Боровков хорошо знал многих из привлеченных к следствию по участию в масонских ложах, литературных кружках и обществах. Именно от Боровкова зависели во многом направленность и нацеленность внимания следствия, формулировка и составление письменных вопросов к свидетелям и обвиняемому, учет предъявляемых им обвинений, наконец, составление итоговых справок по делу и извлечений из уличающих показаний. Боровков ведал штатом чиновников, которые непосредственно готовили вопросные пункты, подавал членам Комитета извлечения из ответов и из других материалов следствия, фактически зачастую формировал мнение членов Комитета по определенному вопросу. Кроме того, в круг его обязанностей входило составление итоговых записок «о силе вины», о выявленной следствием степени причастности подозреваемого к тайному обществу. В силу этого во многом от него зависели отбор «уличающих» показаний и формулировка самого главного в обвинении: степени причастности к деятельности тайного общества того или иного подследственного. Сам Боровков в своих воспоминаниях указывал на свои усилия смягчить участь некоторых из декабристов (он писал об осужденных); по его утверждению, благодаря его запискам при конфирмации императором приговора нескольким подсудимым были смягчены наказания.
Кроме того, исследователям известны случаи, когда обвинительный материал против ряда подсудимых не был включен в обобщающие «силу вины» записки[761]. Тем не менее, роль Боровкова не стоит преувеличивать: он работал под контролем А. И. Татищева и других членов Комитета[762]. Санкция на прекращение расследования, подразумевавшее отказ от проведения очных ставок, от необходимых дальнейших вопросов к обвинителям Грибоедова, должна была поступить от них, как и разрешение обратиться к императору с просьбой об освобождении.
По-видимому, предположение Нечкиной о том, что ходатайства И. Ф. Паскевича и других лиц окончательно вывели чиновника и литератора Грибоедова из опасной для него зоны наказания, останется догадкой, не выходящей из области гипотез, так же как и соображение о решающей роли в освобождении Грибоедова неподтвердившегося подозрения о существовании Кавказского общества. Основными при расследовании дела Грибоедова, по нашему мнению, являлись вопросы о его формальном участии в тайном обществе и встречах с видными деятелями декабристской конспирации в Киеве. Вопрос о связи с Кавказским корпусом и Ермоловым в вопросных пунктах занимал окраинное положение. Важно подчеркнуть, что хотя следствие пыталось собрать данные о том, давались ли поручения Грибоедову в связи с отъездом на юг, его участие в предполагаемом Кавказском тайном обществе специально не расследовалось. Возможно, подозрения насчет существования заговора на Кавказе могли сыграть роль лишь в затягивании вопроса об освобождении Грибоедова. Поэтому трудно безоговорочно согласиться с итоговым выводом историка: «Полагаю, что именно вопрос о Ермолове и решил грибоедовское дело… Позиция, занятая Николаем I по делу о Ермолове, решила вопрос о Грибоедове, дело о котором, в плане следствия, и было частью ермоловского вопроса»[763].
Рассмотренные в главе примеры дают дополнительное основание для вывода о значительном воздействии на ход следствия родственных связей арестованных с влиятельными лицами, решающем влиянии самого императора.
В отношении многих оправданных следствие не было настойчивым, допускало ускорение темпа расследования, не учитывало обвиняющие показания в полном их объеме (случаи братьев Львовых, Александра Плещеева, М. Ф. и A. M. Голицыных, С. Ю. Нелединского-Мелецкого). Все решения оправдательного характера принимались с санкции императора. В этой связи значительную роль играла позиция Николая I. Личные качества и твердость при допросах, позиция, занятая на процессе, могли произвести впечатление лично на императора (армейский офицер Врангель, полковые командиры Арсеньев, Левенталь и Ширман, в максимально краткие сроки освобожденные из-под ареста). Сворачивание следствия, невнимание ко всем прозвучавшим обвинительным показаниям отличают многие случаи в группе оправданных.
Содержащиеся в показаниях прямые, а также и косвенные доказательства знания о тайном обществе, его намерениях и конкретных действиях, данные об организационной принадлежности к нему (Сенявин, Молчанов, Львов) не находили адекватного отражения в материалах следствия, не отражались в итоговых записках, в подаваемых на решение императора выписках из показаний, из журналов Комитета.
Негласное влияние на ход расследования следует рассматривать как исключительное явление: главной задачей оставалось выявление и установление в возможно полном объеме действительной степени причастности к «делу» каждого привлеченного к процессу. Тем не менее, факты, говорящие в пользу значительной роли посторонних для следствия влияний в отдельных случаях, налицо. Характерным примером является расследование в отношении А. М. Голицына, родственника члена Следственного комитета А. Н. Голицына, очень близкого к императорской семье. Спасти младшего брата, В. М. Голицына, не было возможности: слишком серьезной была обвинительная информация. Ситуация со старшим племянником А. Н. Голицына оказалась значительно более благоприятной: удалось снизить значение показаний Вольского, а свидетельство А. Бестужева фактически не было принято во внимание. В случае офицеров Конной гвардии А. А. Плещеева 2-го, А. К. Ливена, М. Ф. Голицына, конечно, в скоротечном расследовании и оправдательном вердикте следствия немалую роль сыграла принадлежность к придворным кругам: Голицын представлял влиятельный и близкий к императорской семье род; Ливен был внуком воспитательницы Николая I Ш. К. Ливен, очень влиятельной в придворных кругах, и кроме того, являлся родственником допрашивавшего его Бенкендорфа; Плещеев – сыном чтеца императрицы Марии Федоровны, литератора и придворного, камергера А. А. Плещеева. М. В. Нечкина в этой связи отмечала: «В смягчении хода следствия и в доверии к… отрицательным показаниям чувствуется сильное влияние императрицы-матери… которая приняла меры для спасения двух сыновей своего любимого чтеца… Поэтому Алексей Плещеев остается для исследователя фигурой невыясненной, подлежащей дополнительному изучению. Все это касается и брата Алексея – Александра… Николай I не тронул и его, освободив перед судом без малейшего взыскания. Заметим, что во многих других случаях знание о существовании общества и недонесение на него само по себе считалось тяжелой виной и подлежало взысканию»[764]. В этом наблюдении с большой точностью выделены важнейшие последствия влияния на расследование посторонних факторов: невнимание следователей к уличающим показаниям, склонность рассматривать оправдательные показания (самого обвиняемого или отдельных свидетелей) как наиболее авторитетные свидетельства, а также «смягчение хода следствия» (т. е., в первую очередь, отсутствие всех необходимых процедур, включая очные ставки, и скоротечность).
Принадлежность к «злоумышленникам» представителей известных семей, не исключая входивших в ближайшее окружение императора, разумеется, оказывала вполне определенное воздействие на ход следствия, настойчивость и углубленность его разысканий. Наличие всего одного-двух обвиняющих показаний, полностью отрицаемых одним из главных свидетелей или самим подозреваемым, создавало благоприятную возможность для признания привлеченного к процессу лица невиновным.
Неслучайными в этом контексте видятся формулировки итоговых документов следствия, не только результирующие полученную в ходе процесса информацию, но и интерпретирующие ее. Так, в справке «Алфавита» Боровкова сообщается о показаниях А. А. Плещеева 2-го и затем прибавляется: «…в члены общества не поступал и участия в оном никакого не брал, а 14 декабря действовал противу возмутителей». Вопреки имевшимся показаниям Бестужева и Оболенского в справке утверждается: «…никто из злоумышленников не показал о принадлежности Плещеева к обществу или участии в оном»[765]. Столь серьезная избирательность в отборе информации, замалчивание прозвучавших уличающих показаний и вполне определенная тенденциозность выводов позволяет предположить существенное воздействие посторонних факторов на ход расследования, в случаях расследования участия в конспиративной активности представителей влиятельных фамилий.
Другим достаточно характерным случаем является расследование в отношении И. Ф. Львова. Сохранился даже конкретный документ, прямо указывающий на существенное воздействие на ход следствия, и ни кого иного, как первого лица государства. Речь идет об упоминавшемся выше отношении И. И. Дибича к председателю Следственного комитета Татищеву, передающем волю Николая I об ускорении расследования по делу Львова и скорейшем выяснении его «меры прикосновенности». Разумеется, последствия такого распоряжения императора трудно переоценить; их благоприятная для привлеченного к процессу лица направленность также не требует пояснений.
Необходимо сделать вывод, что, скорее всего, негласное давление на следствие имело место не только в случае Грибоедова, но и Львова, Плещеева 2-го и в ряде других. Когда в Комитет поступало прямое указание императора ускорить расследование или получить в возможно короткий срок показания, обвиняющие то или иное лицо (а также ответы на эти показания с его стороны), – это можно рассматривать как несомненный признак такого рода давления.
Но главным основанием для признания следствием уличающих свидетельств недостоверными нужно все же признать позицию самого обвиняемого. Прежде всего, решение следствия зависело от тактики защиты, избранной подозреваемым, от обозначенной им и обвиняющими свидетелями степени осведомленности о существовании тайного общества. В значительной степени водораздел между теми, кто признавался следствием виновным, и теми, кто был оправдан, проходил по следующему принципу: вердикт зависел от количества и содержания обвиняющих свидетельств.
Феномен «знания» о существовании и целях тайного общества при декларируемой организационной непричастности, без сомнения, следует подвергнуть более внимательному изучению: особенно те случаи, когда информация о тайных обществах была получена из личных встреч с руководителями или активными участниками конспиративных организаций, «из первых рук», как, например, в деле Грибоедова. Из примеров такого рода наиболее важны те, когда информация о приеме в члены тайного общества лица, которому сообщалось якобы только о существовании общества, распространялась среди членов и, в особенности, руководства декабристской конспирации.
Те, кто получал сведения о тайном обществе из уст его руководителей, несомненно, испытывался для приема, либо прошел первую стадию процедуры вступления, – это не были для конспираторов «случайные люди». Напомним, что первые ступени членства подразумевали знание не только существования тайного общества, но и его политического характера, общее представление о цели, без полной известности о средствах ее достижения, а также о членах и организационном устройстве конспирации.
Следует обратить внимание на то, что показания о «несовершенном» членстве, иными словами – о приеме в первоначальную степень полноправного членства («третий разряд» в Южном обществе, «согласные» в Северном обществе) – часто относились не только к точно установленным в ходе процесса членам тайного общества, но и к ряду оправданных, «очищенных» на следствии. Другое дело, что в силу ряда факторов, в том числе позиции самого уличаемого лица, следствие не придало этим показаниям, в отличие от других случаев, никакого значения, и они не оказали своего влияния на оправдательное решение следствия[766].
Упорное отрицание при наличии благоприятных факторов убеждало следователей в невиновности обвиняемого. Если показание одного лица не было подтверждено самим подозреваемым, а в особенности – другими подследственными, оно, как правило, считалось недостоверным и теряло доказательную силу, а в дальнейшем не принималось во внимание. В результате многие из участников тайных обществ, на которых были сделаны на следственном процессе обвиняющие показания, не были признаны виновными, а некоторые – вообще не привлекались к расследованию.
В своем мемуарном «Рассказе» В. П. Зубков свидетельствует о том, что подследственные имели намерение говорить лишь о тех, кто, как они знали, уже был привлечен к расследованию. Так, поняв из дополнительного вопроса, что названный им человек, предлагавший ему вступить в «литературное» общество, неизвестен следователям (Ф. П. Шаховской), он «сильно» смутился: по слухам Зубков был уверен в том, что этот человек уже арестован[767].
Одиночное заключение, в отличие от коллективного содержания на гауптвахте Главного штаба, сыграло свою роль: отсутствие коммуникации между арестованными способствовало нарушению заключенных ранее соглашений и отходу большинства подследственных от тактики «запирательства». Возникавшие возможности переговариваться нередко, в равной мере, провоцировали их на отход от «запирательства» или позиции неполной откровенности. Выше уже говорилось о широком распространении рассказа о полной откровенности как причине освобождения братьев Раевских. Согласно «Рассказу» Зубкова, заключенный в соседнем каземате Якубович убеждал мемуариста, что Комитету все известно, и поэтому советовал «ничего не скрывать». Якубович утверждал: в силу того, что он сам признался не во всем, на него были наложены кандалы. Он убеждал Зубкова в том, что на заседаниях Комитета записывают устные показания, чтобы сравнивать их с последующими, в том числе письменными. Прибывший с юга Барятинский был также уверен, что следствию известно все[768].
Подвигнуть арестованного к чистосердечным показаниям, чтобы он не скрыл ничего, были обязаны и священники, посещавшие заключенных перед допросами. Зубков упоминает о визите к нему священника, который, по собственному признанию, был послан от Комитета, чтобы «убедить… ничего не скрывать». Зубков обещал ему это. Характерен и другой вопрос священника: почему он оказался арестованным; автор записки в ответ заявил о своей невиновности[769].
Если обвинительное показание одного или нескольких лиц не подтверждалось показаниями других свидетелей, а тем более если оно встречало упорное отрицание самого подследственного, то последний чаще всего имел серьезные шансы для оправдания и освобождался как «очищенный» в результате следственных разысканий. Если это не удавалось, а имеющиеся показания были либо единичными, принадлежали 1–2 лицам, либо неудовлетворительными по каким-либо причинам, или не подтверждались на очных ставках, то в этом случае следствие оправдывало подозреваемого. Демонстрация откровенности в сочетании с полным и последовательным отрицанием предъявляемых уличающих показаний почти гарантировала оправдательный вердикт следствия. Итак, важным благоприятным фактором служило наличие противоречивых показаний, неясных свидетельств, а также отсутствие многочисленных обвиняющих показаний.
Особую роль для обвинения играл вопрос о формальной принадлежности к тайному союзу. Выявленный в ходе процесса факт членства в декабристском обществе после 1821 г. был существен для установления известности о планах перемены правления, «умысла бунта» и покушения на жизнь императора. Однако те, кто занимал окраинное положение в декабристской организации, с одной стороны, меньше интересовали расследование. С другой стороны, у них было больше возможностей избежать установления подлинной степени причастности к конспиративной активности. Тогда следствие, как правило, «отступало» и не считало это обвинение доказанным, несмотря даже на то, что против подследственного были существенные обвиняющие показания. В этой связи многое зависело от позиции оправдания, занятой подследственным, от показаний других обвиняемых, к которым обращалось следствие в ходе установления степени причастности подозреваемого к тайному обществу. Таким образом, многие из лиц, причастных к деятельности тайных обществ или же прямо состоявших членами декабристских союзов, получили статус оправданных в ходе расследования и даже непричастных к тайному обществу.
«Очищенные» следствием лица составляют численно незначительную группу в сравнении с признанными виновными и получившими то или иное наказание, а также в сравнении с установленными участниками тайных обществ, прощенными и освобожденными без наказания. Вместе с тем численная незначительность данной группы не должна заслонять того важного для исследователя декабристов факта, что многие из участников движения тайных обществ, в том числе, как представляется, игравшие достаточно значимую роль в декабристской конспирации и в событиях декабря 1825 г., остались так или иначе в тени расследования и получили оправдательный вердикт следствия.
Иногда встречается прямая незаинтересованность и ошибки следствия. В случае Н. П. Воейкова внимание следователей не было обращено на показания Н. И. Лорера и И. Г. Бурцова. Является ли это результатом намеренного смягчения расследования, или это простая ошибка? Не в пользу последнего предположения служит тот факт, что даже «замеченные» показания Е. П. Оболенского и Н. М. Муравьева не были соответствующим образом оценены и предъявлены обвиняемому.
Важно отметить, что во многих случаях именно недорасследованность характера отношений того или иного лица к тайному обществу, степени его участия в этом обществе, влияла на последующее решение следствия. Поэтому многие из прощенных или освобожденных без последствий как невинные, оправданные следствием, могли бы стать предметом особого рассмотрения. Опрашивались не все свидетели, и даже не всегда наиболее осведомленные; опрашивались главные, с точки зрения следователей, члены Северного и Южного обществ, которые в действительности часто не были осведомлены о степени причастности к декабристской конспирации лиц, занимавших в ней окраинное положение, состоявших в тайном союзе короткое время или отошедших от него ранее.
Основные итоги
В настоящем разделе рассматривается особая группа, попавшая в поле зрения следствия по делу декабристов. Это лица, не признанные виновными, поэтому в «Алфавите» Боровкова они, как правило, отнесены к разряду непричастных к тайным обществам. В поле зрения исследователя оказываются в этом случае подозреваемые, вина которых не была доказана, несмотря на имевшиеся показания об их участии в деятельности тайного общества, о формальной принадлежности к декабристской конспирации и знании ее существования, целей и намерений. Показания, обвиняющие этих лиц, прозвучавшие на следствии и оказавшиеся в его распоряжении, принадлежат авторитетным свидетелям, осведомленным в иерархии, персональном составе, вопросах приема в тайные общества, занимавшим в них ведущее положение или знавшим о приеме подозреваемого лица из первых рук (от тех, кто его принял, или от него самого).
Сравнительный анализ документов следствия, «Алфавита» Боровкова, других источников (мемуаров, доносов, писем) обнаруживает неучтенные следствием обстоятельства, недорасследованные факты, непроясненные показания. В ходе исследования обнаружились прямые аргументы в пользу опровергнутых свидетельств – показаний, которые были сочтены следствием в ряде случаев недостаточными для обвинения и были «сняты» в связи с оправдательными показаниями самого подозреваемого или других свидетелей-подследственных.
Решения следствия об оправдании лиц, против которых имелись показаний об их участии в деятельности тайных обществ, имели под собой различные основания. В одних случаях следствию не хватило доказательств и улик, в других оно само не было заинтересовано в последовательном доведении расследования до конца и проверке обвиняющих показаний.
1. Всего, по итогам исследования, выявлено не менее 43 человек, официально оправданных и избежавших преследования, несмотря на полученные показания о членстве в тайном обществе или участии в деятельности заговорщиков в 1825 г. В целом, по степени вовлеченности в следственный процесс можно выделить две группы оправданных:
а) арестованные и привлекавшиеся к допросам на главном (петербургском) процессе, а также при дознании в 1-й армии (А. С. Грибоедов, Н. П. Воейков, Н. П. Крюков, В. П. Зубков, А. А. Плещеев 2-й, A. M. и М. Ф. Голицыны, офицеры Тамбовского полка Рихарды, Розен, Тшилинский, Унгерн-Штернберг, Д. А. Молчанов и др.);
[761] Характерным примером в этом отношении называют случай Н. Н. Оржицкого, который предложил конкретный способ казни императора; эта обвиняющая информация не вошла в итоговую записку (см.: Федоров В. А. «Своей судьбой гордимся мы…». С. 97).
[762] Документы следственного дела Грибоедова не снабжены подписью одного из «главных» членов Комитета, что вели расследование (А. И. Чернышев, А. Х. Бенкендорф), поэтому нельзя выяснить, кто именно курировал расследование по его делу. См.: Эдельман О. В. Следственный комитет по делу декабристов: организация деятельности // 14 декабря 1825 года: Источники, исследования, историография, библиография. Вып. III. СПб.; Кишинев, 2000. С. 222.
[763] Нечкина М. В. Следственное дело А. С. Грибоедова. С. 90.
[764] Нечкина М. В. Предисловие // ВД. Т. XVIII. С. 14. Историк при этом ошибочно полагала, что на А. А… Плещеева 2-го не было заведено особого следственного дела.
[765] Алфавит. С. 301.
[766] Мы не включили в сферу анализа тех лиц, свидетельства о которых не привлекли внимания следователей. Это показания о тех предполагаемых участников тайных обществ, что отсутствуют в «Алфавите» Боровкова.
[767] Зубков В. П. Рассказ… С. 194.
[768] Там же. С. 207–208.
[769] Там же. С. 198.