Выбор Брусилова в качестве «сборного пункта» восставших представляется далеко не случайным. Опиралось ли это решение на удобное расположение штаба Кременчугского полка, или за ним стояла уверенность в содействии Набокова «делу» тайного общества, – с точностью определить трудно. Совершенно очевидно, что полк, возглавляемый Набоковым, был одним из первых, на присоединение которых рассчитывал Муравьев-Апостол. Эти надежды лидер мятежа питал и после начала восстания. Данные об уверенных расчетах заговорщиков на Кременчугский полк были обобщены Ю. Г. Оксманом при публикации им бумаг Набокова[935]. На следствии руководители заговора стремились умолчать о своих контактах с полковыми командирами, равно как и о степени их вовлеченности в дела тайного общества. Но и следствие, особенно на юге, по-видимому, не старалось вскрыть эти обстоятельства. Иначе в следственных документах появились бы более определенные данные о Набокове, проводились специальные разыскания, допросы и т. д.
О позиции руководства 1-й армии в отношении Набокова в некоторой степени свидетельствует реляция командира 3-го пехотного корпуса Л. О. Рота от 19 января 1826 г.: «…долгое командование Алексопольским полком полковником Швейковским и несколько мягкий нрав полковника Набокова заставляли меня опасаться, чтоб сближение сих войск с мятежниками не имело бы каких-либо дурных последствий»[936]. Так объяснял Рот свой приказ от 31 декабря 1825 г. – отвести подозрительные полки подальше от района восстания черниговцев и поближе к корпусной квартире в Житомире[937]. Приказ этот был выполнен: утром 2 января Кременчугский полк отправился по предписанному маршруту. Если в случае Повало-Швейковского, уже арестованного к 19 января, достаточно было указать на факт долговременного командования Алексопольским полком, то в случае Набокова Рот в качестве причины «опасений» начальства решил привести только «несколько мягкий нрав» полковника. Так же объяснил Рот причины этого решения в своем более раннем рапорте командующему 1-й армией Ф. В. Остен-Сакену от 8 января 1826 г.: «…при начатии мятежа… я счел нужным удалить от мест, занимаемых бунтовщиками, вторую бригаду 9-й дивизии… по уважению долговременного командования Алексопольским полком полковника Швейковского, который был уже открыт членом тайного общества, и соседства с сим полком Кременчугского, коего командир хотя весьма благонамерен, но не имеет большой твердости»[938]. Здесь опять-таки говорится лишь о соседстве кременчугцев с полками, находящимися под командой заговорщиков, и все о том же «мягком нраве» Набокова, но ни слова о подозрениях в причастности его к тайному обществу.
О подозрениях начальства в отношении командиров ряда именно пехотных (а не гусарских) полков говорит в своих записках Горбачевский («генерал Рот, подозревая, что офицеры 3-го корпуса должны быть в связях с Сергеем Муравьевым, не послал против него ни одного пехотного полка вверенной ему дивизии…»). Косвенным свидетельством усиленного внимания начальства к подозрительному Кременчугскому полку служит рассказ о ходе присяги в нем в рапорте Рота от 8 января 1826 г., – очевидно, этому было уделено особое внимание[939].
Можно уверенно утверждать, что военное начальство было осведомлено о тесных контактах, существовавших между Муравьевым-Апостолом и Набоковым. Об этом свидетельствует сам факт «опасений» Рота. Несомненным подтверждением служит и рапорт командира Черниговского полка Г. И. Гебеля, препровожденный к командующему 1-й армией Ф. В. Остен-Сакену 26 января 1826 г. (известный под заглавием «Описание происшествия, случившегося с командиром Черниговского пехотного полка»). В этом документе говорится о том, что, получив приказание об аресте С. Муравьева-Апостола, Гебель отправился в корпусную квартиру в Житомир через Брусилов, так как «полагал застать» Муравьева «у полковника Набокова». Очевидно, он прекрасно знал о постоянных встречах Муравьева-Апостола и Набокова. 25 декабря Гебель из Житомира вновь отправился к Набокову, и только потом проследовал дальше по маршруту инициаторов мятежа в Троянов и Любар[940].
Почему же военное руководство не стало подвергать расследованию подозреваемую причастность Набокова к заговорщикам, фактически проигнорировало поступившую первичную информацию о контактах заговорщиков с полковым командиром, ограничившись лишь констатацией ненадежности подчиненного ему полка и того, что полковник «не имеет большой твердости»? Почему, несмотря на осведомленность о постоянных тесных контактах руководителя мятежа с Набоковым, оно не арестовало и не привлекло к расследованию командира Кременчугского полка? Известно, что руководство 1-й армии предпринимало особые меры, чтобы обнаружить офицеров, на содействие которых рассчитывали восставшие. Более того, по заданию Константина Павловича его специальный агент генерал-лейтенант Ф. Г. Гогель выяснял, «не состоит ли кто из командного состава 1-й армии в родстве или связи с мятежниками»[941]. Но в условиях начавшегося следствия руководство 1-й армии не стало направлять его внимание в сторону Набокова и даже, возможно, сделало шаги в противоположном направлении. Одной из причин, которые повлияли на нежелание руководства армии обнаружить причастность к заговору целого ряда штаб-офицеров, думается, служили их большие чины. «Открыть» присутствие в заговоре немалого числа полковых командиров вряд ли соответствовало интересам военного начальства армии, – ведь тогда размер и значение заговора в подчиненных ему войсках приобретало весьма солидные масштабы. Это же, видимо, со своей стороны имели в виду и подследственные. Очевидно, С. Муравьев-Апостол скрыл на следствии подлинные обстоятельства своей поездки в Брусилов, Любар и Троянов. Обнаруженные следователями расчеты лидера мятежа на содействие гусарских полков братьев Муравьевых он объяснил тем, что говорил об этом подчиненным ему черниговцам «для ободрения солдат»[942]. В силу этого становится понятным, по каким причинам многие лица остались в тени расследования.
В случае с Набоковым ситуация дополняется следующим обстоятельством: старший брат Петра Набокова, генерал-майор Иван Александрович Набоков, занимал должность командира 3-й пехотной дивизии. Влияние, которым он пользовался в 1-й армии, было достаточно серьезным; не случайно вскоре после событий он был назначен председателем военно-судной комиссии при Главном штабе армии в Могилеве. Разумеется, такое положение брата и его влияние в армии сказались на позиции военного руководства и вылились в фактическое исключение П. А. Набокова из сферы расследования, несмотря на имевшиеся серьезные подозрения в его отношении.
Давняя дружеская близость Петра Набокова с С. и М. Муравьевыми-Апостолами и С. П. Трубецким обеспечила большую доверительность отношений между ними; она же делает понятным их стремление утаить на следствии участие полкового командира в самой опасной сфере заговора – в обсуждении плана и условий конкретной поддержки мятежа.
Нужно отметить, что историки еще слишком мало знают о тех силах, на которые рассчитывал Муравьев-Апостол, начиная выступление черниговцев, и почти ничего не знают о круге лиц, которые были связаны с заговором, но по тем или иным причинам ускользнули от следствия. Как справедливо отмечал Ю. Г. Оксман, «дело возмущения представлялось вождям восстания делом соответствующих командиров»[943]. К числу таких командиров, охваченных заговором, кроме осужденных Повало-Швейковского и Артамона 3. Муравьева, безусловно относятся полковники П. А. Набоков, Ф. С. (или Н. С.) Панютин и, по-видимому, Александр 3. Муравьев. Очевидно, от следователей, а значит во многом и от историков, укрылись достаточно оживленные конспиративные связи лидеров Васильковской управы с полковыми командирами 1-й армии, которые не только были в курсе дел тайного общества, но и, скорее всего, формально состояли в его рядах[944].
Анализируя указания источников, следует отметить, что традиционные оценки, которые даются в отношении степени участия Набокова в делах тайного общества (дружеская связь с лидерами заговора), констатируя очевидное, скользят по поверхности. Многие исследователи придерживались мнения, что Набоков – это человек, «несомненно, близкий им (декабристам. – П. И.) по взглядам, хотя формально и не связанный с тайным обществом»[945]. Мнение об отсутствии «формальных связей» Набокова с тайным обществом, иначе говоря – отрицание его членства, утвердилось в литературе. Выше показано, что это мнение может быть оспорено: исследователь располагает свидетельствами в пользу того, что Набоков формально состоял в тайном обществе. Думается, все проанализированные указания первоисточников позволяют сделать обоснованное заключение о принадлежности Набокова к числу членов Васильковской управы Южного общества и его участии в планах заговора, разрабатываемых лидерами управы С. Муравьевым-Апостолом и Бестужевым-Рюминым.
Это заключение становится окончательно установленным фактом благодаря недавно обнаруженному авторитетному свидетельству одного из ведущих деятелей декабристских обществ С. П. Трубецкого. В уже упоминавшейся рукописи неизвестных ранее записок Трубецкого среди участников тайного общества, названных мемуаристом в числе избежавших наказания, присутствует и Набоков[946]. Это свидетельство в полной мере подтверждает правильность результатов того исследовательского анализа, который был проделан выше. Трудно подвергнуть сомнению осведомленность мемуариста в данном вопросе. Находясь на посту дежурного офицера при штабе 4-го пехотного корпуса в Киеве с конца 1824 г. по осень 1825 г., Трубецкой был в постоянном контакте с руководителями Васильковской управы С. Муравьевым-Апостолом и Бестужевым-Рюминым; встречался он и с другими членами этой управы[947]. Выше приводилось прямое свидетельство о посещении квартиры Трубецкого в Киеве самим Набоковым. Будучи давним товарищем руководителей Васильковской управы, так и самого Трубецкого, Набоков, конечно, входил в круг общения мемуариста. Следовательно, информация об участии Набокова в тайном обществе поступила к Трубецкому из первых рук. Канал информации, ставший источников данных Трубецкого о членстве Набокова, обладает высокой степенью достоверности.
Таким образом, факт членства Набокова, сообщаемый Трубецким, подтверждает указания из мемуарного очерка Вадковского и записок Горбачевского, которые также прямо открывают формальную принадлежность полковника к декабристской конспирации. Свидетельство Трубецкого придает определенную окраску всем рассмотренным выше косвенным указаниям и половинчатым признаниям (в частности, М. Муравьева-Апостола), которые отличаются явной противоречивостью и недомолвками при характеристике причастности Набокова к тайному обществу. Благодаря вновь найденной рукописи Трубецкого Набокова следует причислить к категории участников декабристских союзов, избежавших привлечения к следствию и не отраженных в «Алфавите» Боровкова.
Участие Набокова в планах тайного общества требует дальнейшего исследования. Учитывая давние связи Набокова и Муравьевых-Апостолов, а также возлагаемые на полковника устойчивые надежды накануне восстания Черниговского полка, следует сделать предположительный вывод о формальном участии Набокова в тайном обществе на раннем этапе его истории, в Союзе благоденствия, – ведь на протяжении 1818–1819 гг. он служил в том же Семеновском полку, в котором сформировалась управа тайного общества под началом его друга С. Муравьева-Апостола.
В воспоминаниях B. C. Толстого, впервые опубликованных в 1955 г. С. В. Житомирской, между прочим, говорится:«…я был взят жандармским офицером Чеглоковым, прибывшим с двумя жандармами из Главной квартиры 1-й армии, расположен[ной] в Могилеве, в которой состоял наш корпус, по предписанию главнокомандующего графа Сакена моему полковому командиру Григорию Ивановичу Яфимовичу, страшно перепугавшемуся, как прежде принадлежавшему обществу Зеленой Книги, как вообще называли общество „Союз спасения“, переименованный в „Союз благоденствия“»[948].
Владимир Толстой был переведен в Московский пехотный полк в мае 1824 г. подпрапорщиком, ему было тогда 18 лет. В том же году, летом, он был принят А. П. Барятинским в Южное общество, став членом его московского филиала[949]. Сомнительно, чтобы Григорий Иванович Ефимович (или Яфимович) в обстановке начавшихся арестов был настолько откровенен с прапорщиком своего полка, что мог рассказать ему об этом сокровенном факте своей биографии. Сомнительно также, чтобы юный прапорщик мог общаться с полковым командиром по столь острому и небезопасному вопросу, как участие в политических тайных обществах. Но в то же время ситуация, им описанная, достаточно характерна для обстановки начала арестов по делу декабристов, когда еще не был ясен масштаб репрессий, когда еще не было известно, что именно ставилось в вину арестованным. В этих условиях опасения участников ранних тайных обществ были более чем обоснованными.
Каковы источники сведений, сообщенных B. C. Толстым, какова степень их достоверности? Здесь приходится внести коррективы в данные, сообщенные публикатором записок С. В. Житомирской, которая полагала, что Толстой привел фразу Ефимовича с чужих слов, ибо в декабре 1825 г. находился в Москве, где после 20 декабря был арестован; вследствие этого, как считала исследовательница, Толстой не мог быть свидетелем описанного им эпизода в полку[950]. Однако, согласно полковой истории, в декабре 1825 г. весь полк находился в Москве, занимая Спасские казармы, держал городские караулы и только 2 января 1826 г. отправился в полном составе в Бронницы[951].
Но дело не только в этом: согласно некоторым указаниям, Толстой был арестован в имении своего отца (затем, по-видимому, его доставили в Москву)[952]. Между тем, из воспоминаний Толстого вовсе не следует, что полковой командир Ефимович непосредственно присутствовал при его аресте. В них говорится лишь о том, что Ефимович получил предписание об аресте Толстого из Главной квартиры 1-й армии, а «испуг» его Толстой мог увидеть при своей очной с ним встрече, уже после ареста. Думается, что впечатление наблюдательного молодого офицера об испуге полкового командира позднее наложилось на полученную от старших товарищей по заключению информацию о принадлежности Ефимовича к тайному обществу, и в таком виде закрепилось в его памяти.
Данные о принадлежности Ефимовича к Союзу благоденствия мемуарист получил, несомненно, во время заключения: в период следствия, либо в Чите, где информаторами Толстого могли стать (и это вероятнее всего) состоявшие в петербургских управах Союза благоденствия в 1818–1820 гг. А. Ф. Бриген, Н. М. Муравьев, М. М. Нарышкин, а также М. А. Фонвизин и находившийся в Сибири на жительстве А. Н. Муравьев, с которым встречался Толстой. Все они были хорошо осведомлены о личном составе управ Союза. Позднее, уже на Кавказе, сведения о принадлежности Ефимовича к Союзу благоденствия могли сообщить тот же М. М. Нарышкин (кстати, сослуживец Толстого по Навагинскому пехотному полку), В. Д. Вольховский, другие переведенные на Кавказ члены Союза благоденствия.
Свидетельство B. C. Толстого доносит до нас имя еще одного семеновского офицера, члена Союза благоденствия, уцелевшего от репрессий. Его участие в Союзе следует отнести к 1818–1820 гг., времени активного роста числа участников столичных управ тайного общества; в эти годы Ефимович служит в рядах Семеновского полка[953]. По-видимому, перед нами еще один участник управы Союза благоденствия в Семеновском полку, которую возглавлял С. Муравьев-Апостол[954]. Указанный факт еще раз показывает, что далеко не все члены тайных обществ были названы декабристами на следствии. Отметим характерное обстоятельство – подавляющее большинство указаний о членстве относится к Союзу благоденствия. Действительно, самый многочисленный декабристский союз, к тому же интересовавший следствие меньше, чем поздние организации декабристского ряда, дает наибольшие количественные результаты среди декабристов, оставшихся на процессе неизвестными.
Неизвестные участники военных выступлений декабристов
Как уже отмечалось, участие в открытом мятеже влекло за собой предъявление обвинения, поэтому едва ли не все лица, составившие данный разряд, стали предметом усиленного внимания следственных органов. В то же время участие в заговоре и мятеже 1825 г. далеко не всех лиц было расследовано или учтено в документах основного следственного процесса, некоторые же вовсе избежали привлечения к ответственности. Причастность последних фиксируется в документах ретроспективного характера. В силу этого проведенное нами разделение этого разряда «неизвестных декабристов» на две группы в зависимости от типа источников, в которых содержится необходимая информация, обретает конкретно-историческое содержание.
К первой группе, выявленной в ходе следственных процессов 1825–1826 гг., но не отраженной в «Алфавите» Боровкова, нужно отнести А. А. Баранцева, Д. Грохольского, Дашкевича, А. П. Литке, И. К. Ракузу, И. Цявловского.
Начало выступления 14 декабря 1825 г. в Петербурге связано с событиями в казармах л.-гв. Московского полка, когда ротные командиры М. А. Бестужев и Д. А. Щепин-Ростовский вместе с прибывшим в полк А. А. Бестужевым обходили роты, агитируя солдат отказаться от новой присяги. Они призывали слушаться их, а не полковое начальство, которое, по их уверениям, скрывало истинное положение дел. Рядом с заговорщиками находились два ротных командира, В. Ф. Волков и А. А. Броке, согласившиеся накануне остаться верными Константину Павловичу. Они подтверждали слова братьев Бестужевых и Щепина-Ростовского и сами высказывались в том же духе. Все указанные лица занесены в «Алфавит» Боровкова, однако в нем отсутствует еще один офицер, принимавший участие в агитации. Это был прикомандированный к л.-гв. Московскому полку штабс-капитан Карабинерного полка Лашкевич. Об участии его в «бунте» впервые стало известно из «Истории л.-гв. Московского полка» Н. С. Пестрикова, вышедшей в свет в 1904 г. Автор книги широко использовал дела полковой следственной комиссии, расследовавшей события в полку 14 декабря 1825 г.
Помещенные в полковой истории материалы специального расследования в л.-гв. Московском полку содержат данные о том, что Лашкевич «совершенно случайно» оказался в момент восстания на полковом дворе и «зашел» в 3-ю фузелерную роту, где явился свидетелем разговора Щепина-Ростовского с солдатами[955]. На эту публикацию опирался Г. С. Габаев, который включил Лашкевича в число лиц, замешанных в событиях 14 декабря[956]. Выписку из документов, опубликованных Пестриковым, поместили в приложение к «Алфавиту» Б. Л. Модзалевский и А. А. Сиверc[957].
В следственных делах М. А. Бестужева и Д. А. Щепина-Ростовского также появляется фамилия Лашкевича. Так, в «Записке о… действиях лейб-гвардии Московского полка штабс-капитана князя Щепина-Ростовского…», составленной по материалам полкового следствия, говорится, что прикомандированный к полку Лашкевич присоединился к агитировавшим против присяги в казармах полка заговорщикам А. А. и М. А. Бестужевым, Д. А. Щепину-Ростовскому, В. Ф. Волкову и А. А. Броке, когда они пошли в 3-ю фузелерную роту. В аналогичной записке, посвященной М. Бестужеву, утверждается, что Лашкевич ходил вместе с заговорщиками и в 5-ю фузелерную роту[958]. Участие Дашкевича в выходе московцев на Сенатскую площадь, однако, не отражено в делах офицеров этого полка, вошедших в заговор и привлеченных Северным обществом для сопротивления присяге (А. А. Бекетов, А. С. Кушелев, М. Ф. Кудашев и др.)[959].
В январе 1826 г. Лашкевич был арестован и привлечен к следствию в Московском полку. Полковое расследование, основываясь на его собственных показаниях, пришло к выводу, что он «по любопытству пошел за бунтовавшими офицерами»[960]. По решению военно-судной комиссии он был освобожден и возвращен тем же чином в свой полк. Дальнейшая судьба Дашкевича связана со службой на Кавказе, из чего следует сделать вывод о переводе его в полки Кавказского корпуса (вероятнее всего, тем же чином). На Кавказе он был известен как офицер, причастный к событиям 14 декабря. По воспоминаниям В. Андреева, в 1829 г. Лашкевич вместе с Петром А. Бестужевым и В. Я. Зубовым редактировал рукописную газету «Ахалцихский Меркурий»[961]. Согласно данным генеалога малороссийского дворянства В. Л. Модзалевского, известен служивший на Кавказе в 1820-1830-е гг. Семен Николаевич Лашкевич, в 1839 г. – полковник, окружной начальник в Грузии[962].
Участие лейтенантов Гвардейского экипажа Александра Анисимовича Баранцева и Александра Петровича Литке в выступлении 14 декабря не отразилось ни в персональных делах фонда Следственного комитета (специальных дел на них не было заведено), ни в «журнале» Комитета. Известно, что на площадь вышла подавляющая часть гвардейских моряков и значительная часть офицеров, здесь были и ротные командиры (за малым исключением) и почти все младшие офицеры. Некоторые из них были связаны с тайным обществом, другие – с особым кружком офицеров-вольнодумцев в Гвардейском экипаже, остальные, по имеющимся данным следствия, были увлечены планом сопротивления новой присяге. Среди последних находились большинство тех, кто, простояв некоторое время на площади, вскоре покинули ряды экипажа, вернувшись в казармы. В их числе были и лейтенанты А. П. Литке и А. А. Баранцев. О том, что Баранцев находился на Сенатской площади в рядах экипажа, показал М. К. Кюхельбекер:«…князь Оболенский подошел ко мне и спросил у меня: „Старший ли вы?“, почему, не видя никого из офицеров при баталионе старше себя, ибо лейтенантов Мусина-Пушкина и Баранцева в то время я уже при баталионе на площади не видел, то посему и сказал, что я остался старший…»[963]. Следовательно, Баранцев находился при батальоне экипажа достаточно длительное время, едва ли не до того момента, когда Оболенский принял начальство ввиду отсутствия С. П. Трубецкого, т. е. за полчаса до разгрома восставших.
Присутствие А. П. Литке в составе восставшего Гвардейского экипажа обнаруживается также благодаря мемуарам его старшего брата Ф. П. Литке, который вспоминал: «…когда Бестужевы увлекли экипаж на площадь, все обер-офицеры последовали за знаменем, а командиры и все штаб-офицеры оставались в казармах. Им это было поставлено в заслугу. Увидя, пришед на площадь, что тут не ладно, брат под некоторым предлогом ушел за фронт и далее к матери своей, где его и заперли…». Ф. П. Литке далее сообщает: «Брата арестовали, как и других, но не посадили в крепость, а вместе с Баранцевым и [Д. Н.] Лермонтовым 2-м – в Семеновский госпиталь, потому что командиры поручились за их непричастность к шайке»[964].
Всех офицеров Гвардейского экипажа, участвовавших в выступлении, арестовали в казармах. Тех, кто играл более активную роль в событиях, отправили на гауптвахты Зимнего дворца и Главного штаба, а затем в крепость. Менее замешанных, покинувших ряды восставших прежде разгрома каре, также арестовали и поместили на гауптвахтах, частью на гауптвахтах при полковых казармах. Так, арестованные вечером 14 декабря А. П. Литке, А. А. Баранцев, В. А Шпейер, П. Ф. Миллер и Д. Н. Лермантов оказались на гауптвахте л.-гв. Семеновского полка. Об этом свидетельствует историк этого полка П. Н. Дирин, который основывался на документах полкового архива[965]. Данный факт несомненно доказывает участие перечисленных офицеров в выступлении. В дальнейшем В. А. Шпейер и П. Ф. Миллер оказались в Петропавловской крепости, Д. Н. Лермантов «по болезни» содержался при госпитале Семеновского полка, а А. А. Баранцев и А. П. Литке 16 декабря были освобождены. Однако им предстояло еще пройти через полковое следствие, которое возглавлял капитан-лейтенант М. Н. Лермантов.
Примеры А. А. Баранцева и А. П. Литке говорят о том, что традиционные представления о составе офицеров, находившихся 14 декабря в восставшем каре, нуждаются в корректировке. Действительно, в нем, помимо активных участников восстания, приведших на площадь мятежные части, находились также офицеры, которые мало или вовсе неизвестны в качестве участников тайных обществ или заговора декабристов. Возможно, они были увлечены агитацией в пользу «законности прав» императора Константина, вовлечены в события в последний момент или отправились вслед за находившимися в их подчинении солдатами. Но не менее вероятно и другое. Исследователь не вправе исключать причастности некоторых из них к декабристскому заговору и осведомленности о его целях.
Документы военно-судной комиссии в Белой Церкви, судившей нижних чинов, свидетельствуют о том, что среди участников восстания Черниговского пехотного полка находился портупей-юнкер Иван Цявловский, который был предан военному суду за участие в выступлении полка, по конфирмации лишен дворянского достоинства и разжалован в рядовые «до выслуги»[966]. Будучи юнкером, дворянин Цявловский участвовал в походе мятежного Черниговского полка и на этом основании должен считаться участником декабристского выступления. Сведения о Цявловском впервые введены в научный оборот Ю. Г. Оксманом, опубликовавшим материалы военного суда в Белой Церкви[967].
[935] Восстание Черниговского полка (новые материалы). С. 6–21.
[936] ВД. Т. VI. С. 336.
[937] Приказ опубликован: Восстание Черниговского полка (новые материалы). С. 12.
[938] Там же. С. 9.
[939] Там же. С. 9; Горбачевский И. И. Записки. Письма. С. 91.
[940] ВД. Т. VI. С. 105–106.
[941] Восстание Черниговского полка (новые материалы). С. 22.
[942] ВД. Т. IV. С. 259, 285.
[943] Восстание Черниговского полка (новые материалы). С. 9.
[944] О некоторых из них см. главу 2.
[945] Восстание Черниговского полка (новые материалы). С. 8.
[946] Архив СПб ИИ РАН. Колл. 154. Оп. 1. Д. 44. Л. 41.
[947] Показания самого Трубецкого, С. Муравьева-Апостола, М. Ф. Орлова: ВД. Т. I. С. 35; Т. IV. С. 284; Т. XX. С. 173. Ср.: Лавров Н. Ф. Диктатор 14 декабря // Бунт декабристов. Л., 1926. С. 189; Павлова В. П. Декабрист С. П. Трубецкой // Трубецкой С. П. Материалы о жизни и революционной деятельности. Т. 1. Иркутск, 1983. С. 26–27.
[948] Толстой B. C. Воспоминания // Декабристы. Новые материалы. М., 1955. С. 27.
[949] ВД. Т. XV. С. 238.
[950] Толстой B. C. Воспоминания. С. 105.
[951] Смирнов Я. С История 65-го пехотного Московского Е. И. Высочества государя наследника цесаревича полка. Варшава, 1890. С. 348, 349.
[952] ВД. Т. XV. С. 323.
[953] Дирин П. История лейб-гвардии Семеновского полка. 1683–1883. СПб., 1883. Т. 2. С. 78.
[954] Пушкина В. А., Ильин П. В. Персональный состав декабристских тайных обществ. Справочный указатель. С. 31.
[955] Пестриков П. История л.-гв. Московского полка. СПб., 1904. Т. 2. С. 21.
[956] Габаев ГС Гвардия в декабрьские дни 1825 года. Военно-историческая справка. С. 176.
[957] Декабристы. С. 374–375.
[958] ВД. Т. I. С. 411, 490.
[959] ГАРФ. Ф. 48. Оп. 1. Д. 242; ВД. Т. XVI. С. 300–307. Дополнительные данные о Лашкевиче можно почерпнуть из дел РГВИА (Движение декабристов. Именной указатель… Вып. 2. С. 399).
[960] Пестриков П. История л.-гв. Московского полка. СПб., 1904. Т. 2. С. 21, 46.
[961] Азадовский М. К. Затерянные и утраченные произведения декабристов // Азадовский М. К. Страницы истории декабризма. Иркутск, 1992. Т. 2. С. 159–160.
[962] Модзалевский В. Л. Малороссийский родословник. Киев, 1912. Т. 3. С. 40.
[963] ВД. Т. XV. С. 38.
[964] Литке Ф. П Из семейных записок // Безобразов В. П. Граф Федор Петрович Литке. СПб., 1888. С. 109; 14 декабря 1825 года: Воспоминания очевидцев. СПб., 1999. С.431.
[965] Дирин П. История лейб-гвардии Семеновского полка. Т. 2. С. 132.
[966] Декабристы. С. 214.
[967] ВД. Т. VI. С. 87, 200.