На основе рассмотренного материала следует сделать выводы по двум основным вопросам. С одной стороны, необходимо понять, какие особенности расследования позволили избежать наказания целой группе арестованных, казалось бы, достаточно изобличенных в причастности к «злоумышленному» обществу и политическому заговору, основанному его участниками в 1825 г. К этому вопросу примыкает еще один: необходимо определить причины признания невиновными некоторых из привлеченных к процессу, несмотря на имевшиеся против них улики, прямо говорившие об участии в декабристской конспирации. С другой стороны, представляется важным выяснение содержания выдвигавшегося, а затем снятого обвинения, на основе предпринятого анализа уличающих показаний. Последний вопрос заслуживает особого внимания, поскольку ответ на него дает необходимый материал для итоговых заключений по первому проблемному вопросу.
Сразу отметим, что в основу оценки степени виновности оправданных следствием лиц положена только информация, добытая на процессе. Сведения из других источников не рассматриваются. Кроме того, нужно отметить, что уличающие показания, как правило, отрицались самими подозреваемыми.
Согласно принятой на следствии градации наказаний, наиболее серьезно преследовались виды «виновности», относящиеся к «первым двум пунктам»: различные преступления, связанные с умыслом покушения на императора и антиправительственного выступления. Как уже отмечалось, знание политической (по терминологии следствия «сокровенной») цели позволяло следствию считать обвиняемого виновным по «второму» пункту («бунт» с целью изменения государственного строя).
Наименее виновными, как говорилось в предыдущем разделе, с точки зрения следствия, являлись «рядовые» члены Союза благоденствия, которые фактически не преследовались. Это в полной мере относится и к случаям снятого обвинения. Наименьшие «шансы» получить наказание имели И. П. Липранди, В.-А. Фурнье, братья Исленьевы, подозревавшиеся только в участии в Союзе благоденствия. В том же положении находился Баранов, расследование о котором проводилось заочно. Подозрения в отношении Н. П. Крюкова исходили из фактов его связи с членами Северного общества, были получены также свидетельства о его членстве в Союзе благоденствия. Самый «негативный» сценарий в отношении лиц этой группы, как можно полагать, заключался в причислении к группе привлеченных к следствию бывших членов Союза благоденствия (И. Г. Бурцов и др.), часть которых была наказана без суда за «недонесение» о существовании тайного общества.
Подозревавшиеся в принадлежности к «злоумышленным» обществам, созданным после 1821 г., преследовались почти без исключения, с преданием суду или без суда. Доказанное членство с полным знанием цели в Северном и Южном обществах влекло за собой выдвижение обвинения «полного знание умысла» по «второму пункту» – «бунт» с целью изменения государственного устройства. Те, кому была открыта «политическая цель» общества после 1821 г., сразу оказывались под прицелом обвинения в «умысле» «бунта», что влекло за собой или предание суду, или административное наказание. Подозревавшиеся в этом лица, как правило, отрицали такого рода обвинительные показания.
Если же было установлено, что будучи членом тайного общества, человек не знал его политической цели в полном объеме, то речь шла о «неполном знании умысла». В случае А. М. Голицына уличающие показания говорили только о том, что ему была открыта цель – «распространение просвещения и усовершенствование самого себя». Вероятно, такого рода «виновность» могла повлечь за собой административное наказание. Такого же рода исход следствия был возможен, при подтверждении обвинительных показаний, в отношении В. П. Зубкова, против которого фактически выдвигалось обвинение в «неполном знании» умысла «бунта» (намерений изменения государственных порядков). Характерно, что находившегося в сходной ситуации Б. К. Данзаса при решении его участи император велел наказать месяцем административного ареста за «недонесение» о существовании тайного общества, ставшего ему известным. Зубкова фактически спасла более последовательная и настойчивая линия защиты, направленная на отрицание любой степени осведомленности о тайном обществе. При этом против него имелось более опасное показание в принадлежности к Северному обществу.
И. Ф. Львов, согласно выдвинутым обвинениям, был посвящен в план 14 декабря, что квалифицировалось как «знание о предстоящем мятеже без действия без полного сведения о сокровенной цели» (по роду виновности «мятеж»). Но, помимо этого, имелись подозрения в том, что он принадлежал к тайному обществу и знал его политическую цель («полное знание умысла» по роду виновности «бунт»). Это ясно наблюдаемый пример совмещения двух родов вины, что в других случаях влекло за собой предание суду (в пространстве от VIII до X разряда). В отношении младшего брата, В. Ф. Львова, могло быть заявлено первое из этих обвинений.
Особый случай представляют А. С. Грибоедов и Н. П. Воейков, ввиду длительности конспиративных контактов и возможной включенности в самые потаенные планы готовящегося заговора. Предмет разговоров Грибоедова с Рылеевым (возможность будущего переворота) и предполагаемое содержание киевских встреч с лидерами Васильковской управы (планы военного выступления), так же как и предложения о вступлении в Северное и Южное общества, – все это дает основание для обвинения по «второму пункту» («бунт») – в знании политической цели («полное знание умысла» «без всякого действия»), по мятежу – в «знании о приуготовлениях к мятежу без личного действия, но с сведениями о сокровенной цели». По совокупности виновности, Грибоедов мог быть предан суду, в пространстве от VII до IX разряда. То же самое относится к Воейкову, учитывая обвинение в принадлежности к Северному обществу. Но, в отличие от Грибоедова, нет достаточных оснований для обвинения Воейкова в полном знании «умысла бунта». Контакты с Якубовичем и другими руководителями заговора накануне выступления 14 декабря позволяют считать, что против Воейкова могло быть выдвинуто обвинение в «знании о предстоящем мятеже без действия и без полного сведения о сокровенной его цели» (IX разряд). Согласно показаниям свидетелей, М. Ф. Голицын, А. А. Плещеев 2-й, И. Д. Лужин знали о политической цели тайного общества (введение Конституции), причем первые двое были осведомлены о готовящемся военном выступлении. Совокупность двух родов виновности могла привести к преданию суду этих офицеров и определению наказания в соответствии с VIII–IX разрядами. То же самое относится к А. К. Ливену, против которого имелось показание о членстве в тайном обществе.
Особенно опасной могла быть принадлежность к Южному обществу, многие рядовые члены которого, согласно полученным показаниям, были хорошо осведомлены о планах введения республики и военного выступления. Случай И. А. Арсеньева, пожалуй, наиболее серьезный. Если бы подтвердилось не только его членство в тайном обществе, но и предложение взбунтовать Ахтырский полк, то ему грозило обвинение по «второму пункту» – «полное знание умысла», по мятежу – «приуготовление товарищей планами и советами, с знанием сокровенной цели», или, более мягкое, «знание о предстоящем мятеже без действия», что в совокупности позволяло его предать суду (разряд от V до VIII).
Другой серьезный случай – Д. А Молчанов. По «второму пункту» против него могло быть выдвинуто обвинение в «полном знании умысла» «без всякого действия», либо в «неполном знании умысла», по мятежу – в «знании о приуготовлениях к мятежу без личного действия, но со сведениями о сокровенной его цели», либо в «знании о предстоящем мятеже без действия», а если бы был доказан его приезд к лидеру восстания черниговцев, то возникало подозрение и в «личном действии». Все это позволяло предать Молчанова суду (в пространстве от VIII до X разряда). Впрочем, его товарищ по полку, который состоял членом тайного общества и участвовал в мятеже, приехав к Муравьеву-Апостолу, избежал суда и был репрессирован административным способом. Кроме того, над Молчановым как дамоклов меч висело обвинение в недонесении о готовящемся мятеже, чуть было не приведшее к действительному приговору военного суда. Спасло Молчанова только то, что следствие пришло к выводу: он узнал о восстании тогда, когда оно уже началось, а все сведения, полученные им ранее, не были достаточно ясными. Однако ряд показаний, которые следствие сочло недостаточными, говорил об обратном.
П. Я. Ренненкампф мог быть обвинен по «второму пункту» в «полном знании умысла» «без всякого действия», по мятежу – в «знании о предстоящем мятеже без действия…», либо в «знании о приуготовлениях к мятежу со сведением о сокровенной цели». В своей совокупности эти обвинения давали приговор суда на уровне VIII–IX разрядов.
Ф. Е. Врангель по «второму пункту» оказывался виновным в том, что знал об «умысле» переворота, «но без всякого действия», а по мятежу – знал о предстоящем мятеже «без действия и без полного сведения о сокровенной его цели». Это позволяло осудить его по IX–X разрядам; однако находившиеся в таком же положении его сослуживцы М. И. Пыхачев и Д. А. Нащокин в итоге были наказаны без предания суду. Если бы подтвердилось членство в тайном обществе полковых командиров В. К. Ширмана, Ф. К. Левенталя, М. А. Габбе, П. А. Криднера, то все они оказывались виновными по «второму пункту» – в «полном знании умысла» «без всякого действия», либо в «неполном знании умысла»; по мятежу их «вина» могла состоять в «знании о предстоящем мятеже без действия и без полного знания сокровенной цели», что приравнивало их к осужденным по IX разряду. Генерал Каменский, принятый, возможно, в Южное общество с «неполным знанием» политической цели, равно как генерал М. А. Менгден, конкретных данных о степени осведомленности которого о «сокровенной» цели нет, вероятнее всего, в любом случае остались бы вне пределов суда.
Останавливают на себе внимание лица, которые были назначены для участия в открытых действиях заговорщиков: военном выступлении, аресте императора или даже покушении на его жизнь (Л. Сенявин, Годениус, Лосев, Рославлев); в их случае, однако, не было доказано членство или знание о тайном обществе. Вместе с тем, расчеты на участие их в открытом политическом акте основывались на длительных контактах с руководителями заговорщиков. Предполагаемая их осведомленность о политической цели тайного общества также позволяла выдвинуть обвинение в «неполном знании умысла» (по роду преступления «бунт»), что также грозило преданием суду.
Подозревавшиеся в членстве в Славянском обществе Киселевич и Ярошевич обвинялись по «второму пункту» в «полном знании умысла» «без всякого действия», поскольку имелись показания о состоявшемся приеме их в тайное общество. Ввиду того, что они не принимали участия в обсуждении планов восстания, обвинения по роду «мятеж» не могли быть серьезными: нельзя исключить их осведомленность о готовящемся выступлении («знание о предстоящем мятеже без действия и без полного сведения о сокровенной цели»). По совокупности «вины» им грозил приговор суда, аналогичный вынесенному VII–IX разрядам. Группа офицеров Тамбовского полка находится в том же положении: они знали как о предстоящем «военном походе», так и о цели – «издании законов». Объем сведений Я. А. Ильинского о цели Славянского общества неизвестен, поэтому характер снятого обвинения определить с точностью не представляется возможным. Очевидно, ему грозило наказание административного характера.
Особенно тяжелым было обвинение по «первому» пункту (по цареубийству). В этом мог подозреваться С. Ю. Нелединский, против которого имелись свидетельства о присутствии его при «частном разговоре», в ходе которого было выражено намерение покуситься на жизнь императора. Тот факт, что лично он, судя по всему, не слышал «злодерзостных» слов Муханова, однако, не перечеркивал полностью возможность сообщения ему об этих намерениях в то же время или несколько позже. В пользу этого говорит то обстоятельство, что в общем разговоре всех собравшихся (включая находившихся вместе с Нелединским «в другой комнате») говорилось о возможности сопротивления (или отмщения) власти. При подтверждении обвинительных показаний Нелединскому грозило обвинение: «знание умысла» цареубийства «достоверное», но «равнодушное» – т. е. последний вид виновности по пункту цареубийства, что в сочетании с другим видом обвинения (по «второму пункту» – «знание» о перевороте с политической целью) могло поставить его в число судимых по VII разряду. Учитывая отсутствие показаний о принадлежности к тайному обществу после 1821 г., а следовательно отсутствие «вины» по другим видам преступлений, Нелединский мог попасть в число административно наказанных бывших членов Союза благоденствия. Кроме Нелединского, никто из оправданных подследственных, против которых имелись обвинительные показания, не мог быть обвинен в знании намерений цареубийства. Это показывает лишний раз, насколько тщательно расследовалось каждое указание на этот счет.
Наконец, обвинявшиеся в участии в заговоре 14 декабря братья В. Н. и Н. Н. Креницыны могли быть признаны виновными в согласии участвовать в мятеже («знание о предстоящем мятеже без действия и без полного знания сокровенной цели») (IX–X разряды).
Таким образом, против подавляющего большинства лиц, оправданных на следствии, имелись показания, обвиняющие их в принадлежности к тайному обществу, со знанием политической цели, в участии в заговоре с целью переворота и изменения государственного устройства или «знании» о нем. Подчеркнем, что почти все без исключения обвинялись в самых слабых «видах» преступлений: полном или неполном знании «умысла» без какого-либо действия, а в отношении мятежа – в осведомленности о его подготовке, с знанием политической цели или без нее. Эта виновность соответствовала наказанию, определенному низшим разрядам осужденных Верховным уголовным судом (VIII–X), либо административному наказанию. Свидетельства о наиболее серьезных видах виновности были получены против Грибоедова, И. Львова, Ренненкампфа, Арсеньева, Молчанова. Фактически только один человек (Нелединский) подозревался в осведомленности о замысле покушения на жизнь императора. Против остальных прямых свидетельств об этом не было. Небольшая часть оправданных подозревалась в неполном знании политической цели конспиративного общества, либо, наконец, объем их «знания» не был известен.
Стоит отметить, что все оправданные на процессе лица, почти без исключения, могли быть также наказаны за недонесение о существовании тайного общества (это произошло только с Данзасом) и готовящемся мятеже, поскольку в той или иной форме знали о существовании декабристской конспирации, а некоторые – о его цели, о заговоре и готовящемся выступлении. Но в данном случае следствие (и верховная власть) предпочли закрыть на это глаза, хотя в других случаях достаточно жестко наказывали за подобную «степень вины» без суда.
Выше уже говорилось об одном устойчивом представлении, которое часто обнаруживается в источниках при обосновании невиновности тех лиц, против кого имелись конкретные обвиняющие показания[750]. Согласно этому представлению, желание подследственных вовлечь в расследование как можно больше лиц приводит к тому, что показания «замешанных» содержат обвинения в адрес «невинных». Считалось, что арестованные стремятся скомпрометировать как можно больше людей, в том числе совершенно непричастных, в целях своего оправдания. О намерениях главных виновных «запутать» непричастных к делу писал своему брату Николаю I великий князь Константин Павлович: «…во всех делах такого рода все виновные держатся правила – чем больше замешанных, тем труднее будет наказать»[751].
Однако стоит обратить внимание, что этим соображением аргументировалась непричастность к тайному обществу тех, кто в действительности принадлежал к числу его участников, о чем согласно говорят как материалы следствия, так и другие источники, в то время как случайно привлеченные к процессу лица в своем подавляющем большинстве были освобождены без всяких последствий. Распространенность приведенного взгляда создавала удобную возможность использовать его для своего оправдания: для этого было достаточно настаивать на отсутствии формальных связей с тайным обществом, исключительно дружеских отношениях с его участниками и лидерами, убедить следствие в необоснованности отдельных свидетельств арестованных о противном.
Указанное представление находило определенный отклик в позиции, занятой высшей властью и самим императором, заявленной в том числе в официальных публикациях. Одним из важных ее составных элементов нужно назвать неоднократно упоминаемое убеждение в том, что многие были вовлечены случайно, несознательно, дали себя «увлечь» и т. д. В официальных документах отчетливо звучал тезис о том, что отдельные арестованные будут оправданы в силу их невиновности; их привлечение к следствию объяснялось случайным подозрением[752].
Следствие было направлено на получение сведений о персональном составе тайного общества, выявление наиболее полного состава заговорщиков, причастных к государственному преступлению. Поэтому вопрос о признании – один из главных во взаимоотношениях следователей и подследственных. Опора следствия на собственные признания подследственных создавала возможность для выхода из поля ответственности части обвиняемых. Эта возможность возникала при выборе тактики защиты на следствии и способности последовательно выдержать принципы защиты в ходе процесса.
Составной элемент официальной позиции, необходимый для подчеркивания объективности следствия: часть привлеченных невинна, и только случайные обстоятельства навлекли на них подозрения. 20 февраля Николай I в письме брату Константину писал: «Мы арестуем не в поисках жертв, но чтобы дать оправдаться оклеветанным». Очевидно, в этом случае вновь имелась в виду возможность ложных показаний и искусственного вовлечения в дело невинных – со стороны руководителей тайных обществ. Здесь же император замечал: «…немногие по необходимости только будут смешаны с настоящими виновниками. Но они имеют возможность оправдаться»[753]. Таким образом, высшая власть, а значит и органы расследования, допускали возможность оправдания некоторых из арестованных и привлеченных «по ошибке», на которых возводили «напраслину» главные обвиняемые. Для этого и производилось расследование, которое должно было выглядеть справедливым и ответственным.
Попасть в число полностью «невинных» с точки зрения власти – такая задача оказалась под силу лишь немногим. В свою очередь решение данной задачи зависело от ряда факторов, частично уже разобранных при анализе оправдательной линии поведения подследственных, наиболее эффективный вариант которой заключался в отрицании своей формальной принадлежности к тайному обществу с одновременной демонстрацией откровенности и полноты показаний. Источники свидетельствуют о фактах сговора о «запирательстве», сокрытии информации, которая могла вызвать подозрения против друзей, против лиц слабо причастных, связанных с 1–2 членами, условии не замешивать лиц, не известных следователям; некоторые из этих соглашений были нарушены на следствии, однако сам факт их существования доказывает возможность более успешных «запирательств» в других случаях. Другое полновесное доказательство сокрытия на следствии части конспиративных контактов заключается в наличии имен декабристов, полностью укрытых подследственными от внимания органов расследования[754]. Результатом соглашений о «молчании» касательно некоторых фактов, обстоятельств, имен, в том числе действительной степени причастности к конспиративной деятельности целого ряда лиц, стало оправдание некоторых из тех, кто был назван на процессе как член тайного общества.
Очевидно, главной причиной использования тактики отрицания следует признать уверенность подследственных в том, что против них не имеется серьезных улик. Эта уверенность основывалась, безусловно, на убеждении в том, что другие привлеченные будут использовать сходную линию защиты. Однако в ходе процесса с этой уверенностью многим узникам пришлось расстаться, вслед за чем вставала необходимость избрать иную тактику защиты. Многое зависело от конкретной ситуации, разного рода влияния на ход расследования и особенностей ведения следствия.
Следует указать еще на одну черту в расследовании большинства случаев «оправданных декабристов»: избирательность в извлечении сведений из показаний и в формулировании итоговых выводов. Например, о Грибоедове из показаний Рылеева было взято только то, что последний имел намерение принять Грибоедова в тайное общество, но отступился. Рылеев же фактически показал о том, что Грибоедов был принят в общество в несовершенной форме[755].
Нельзя не упомянуть о посторонних для следствия факторах, к которым относится воздействие на ход расследования со стороны императора, влиятельных особ, а также членов Комитета и чиновников аппарата Следственного комитета. Из воспоминаний декабристов известны отдельные случаи благоприятного отношения к арестованным со стороны великого князя Михаила Павловича, А. Н. Голицына, А. Х. Бенкендорфа. Большое влияние «технического» свойства оказывали чиновники аппарата следствия.
Среди определяющих причин освобождения Грибоедова и ряда других подозреваемых исследователи называют «высокие протекции» и «влиятельные ходатайства» родственников и служебных начальников, имевшие влияние на императора. Как правило, подобного рода влияния не фиксируются в источниках и не могут быть в полной мере доказаны. Однако в случае Грибоедова имеется прямое свидетельство о попытке воздействия на ход расследования, предпринятой дружеским окружением арестованного. Это записка Ф. В. Булгарина, адресованная Я. И. Ростовцеву, бывшему члену тайного общества, пользовавшемуся благосклонностью императора Николая I и его брата великого князя Михаила Павловича, члена Следственного комитета. Записка содержала просьбу: «Представьте кому следует и кому можно, что Грибоедов осмеял в своей комедии и либералов, и тайные общества, о которых, вероятно, по слуху только знал. Он даже не хотел вступать в Общество любителей российской словесности под председательством Ф. Н. Глинки, опасаясь, нет ли какой политической цели. Во время бытности Грибоедова в Петербурге он избегал знакомства с Рылеевым, говорил, что он порет вздор… Что Грибоедов ненавидел Якубовича и стрелялся с ним»[756]. Результат этих «советов» и их адресация не выяснены (можно предположить, что записка была доведена до Михаила Павловича), но нельзя исключать, что подобная аргументация могла сказаться на исходе дела.
В случае Грибоедова М. В. Нечкина придавала особое значение роли чиновника Следственного комитета А. А. Ивановского, хорошего знакомого драматурга по Обществу любителей российской словесности. Но она считала помощь Ивановского явно недостаточной для освобождения от следствия с благоприятным исходом. Большую роль сыграло содействие одного из членов Комитета, а также заступничество близкого к императору И. Ф. Паскевича, родственника Грибоедова.
Однако представляется, что в первую очередь здесь должно быть названо другое имя: влиятельного чиновника следствия, уже не раз упоминавшегося делопроизводителя Комитета А. Д. Боровкова[757]. Именно Боровков «вместе со своими подчиненными составлял вопросные пункты, на основании которых велся допрос декабристов в комитете… Понятно, что это позволяло Боровкову в значительной степени направлять ход следствия. Он же в конце работы комитета составил о каждом подследственном особую записку. Эти записки сыграли определенную роль в окончательном приговоре»[758]. Отметим, что Боровков состоял действительным членом Вольного общества любителей российской словесности, его постоянным и активным участником[759]. Более того, Боровков связан с этим обществом гораздо теснее: он был одним из основателей и авторов устава Вольного общества столичных литераторов, в котором с начала 1820-х гг. определяющее влияние перешло к группе во главе с К. Ф. Рылеевым (Ивановский же являлся лишь членом-корреспондентом общества)[760].
[750] См. главу 1.
[751] Междуцарствие. С. 171, 176.
[752] См. главу 1.
[753] Междуцарствие. С. 190, 191.
[754] См. главы 3 и 4.
[755] ВД. Т. XVI. С. 118.
[756] Литературное наследство. Т. 60. Кн. 1. М., 1956. С. 477 (авторство записки ошибочно приписано Д. Н. Бегичеву, подлинное авторство указано в книге С.А. Фомичева «Грибоедов в Петербурге»). Оригинал: ГАРФ. Ф. 155. Оп. 1. Д. 493.
[757] М. В. Нечкина ошибочно отнесла функции, принадлежавшие главному делопроизводителю Комитета А. Д. Боровкову, к А. А. Ивановскому. Эта ошибка повторена современными исследователями вопроса (Фомичев С. А. Грибоедов в Петербурге. С. 143). Боровков был вовсе упущен из построений Нечкиной: отмечаем этот факт особо, потому что авторитетная исследовательница допустила в этом вопросе другую ошибку, считая делопроизводителем Следственного комитета не Боровкова, а Д. Н. Блудова (Нечкина М. В. Следственное дело А. С. Грибоедова. С. 88).
[758] Мироненко С. В. Декабристы глазами их следователя [Вступ. ст. к публикации «Очерков моей жизни» А. Д. Боровкова] // Факел. 1990. Историко-революционный альманах. М., 1990. С. 58.
[759] Базанов B. I. Ученая республика. М.; Л., 1964. С. 291, 442, 445.
[760] Там же. С. 292.