствия оказались участниками Союза благоденствия и в качестве таковых внесены в «Алфавит» Боровкова.
Капнист свидетельствовал также о последующем времени (1821–1822 гг.), когда Союз благоденствия был уже распущен (при этом кружок измайловцев, по всем указаниям, некоторое время еще продолжал свое существование). Ряд членов «Измайловского общества» (Миклашевский, Нарышкин, Оболенский) вступили в созданное после Московского съезда 1821 г. новое тайное общество[863]. «Касательно же Кутузова и Логинова, то первый из них, не помню даже, был ли он с нами, ибо, кажется, он в это время был болен до самого времени выступления в поход и по сей причине оставался в Петербурге. О втором же я сказать ничего не могу, ибо он был знаком прежде нас с Нарышкиным и князем Оболенским, и он же нас познакомил с ними»[864].
Как видим, Капнист раскрывает здесь еще более серьезную вовлеченность Логинова в тайное общество. По-видимому, он играл заметную роль среди членов кружка измайловцев, связывая его с Союзом благоденствия. Таким образом, ценное свидетельство заставляет предположить участие этого лица не только в «Измайловском обществе», но и в самом Союзе благоденствия. Основание для такого предположения заключается в том, что, по свидетельству Капниста, Логинов «был знаком» с Оболенским и Нарышкиным прежде него. Более того, оказывается, что именно Логинов познакомил если не лидера Измайловского кружка, то многих его членов с представителями декабристского союза. Знакомство Логинова с Оболенским и Нарышкиным позволяет считать возможными дальнейшие конспиративные контакты этого гвардейского офицера с обоими лицами, вошедшими в состав вновь созданного в 1821 г. Северного общества.
Все эти обстоятельства, говорящие о фактическом участии Логинова в присоединении к Союзу благоденствия целого кружка офицеров-измайловцев, подкрепляют большое значение свидетельства Капниста. Личность Логинова требует дальнейшего изучения. Следствие не сделало никаких запросов в связи с показанием Капниста о Логинове; это показание также прошло мимо внимания Боровкова.
В недавно опубликованном следственном деле Н. И. Кутузова имеется показание, в котором среди членов Союза благоденствия приводится фамилия умершего к 1825 г. Порохова[865]. Кутузов – литератор, публицист, офицер Измайловского полка, входивший в ближайшее окружение активного участника петербургского Союза благоденствия Ф. Н. Глинки. Он имел широкий круг контактов среди членов различных петербургских управ тайного общества в 1819–1821 гг. Кроме того, вместе с Глинкой Кутузов возглавлял связанную с Союзом самостоятельную организацию – общество Ф. Н. Глинки, входил и в состав «Измайловского общества»[866]. Несомненна значительная осведомленность Кутузова о составе этих управ и обществ. Показания Кутузова на следствии скупы и лаконичны, поведение его на допросах отличалось осторожностью, отмечено сокрытием многих обстоятельств, известных по показаниям других подследственных[867]. Тем большую ценность имеет безоговорочное свидетельство Кутузова о неизвестном ранее члене тайного общества Порохове. Очевидно, перед нами еще один из участников управ Союза благоденствия, причастность которого к декабристской конспирации не расследовалась на процессе[868].
В. И. Враницкий показал о принадлежности к Южному обществу Андрешевского и Панютина: «Мне известные члены тайного общества суть следующие: 3-го пехотного корпуса Муравьев-Апостол, Швейковский, Бестужев-Рюмин, Тизенгаузен, Артамон Муравьев, Пыхачев, Врангель, Панютин, Андрешевский, артиллерии офицер, который за адъютанта у генерала Богуславского (А. С. Пестов. – П. И.) …2-й армии Пестель, князь Волконский, Юшневский, князь Барятинский, Лихарев и отставные Давыдов и Поджио»[869]. Обе указанные фамилии ни в показаниях Враницкого, ни в показаниях других лиц больше не встречаются.
Полковник Враницкий – достаточно осведомленный участник тайного общества. Он вступил в него в ноябре-декабре 1824 г.; имел большой чин, являлся близким другом информированных членов Южного общества полковников И. С. Повало-Швейковского и В. К. Тизенгаузена, сам был хорошо знаком с руководителями Васильковской управы С. И. Муравьевым-Апостолом и М. П. Бестужевым-Рюминым[870]. Все перечисленные им лица (кроме Ф. Е. Врангеля, сумевшего оправдаться) были признаны следствием участниками тайного общества. Поэтому показания хорошо осведомленного Враницкого могут быть признаны в целом достаточно авторитетными. Контекст, в котором упоминаются фамилии Панютина и Андрешевского, говорит об их принадлежности к членам Васильковской управы Южного общества, участникам собраний в Лещинском лагере осенью 1825 г., или к лицам, поступившим в состав этой управы позднее, вплоть до декабря 1825 г. Вместе с тем существуют сомнения, не позволяющие безоговорочно отнести названных Враницким «новых членов» к «неизвестным декабристам». Они основываются на том, что свидетельство Враницкого нельзя отнести к числу безукоризненно достоверных, прежде всего, вследствие плохого знания им русского языка. По происхождению чех, он вполне мог изменить написание фамилий лиц, которых он встречал один или несколько раз. На эту мысль наводит сам характер его русского письма, полного ошибок. Но с другой стороны, от его показаний нельзя просто отмахнуться. Отсутствие следственных разысканий об этих лицах, несмотря на выделение фамилии Панютина в приведенном показании, не позволяет в данном случае уверенно считать показания Враницкого всего лишь ошибкой и недоразумением. Сохраняется возможность идентификации этих лиц как членов тайного общества, на которых по неизвестным причинам не обратило внимания следствие.
В силу указанных причин можно предположить, что один из названных Враницким офицеров, Андрешевский, мог быть в действительности участником Общества соединенных славян, артиллерийским офицером Я. М. Андреевичем, который был хорошо известен среди членов Южного общества после Лещинского лагеря[871]. Иначе обстоит дело с Панютиным.
В 1-й армии в 1825 г. служили два брата Панютина, Федор Сергеевич и Николай Сергеевич, причем оба в чине полковника. Отметим немаловажный факт, который говорит в пользу участия одного из Панютиных в тайном обществе: оба брата ранее служили в л.-гв. Семеновском полку. Известно, что С. Муравьев-Апостол и Бестужев-Рюмин активно привлекали в тайное общество на юге немало своих бывших однополчан по Семеновскому полку, оказавшихся после 1820 г. в полках 1-й армии. С большинством бывших семеновцев лидеров заговора связывали давние дружеские отношения. Нельзя не учитывать также недовольства бывших гвардейцев своим переводом в армию и нарушенным ходом военной карьеры. Известно, что в тайное общество вошли или узнали о его существовании бывшие семеновцы В. К. Тизенгаузен, А. И. Тютчев, А. Ф. Фурман, А. А. Рачинский, переведенные из подпрапорщиков Семеновского полка в армию А. Ф… Вадковский, Д. А. Молчанов, Лев Сенявин. Как можно уверенно считать, в том же положении находился командир Кременчугского пехотного полка П. А. Набоков[872].
Обращает на себя внимание то обстоятельство, что один из братьев Панютиных (Николай) служил в Кременчугском пехотном полку, на который, по ряду указаний, заговорщики 1-й армии серьезно рассчитывали в случае начала открытых действий (возможно, при этом они имели в виду не только его командира полковника Набокова). Это соображение говорит в пользу участия в тайном обществе Н. С. Панютина. Федор Панютин в 1825 г. являлся полковым командиром Севского пехотного полка, также входившего в состав 1-й армии. Если Враницкий имел в виду именно его, то в таком случае среди полковых командиров и офицеров в крупных чинах, переведенных из Семеновского полка и принятых в Южное общество С. Муравьевым-Апостолом и Бестужевым-Рюминым, мы определенно можем числить и Ф. С. Панютина.
Показание Враницкого само по себе не дает несомненного основания для вывода о членстве Андрешевского и Панютина в Южном обществе, но вместе с тем заставляет выдвинуть обоснованное предположение о принадлежности одного из братьев Панютиных к Васильковской управе. Его показание позволяет утверждать, что на следственном процессе не были обнаружены некоторые близкие к руководителям Васильковской управы офицеры (в том числе – в больших чинах), составившие их ближайшее окружение и постепенно вовлекаемые в орбиту влияния Южного общества. Именно на это окружение, образованное дружескими и давними служебными связями, рассчитывали заговорщики в случае начала восстания. Контакты с бывшими семеновцами не афишировались лидерами Васильковской управы на следствии, равно как и надежды на офицеров в крупных чинах, которые могли поддержать выступление Черниговского полка силами находящихся под их командой полков.
[834] ВД. Т. XX. С. 362. Согласно записи журнала Комитета о заседании 22 февраля 1826 г., Юмин показал не о Бахметеве, а о Бахметевых (ВД. Т. XVI. С. 113).
[835] ВД. Т. XX. С. 363.
[836] ВД Т. XX. С. 364; Т. XVI. С. 121.
[837] ВД. Т. XX. С. 225.
[838] Раевский В. Ф. Материалы о жизни и революционной деятельности. Т. 1. Иркутск, 1980. С. 308.
[839] ГАРФ. Ф. 48. Оп. 1. Д. 6. Л. 3. Это показание П. И. Пестеля недавно опубликовано в составе «дела о существовании (мнимого) тайного общества в Отдельном Кавказском корпусе» (ВД. Т. XIX. С. 368).
[840] Нечкина М. В. Движение декабристов. Т. 1. С. 450.
[841] Высочайшие приказы о чинах военных на 1818 год. СПб., 1818. С. 203.
[842] Липранди И.Л. Замечания на воспоминания Ф. Ф. Вигеля. Из дневниковых записок И. П. Липранди. М., 1873. С. 146; здесь же (С. 147–148) развернутое описание самой дуэли.
[843] Декабристы. С. 141.
[844] Манзей К. История лейб-гвардии Гусарского полка. СПб., 1859. Ч. 3. С. 54; Туган-Мирза-Барановский А. История л.-гв. Кирасирского Его величества полка. СПб., 1872. С. 388.
[845] Манзей К. История лейб-гвардии Гусарского полка. Ч. 3. С. 48.
[846] Там же. Ч. 2. С. 97, 141.
[847] Высочайшие приказы о чинах военных на 1815 год. СПб., 1815. С. 55.
[848] Нам осталась недоступной раритетная печатная история Ольвиопольского уланского (в начале XIX в. – гусарского) полка, составленная Д. А. Масальским-Суриным и М. К. Соколовским, изданная в небольшом количестве экземпляров в 1914 г. и содержащая биографические данные о командирах полка.
[849] ВД. Т. IX. С. 186 (выделено нами – П.Н).
[850] Там же. С. 193 (франц. яз.), 199 (перевод).
[851] Декабристы. С. 121.
[852] Тимофеев Л. В. В кругу друзей и муз: Дом А. Н. Оленина. Л., 1983. С. 46, 130. Ср.: Муравьев Н. М. Письма декабриста. 1813–1826 гг. / Изд. подгот. Э. А. Павлюченко. М., 2001. С. 247.
[853] Тургенев Н.И. Россия и русские. М., 2001. С. 112–113. «Генерал П.» не идентифицирован комментатором тома А. Р. Курилкиным.
[854] Воспоминания и письма М. И. Муравьева-Апостола // Мемуары декабристов. Южное общество. М., 1982. С. 170, 303.
[855] Декабристы. С. 16.
[856] ВД. Т. IX. С. 238, 266, 34, 165; Т. XIX. С. 224–225.
[857] Пушкина В. А., Ильин П. В. Персональный состав декабристских тайных обществ. Справочный указатель. С. 45.
[858] Сборник биографий кавалергардов / Сост. С.А. Панчулидзев. Т. 3. СПб., 1906. С. 227–230.
[859] Семенова А. В. К истории Союза благоденствия (по неопубликованным следственным делам декабристов) // Советские архивы. 1985. № 6. С. 30.
[860] Пушкина В. А., Ильин П. В. Персональный состав декабристских тайных обществ. Справочный указатель. С. 42–43; Бокова В. М. Эпоха тайных обществ. М., 2003. С. 299–300.
[861] ВД. Т. XX. С. 253–254 (выделено нами – НИ.).
[862] Согласно данным «Месяцослова с росписью чиновных особ… на лето от Рождества Христова 1822» (СПб., 1822. Ч. 1. С. 153), в 1822 г. в Измайловском полку служил штабс-капитан Иван Иванович Логинов.
[863] ВД. Т. XVIII. С. 189.
[864] ВД. Т. XX. С. 256 (выделено нами – П.Н).
[865] ВД. Т. XX. С. 336.
[866] ВД Т. XVIII. С. 188–189. Ср.: Семенова А. В. Предисловие // ВД. Т. XX. С. 10; Пушкина В. А., Ильин П. В. Персональный состав декабристских тайных обществ. Справочный указатель. С. 35, 41, 43.
[867] ВД. Т. XX. С. 537–538 (комментарий А. В. Семеновой).
[868] В этой связи обращает на себя внимание указание на отставного офицера Гренадерского полка Николая Порохова (ВД. Т.П. С. 111), находившегося в дружеских отношениях с НА. Пановым.
[869] ВД. Т. XI. С. 331 (в публикации фамилия Панютина выделена курсивом; в подлиннике она подчеркнута – П. И.).
[870] Там же. С. 343–344. Ср.: Пушкина В. А., Ильин П. В. Персональный состав декабристских тайных обществ. Справочный указатель. С. 46.
[871] Об Андрешевском см. в главе 4.
[872] Декабристы. С. 176, 173, 115, 34, 181, 188, 155. О ПА Набокове см. далее.