3 марта в ответах на сделанный запрос Нарышкин также подтвердил присутствие Нелединского в доме Митькова в момент приезда Муханова. Но при этом он показал: «Муханов заметил мне, что тут находился г-н Нелединский, который не был членом общества, и что он удивляется, что при нем говорят откровенно…». Нарышкин утверждал, что ничего не слышал о предложении Муханова[710].
4 марта в ответ на запрос Комитета Фонвизин показал о содержании разговоров Муханова в доме Митькова. Он утверждал, что говорили о событиях 14 декабря, но о намерении покушения ничего не было сказано. Фонвизин подтвердил присутствие Нелединского в доме Митькова и показал, что выходил в другую комнату с Митьковым и Якушкиным, чтобы «спросить фамилии гг. Муханова и Нелединского-Мелецкого, которых… увидел в первый раз». Муханов выходил в другую комнату «с Митьковым и прочими, а я оставался в это время с Нелединским-Мелецким и не припомню еще с кем в кабинете Митькова, и мы разговаривали… (примечание автора показания: „кажется, с Семеновым…“)». Фонвизин также припомнил содержание разговора Муханова в общем присутствии: «г. Муханов рассказывал о происшествии 14-го декабря, говорил, что по известному ему характеру Государя нельзя ожидать никому помилования». Наконец, Фонвизин признал, что уже после отъезда Муханова Митьков сказал ему и Якушкину, что Муханов «способен и готов убить государя, чтобы спасти виновников 14-го декабря». Это сообщение было очень важным для следствия, способствуя обвинению всех присутствовавших в доме Митькова[711].
28 марта последовал особый запрос Митькову: сообщал ли он о сказанных Мухановым словах Фонвизину и Нарышкину (очевидно, подразумевались и другие, бывшие в «другой комнате»)? Митьков отрицал это, несмотря на показание Фонвизина. Однако Митьков не мог точно засвидетельствовать: может быть, они слышали об этом от самого Муханова[712]. Позднее, 3 мая Митьков в ответ на дополнительный запрос Комитета о содержании разговора с Мухановым показал, что свидетелями слов Муханова о событиях 14 декабря и его вопроса: «Неужели виновников сего происшествия оставят погибнуть и ничего не сделают к их спасению? Надобно за них отомстить!», – были все присутствовавшие, включая Нелединского, Семенова и Фонвизина. В отдельном показании, в ответ на запрос, знал ли Семенов о предложении Муханова, Митьков подтвердил, что Семенов знал об этом, но когда он мог узнать: в отдельной комнате, где были Митьков и Муханов, или в другом месте – точно сказать не мог. По его словам выходило, что приехавший Муханов, рассказав о событиях 14 декабря, объявил о необходимости спасти заговорщиков и о своей готовности покуситься ради этого на жизнь императора при всех собравшихся.
С. Семенов отрицал свое знание умысла Муханова, утверждая при этом, что не помнит, кто именно был у Митькова. Он сообщал, «что было несколько человек сторонних»; при этом стоит напомнить, что вплоть до 28 марта Семенов полностью отрицал какую-либо степень своей причастности к тайному обществу[713]. В записке о Семенове Комитет формулировал дело таким образом, что одни участники собрания у Митькова уединились в комнате, где сделал предложение Муханов, а другие находились в соседней комнате, в которой оставался Нелединский. Семенов был отнесен к числу последних, не знавших о предложении Муханова, на основе собственных показаний и показаний Фонвизина, говорившего о своем пребывании вместе с Семеновым и Нелединским отдельно от других собравшихся в доме Митькова[714]. На очных ставках в начале мая 1826 г. Муханов признал сказанные им слова о необходимости отправиться в Петербург для покушения на императора. Сведения о присутствии Нелединского в доме Митькова в момент разговора Муханова с членами тайного общества попали в итоговую записку, резюмирующую содержание сделанных показаний[715].
Из приведенного обзора показаний, касающихся собрания в доме Митькова, можно сделать вывод о том, что часть собравшихся не была знакома с Нелединским. Это Муханов и Фонвизин, которые спрашивали о нем у других присутствующих. Первый раз его видел и Якушкин. Другая часть участников собрания, напротив, несомненно знала его. К ним нужно отнести хозяина дома Митькова, который, очевидно, и пригласил к себе Нелединского, а также Семенова. Стоит отметить, что утверждения о непринадлежности Нелединского к числу членов тайного общества принадлежат, в основном, группе незнакомых с ним лиц (Муханов, Фонвизин).
Вместе с тем один из них, Якушкин, наоборот, выступил главным автором уличающего показания о Нелединском, прямо назвав его членом общества. Очевидно, чтобы утверждать это, он должен был быть уверенным в членстве Нелединского. Поскольку Якушкин лично его не знал, он опирался на информацию, полученную от другого участника собрания, знакомого с Нелединским. Таким лицом мог быть Митьков, но он в своих показаниях на следствии назвал Нелединского «посторонним» лицом, не принадлежавшим тайному обществу. В то же время показания, данные в условиях следствия, касающиеся столь опасного с точки зрения обвинения эпизода, не могут быть признаны полностью достоверными: Митьковым могли руководить мотивы спасения от грозящего привлечения к ответственности человека, который, как он предполагал, не был арестован и которого он, как представляется, пригласил к себе. Все сказанное заставляет отнестись к его показанию с большим сомнением. Согласно имеющимся показаниям, в одной комнате с Нелединским долгое время находился С. Семенов, бывший секретарь Союза благоденствия, прекрасно осведомленный о персональном составе тайных обществ. Очевидно, он был знаком с Нелединским, однако следствие не обращалось к нему с вопросом о причастности последнего к тайному обществу.
Для исследователя особое значение имеет факт присутствия Нелединского в момент политически острых разговоров и обсуждений, в том числе – предложения Муханова. Если бы Нелединский был полностью чужд настроениям собравшихся членов тайного общества, то его присутствие в такой момент было бы невозможным. Вероятнее всего, Нелединский был одним из тех уже отошедших от тайного общества членов, кто сохранил прежние связи с некоторыми из деятельных его участников. В сущности, в этом положении находились и некоторые другие собравшиеся у Митькова лица – Якушкин и Фонвизин. При Нелединском, как выясняется из полученных показаний, на этом собрании не сдерживались в опасных разговорах: характерно, что опасения Муханова относительно присутствия на собрания «постороннего» Нелединского не разделялись всеми собравшимися: при нем говорили вполне «откровенно». Во всяком случае, обсуждение событий 14 декабря в Петербурге, сочувствие, проявленное к заговорщикам, желание «отомстить» за них – все это было обнаружено Мухановым и другими участниками разговора непосредственно в присутствии Нелединского; в этом согласны все показания. Степень откровенного обсуждения заставляет отнестись с сомнением к отрицанию принадлежности Нелединского к декабристскому обществу со стороны авторов показаний.
Предположение о формальном участии Нелединского в декабристской конспирации подкрепляется свидетельствами других источников. Показания о принадлежности Нелединского к тайному обществу, сделанные на следствии, подтверждаются в мемуарных текстах Якушкина. Описывая в них события, происходившие в декабре 1825 г. в Москве, он упоминает Нелединского в качестве члена тайного общества[716]. По итогам опроса некоторых арестованных Нелединский был сочтен следствием вполне оправданным, показания Якушкина признаны неподтвердившимися. Справка о Нелединском в «Алфавите» Боровкова утверждает, что показания Якушкина Комитет оставил «без внимания», очевидно, в силу доказанной «невиновности» бывшего подозреваемого[717].
К числу оправданных следствием лиц, об участии которых в декабристской конспирации имелись авторитетные свидетельства, следует отнести штабс-капитана квартирмейстерской части Николая Павловича Крюкова. Арест и привлечение его к следствию обычно связываются с показаниями С. М. Палицына, который на своем первом допросе 2 или 3 января 1826 г., записанном Левашевым, упомянул Крюкова в качестве своего знакомого, который жил с ним на одной квартире вместе с еще одним заговорщиком М. Н. Глебовым. Это явилось причиной для подозрения о принадлежности Крюкова к заговору[718]. После выяснения непричастности Крюкова к тайному обществу и заговору, после того, как оказалось, что Палицын и Глебов ничего не сообщили своему товарищу о готовящемся выступлении, последовало решение об освобождении его из Петропавловской крепости. Все скоротечное расследование заняло чуть больше 2 недель: Крюков был арестован в Москве 6 января 1826 г., доставлен в Петербург, допрошен Левашевым и заключен в крепость 9 января, получил вопросные пункты 21 января, а освобожден с оправдательным аттестатом 30 января 1826 г.[719] Весь ход событий, начиная от ареста и заканчивая актом освобождения, лаконично описан самим Крюковым в особом мемуарном рассказе, написанном вскоре после происшедших с ним событий[720].
То, что исследователи могли почерпнуть из этого рассказа, а также из краткой справки «Алфавита» Боровкова, ограничивалось исключительно тесными дружескими и служебными контактами Крюкова с несколькими участниками тайного общества и заговора. В свете этого к Крюкову надолго пристал образ офицера, арестованного случайно. В соответствии с характеристикой публикатора его рассказа Б. Л. Модзалевского, этому «чуждому всякой политики» человеку, «неожиданно вовлеченному в водоворот непредвиденных событий», пришлось доказывать свою действительную невиновность, выходить из крайне трудного положения, а итогом расследования стало закономерное оправдание Крюкова[721].
25 января на заседании Комитета были заслушаны его показания, в тот же день следствие запросило императора об освобождении Крюкова, как невиновного. Последовала резолюция Николая I: «Если не рано». 26 января следователи сочли возможным освободить офицера «ныне же», в связи с тем, что к этому времени имелись показания о Крюкове, отобранные у Рылеева, А. Бестужева, Каховского – все они не знали об участии Крюкова в тайном обществе[722].
Действительно, на первый взгляд Крюкова вполне можно зачислить в разряд случайно привлеченных к следствию лиц, справедливо освобожденных после недолгих разысканий (А. А. Жандр, братья А. Н. и П. Н. Очкины и т. д.). В самом деле, он был арестован вследствие проживания на одной квартире с Палицыным и Глебовым. Сам Крюков как в показаниях, так и в мемуарной записке отрицал любую связь с тайными обществами[723]. Кроме того, отвечая на повторный запрос о названном им Крюкове, Палицын утверждал, что никогда не говорил ему о тайном обществе[724]. М. Н. Глебова о Крюкове, по всем указаниям, не спрашивали.
Но следствие, сконцентрировавшее свое внимание на тесных отношениях Крюкова с рядом участников заговора 14 декабря, оказалось невнимательным к другим свидетельствам, прозвучавшим в ходе процесса. Неожиданные факты вскрываются в показаниях Н. М. Муравьева, отложившихся в следственном деле Ф. П. Толстого. 24 января, накануне рассмотрения показаний Крюкова (25 января) и почти одновременно с решением Комитета об его освобождении, Муравьеву был задан вопрос о принадлежности к тайному обществу Ф. П. Толстого и «квартирмейстерской части штабс-капитана» Крюкова. Ясно, что следователи пытались узнать у Муравьева, хорошо осведомленного об участии офицеров квартирмейстерской части и Генерального штаба в тайных обществах, именно о Н. П. Крюкове (троюродный брат последнего, Николай Александрович Крюков, также служивший в квартирмейстерской части и впоследствии преданный суду, имел чин поручика). В ответ Муравьев писал: «Сколько я помню, Александр Муравьев в 1818 году в Москве принял в Союз благоденствия едва лишь только перед сим произведенного в офицеры по квартирмейстерской части г. Крюкова. Вот все, что я об нем знаю»[725].
Можно предположить, что речь здесь идет о Н. А. Крюкове, окончившем Училище колонновожатых и произведенном в офицеры в 1819 г. Предположение опирается на версию о том, что Муравьев, не зная лично обоих, в ответ на запрос о Н. П. Крюкове ошибочно указал на его троюродного брата. Однако такому предположению можно противопоставить целый ряд убедительных контраргументов. Во-первых, Никита Муравьев, несомненно, был достаточно хорошо знаком со своими сослуживцами, к которым принадлежал штабс-капитан Н. П. Крюков. Во-вторых, приведенные им биографические реалии (а говорит он о принятии Крюкова, «едва лишь только перед сим произведенного в офицеры») прямо указывают на то, что упомянутый человек стал офицером не позднее 1818 г. В-третьих, Муравьев сообщил о приеме, осуществленном А. Н. Муравьевым. Между тем, никаких следов участия А. Н. Муравьева в принятии Н. А. Крюкова в Союз благоденствия ни его следственное дело, ни другие следственные материалы не содержат. После окончания учебы в Училище колонновожатых в 1819 г. Н. А. Крюков отправился на службу во 2-ю армию и уже там в 1820 г. вступил в Тульчинскую управу[726]. Таким образом, объявленные Муравьевым обстоятельства не могли относиться к Н. А. Крюкову. Все обозначенные Муравьевым реалии указывают на Н. П. Крюкова, который окончил Училище колонновожатых в ноябре 1817 г., тогда же был произведен в офицеры и в 1818 г. находился в Москве при училище. Именно тогда он, как можно уверенно предположить, попал в сферу влияния сына директора училища, А. Н. Муравьева, и вполне мог быть принят им в Союз благоденствия. Именно таким путем пришли в тайное общество воспитанники Училища колонновожатых или посещавшие занятия в нем П. А Муханов, А. А. Тучков, М. М. Нарышкин, В. Х. Христиани, А. В. Шереметев, а также Н. В. Басаргин (принятый близким к Муравьевым Бруннером) и, возможно, Н. П. Воейков[727]. Крюков входил в круг офицеров-выпускников Училища колонновожатых, из которого вербовались новые участники декабристской конспирации, вследствие чего вероятность его вступления в Союз благоденствия существенно возрастает[728].
Таким образом, показание Муравьева, судя по всему, вполне четко и недвусмысленно открыло перед следствием имя еще одного участника Союза благоденствия[729]. Но внимание следователей оно не привлекло, расследование пошло исключительно по пути выяснения связей Крюкова с членами Северного общества и заговорщиками в декабре 1825 г. После того как выяснилось, что Палицын, по-видимому, ничего не сообщал ему о заговоре, все подозрения у следователей отпали. В ходе скоротечного расследования, несмотря на авторитетное свидетельство Н. М. Муравьева, Крюкова признали невиновным, выдав ему оправдательный аттестат и освободив из заключения[730]. Не оценивая, за недостатком данных, истинный характер контактов Крюкова с товарищами по службе в Главном штабе и «однодомцами» Палицыным и Глебовым, в свете сказанного необходимо поставить под сомнение итоговые выводы следствия. Почти несомненно, что свидетельство об участии Крюкова в Союзе благоденствия прошло мимо внимания следователей, из-за чего участник Союза было освобожден как полностью непричастный к делу.
В большом перечне членов Союза благоденствия (главным образом, его южных управ: Тульчинской и Кишиневской), составленном Н. И. Комаровым в первых показаниях от 27 декабря, значились несколько лиц, членство которых в тайном обществе следствие в дальнейшем не подтвердило. Важно подчеркнуть, что факт членства двух из них – Ивана Петровича Липранди и Баранова – Комаров утверждал уверенно и безоговорочно, сопровождая это указание ссылкой на свою прямую и точную осведомленность о принадлежности их к Союзу благоденствия. Баранов и Липранди были помещены Комаровым в список достоверно известных участников тайного общества (рядом с фамилиями А. Г. Непенина, В. Ф. Раевского, И. М. Юмина, С. Г. Краснокутского, Н. В. Басаргина и др.).
Адъютант командующего 2-й армией П. Х. Витгенштейна (к 1825 г. – бывший) Баранов был указан Комаровым в ряду членов тайного общества вместе с другими адъютантами (А. П. Барятинским, В. П. Ивашевым, А. А. Крюковым)[731]. В отношении некоторых из приведенных в списке Комаров делал пометы, характеризующие их участие в конспирации: так, против фамилии Ивашева он написал: «слабо принадлежал всегда»[732]. Против фамилий Липранди и Баранова никаких помет не имеется.
Комаров – давний участник Союза благоденствия и весьма осведомленный человек, в особенности многое он знал о деятельности и внутренних реалиях тайного общества на юге в 1818–1821 гг. Называя столь определенно в качестве сочленов указанных лиц, он не сомневался в их участии в тайной организации. Оба названных лица служили в составе 2-й армии в указанные годы и входили в число офицеров, хорошо ему знакомых. Комитет принял к сведению показания, которым придавалось большое значение как источнику достоверных данных о составе Союза благоденствия. Последовала императорская резолюция о привлечении к следствию обоих; выяснение личности и места жительства Баранова отложило его арест[733]. Одновременно Комитетом были сделаны запросы о названных Комаровым членах Союза благоденствия, адресованные главным, с его точки зрения, свидетелям.
Вскоре уверенное показание Комарова о Баранове встретило возражение со стороны Пестеля. В связи с этим потребовалось дополнительное разъяснение Комарова («выписка», датируемая началом января 1826 г.): «Баранов жил с Пестелем в Тульчине в одном доме, хотя и г[осподин] Клейн жил тогда же вместе, но принимавши меня, Пестель об Баранове именно сказал мне, что он принадлежит к обществу, а насчет Клейна, напротив того, советовал об нем (обществе. – П. И.) никогда не говорить ему. Баранов очень скоро после сего оставил Тульчин… и я после с ним не видался и не слыхал ничего об нем»[734]. Представляется, что в памяти Комарова должен был четко отложиться столь важный для него разговор с Пестелем, состоявшийся при вступлении в тайное общество, слова, которые тот произносил, в особенности по контрасту с предостережением насчет Клейна. Поэтому показание Комарова наделено высокой достоверностью, отрицание же Пестеля ставится под сильное сомнение. Кроме того, из показания с очевидностью явствует, что Комаров виделся с Барановым после своего приема, и именно как со своим товарищем по Союзу; только после отставки Баранова он утерял с ним связь.
Привлечение Баранова к процессу так и не состоялось: причиной тому, очевидно, явился факт отрицания показаний Комарова одним из главных свидетелей – Пестелем, а также неподтверждение его другими подследственными. Вначале дознания последовало распоряжение императора об аресте Баранова: неточные сведения Комарова, назвавшего его адъютантом Витгенштейна, вызвали резолюцию «Гр[афу] Витген[штейну]». Но впоследствии выяснилось, что Баранов занимает должность курляндского губернского почтмейстера. Распоряжения о привлечении к процессу не последовало, так как к этому времени (к 8 февраля) уже были опрошены главные свидетели: Пестель, Юшневский, Барятинский, Бурцов, не знавшие о его членстве[735]. Баранов был исключен из списка членов Союза, представленного Комаровым, причем в докладной записке императору сообщалось, что Баранов показан Комаровым «гадательно» (что абсолютно неверно). Баранов был признан непричастным к делу, о чем уведомили главноуправляющего почтовым ведомством А. Н. Голицына, начальника Баранова[736].
Вместе с тем факты пребывания Баранова в Тульчине, в центре конспиративной активности Союза благоденствия на юге, среди активных его участников, совместного проживания в одном доме с руководителем Тульчинской управы Пестелем, активно пополнявшим ряды конспираторов в 1818 г., включенность в тесный дружеский кружок офицеров штаба 2-й армии[737], – все это говорит в пользу показаний Комарова, который без сомнений свидетельствовал об участии в Союзе Баранова. Очевидно, вышедший в отставку около 1819 г. офицер короткое время состоял в Тульчинской управе, на первом этапе ее существования; в 1826 г. немногочисленные бывшие товарищи не стали открывать факт причастности к тайному обществу давно не связанного с ним человека, чтобы не подвергать его риску наказания. К тому же большая часть тех, кто мог выступить авторитетным свидетелем по данному вопросу, не были спрошены о Баранове.
Показание Комарова о И. П. Липранди также осталось одиноким: опрошенные 12–13 февраля подследственные (Орлов, Бурцов, Пестель, С. Муравьев-Апостол и др.) не могли подтвердить его участие в Союзе благоденствия[738]. Сам Липранди, арестованный и привлеченный к следствию, категорически отрицал любую степень причастности к тайному обществу. В повторном показании Комаров дал следующее пояснение: «…о Липранди я показал по слухам, равно как и об иностранце Фурнье»[739]. Нужно отметить, что это не совсем так: в первом показании, как уже говорилось, Липранди фигурирует среди несомненно известных Комарову членов, а не в отдельном перечне известных «по слухам». Значит, Комаров предпочел отступить от своей первоначальной позиции, возможно, не желая стать единственным обвинителем и, может быть, не имея прямых доказательств. В ситуации, когда главные свидетели не поддержали единственное показание, пусть и принадлежащее осведомленному участнику Союза, сам Комаров не стал настаивать на первом показании, а следствие предпочло поверить «главным», с его точки зрения, свидетелям. 19 февраля, после ознакомления с показаниями самого Липранди, Комитет предложил освободить его с «оправдательным аттестатом». Вскоре последовала соответствующая резолюция Николая; Липранди был оправдан[740].
Безоговорочное показание осведомленного Комарова заставляет усомниться в достоверности позиции на следствии ряда привлеченных к процессу лиц, в особенности это относится к И. П. Липранди, свидетельства о вовлечении которого в деятельность Кишиневского отделения Союза благоденствия достаточно убедительны и не единичны (записки С. Г. Волконского, В. Ф. Раевского)[741].
Другие лица, названные Комаровым, вошли во второй раздел перечня участников Союза: здесь оказались те члены, «кои сделались известны по слухам» – братья A. M. и Н. М. Исленьевы, В.-А. Фурнье[742]. При оценке этого свидетельства нужно ответить на вопрос: на какие «слухи» мог опираться автор показания, говоря о факте принадлежности названных им лиц к тайному союзу? Очевидно, эта информация поступила к нему от других членов Союза благоденствия; он мог сослаться на них. Во всяком случае, очевидно, что каналом информации о персональном составе конспиративного союза для Комарова, участника этого союза, не могли служить слухи, почерпнутые от посторонних лиц, не связанных с деятельностью тайного общества. Поэтому информация о членстве, конечно, оговоренная предположительным участием лиц, известных «по слухам», не должна быть отброшена. Характерно, что, предваряя список, Комаров сделал оговорку: «Пестель должен всех ближе знать это»[743]. Следовательно, очень возможно, что источником информации Комарова являлся Пестель или кто-либо из его ближайшего окружения. Крайне важно, что среди названных по слухам оказались точно установленные участники тайного общества: И. С. Повало-Швейковский, вступивший в Южное общество только в 1823 г. (это указание служит доказательством продолжившихся контактов Комарова с членами тайного общества после 1821 г.), Н. И. Тургенев, В. Л. Давыдов, Ф. Н. Глинка, братья Колошины, П. С. Пущин, И. И. Пущин, П. Х. Граббе. Следовательно, «слухи», которыми оперировал Комаров, не были полностью недостоверными, безосновательными или неясными, и исходили они от вполне надежных источников (вероятнее всего, от участников Южного общества). Большинство из известных «по слухам» лиц оказались действительными членами. Здесь же Комаров поместил А. Л. Давыдова, правда, сопроводив это указание особой оговоркой: «не знаю, принадлежал ли». В этом же списке помещены братья А. М. и Н. М. Исленьевы, В.-А. Фурнье, Н. И. Стояновский, А. Н. Раевский. Комитет первоначально рассматривал показание Комарова как полноценное свидетельство о членстве. Между тем, помимо оговорки о Давыдове, подобное замечание было сделано также относительно Н. Исленьева («едва принадлежал») и Стояновского («более известен по ревностному масонству»). Об А. Исленьеве, напротив, Комаров довольно предметно и точно написал, что он был близок к М. Ф. Орлову, адъютантом которого некоторое время являлся, и не смягчил свое свидетельство никакой подобной оговоркой.
Таким образом, велика вероятность того, что известные Комарову «по слухам», как участники Союза благоденствия, А. Исленьев, Фурнье (иностранец-учитель, живший долгое время в семье Орлова) и, вероятно, Стояновский, состояли в нем и в действительности.
В дополнительном показании Комаров несколько изменил характер первого своего свидетельства о И. Липранди, Стояновском и Фурнье, утверждая, что показывал о них «по слухам» (в случае Липранди это не соответствует действительности), причем также весьма неточно замечал, что «из числа 44-х лиц, мною показанных вообще, 8 лиц, которых я показал, известных мне по слухам только и требующих точнейшего сведения»[744]. Кто именно составил эту цифру (8 человек), он не пояснил, но Липранди не входил в первоначальный список «известных по слухам».
Среди докладных записок Комитета императору сохранился любопытный документ: своеобразное пояснение к перечню впервые названных Комаровым лиц, записанное с его слов и удостоверенное им собственноручно. Пояснение касается в первую очередь названных по «слухам»: А. Л. Давыдова, братьев Исленьевых, Фурнье, а также братьев Липранди. Здесь уточнены данные, которые имел в своем распоряжении Комаров. Если автор показания об участии А. Л. Давыдова и младшего Липранди (Павел Петрович) в тайном союзе ничего не знает, о Стояновском – что он «едва ли принадлежал обществу», то об И. П. Липранди Комаров прямо утверждал: «принадлежал к обществу один [Липранди], отставной… другой, адъютант Сабанеева, кажется, не принадлежал к обществу…». Таким образом, Комаров подтверждал серьезность сделанных показаний, уверенно говоря о членстве Липранди и других известных ему по «слухам» членов. В результате 31 декабря были отданы распоряжения об аресте всех указанных в показании Комарова лиц[745].
Любопытно, что в отношении Исленьевых и Фурнье следствие отрабатывало фактически только одну ссылку Комарова на Пестеля, не вполне точно истолковав суть показания: Комаров писал о том, что Пестель «всех ближе» должен знать обстоятельства их причастности к Союзу благоденствия, следователи же истолковали это как ссылку на единственного свидетеля – Пестеля. Отобранные у подозреваемых показания, а также полученные от Пестеля и других подследственных «справки» о братьях Исленьевых и Фурнье не подтвердили свидетельства Комарова, после чего последовало их освобождение с оправдательным «аттестатом»[746].
В справках «Алфавита» утверждалось, что показания Комарова о принадлежности к тайному обществу Исленьевых, Фурнье, Липранди не получили подтверждения, так как «все главнейшие члены Северного и Южного обществ» отвечали, что они не были членами и ничего не знали о тайном обществе. Показателен сам круг опрошенных лиц, принадлежащих к более поздним организациям и, как правило, плохо осведомленных о предшествующих обществах. После получения отрицательных показаний Комаров не смог удостоверить своего «открытия» и отказался от него. В справках «Алфавита» всячески подчеркивается, что показания Комарова о перечисленных лицах были сделаны «по одной догадке», «по слухам», «гадательно», что не учитывает положения Комарова в Союзе благоденствия, круга его контактов и источников информации. Вся эта группа лиц была освобождена в конце января, только Липранди получил аттестат позднее, 19 февраля[747]. Но все, изложенное выше, заставляет усомниться в том выводе, которое сделало следствие. По крайней мере, характеристику биографического справочника «Декабристы», которая касается степени причастности Липранди к тайному обществу и опирается на итоги следствия («По показанию Н. И. Комарова, член тайного общества. Все спрошенные члены Южного общества показали, что он членом не был и не знал о его существовании»[748]), нужно признать не вполне точной, хотя бы потому, что Комаров свидетельствовал о Союзе благоденствия, а не о Южном обществе. То же можно сказать об оценке A. M. Исленьева: «В показаниях Н. И. Комарова назван членом тайного общества. Следствием установлено, что членом тайных обществ декабристов не был»[749]. Исследователь вправе отметить неполноту данной оценки.
Характер выдвинутого обвинения и реконструкция причин оправдательных решений
[710] Там же. С. 165.
[711] Там же. С. 163–164.
[712] Там же. С. 166.
[713] Там же. С. 177–178; ВД. Т. XVIII. С. 179, 191–192.
[714] Там же. С. 195.
[715] ВД. Т. III. С. 173, 174.
[716] Якушкин И. Д. Мемуары. Статьи. Документы. Иркутск, 1993. С. 127. Составители последнего по времени издания «Записок» Якушкина отмечают: «Хотя принадлежность С. Ю. Нелединского-Мелецкого доказана на следствии не была… его близость с декабристами бесспорна» (Порох В. И., Порох И. В. Декабрист Иван Дмитриевич Якушкин // Там же. С. 41). В этой связи нужно заметить, что хотя факт принадлежности к тайному обществу не был доказан на следствии, – при том что имелись прямые показания о членстве, исследователь, однако, не вправе заключить, что этот факт не мог иметь места в действительности.
[717] Формулировка степени причастности к тайному обществу Нелединского в биографическом справочнике «Декабристы» не точна: «По показанию И. Д. Якушкина… член общества и был на совещании в Москве в декабре 1825 г. у М. Ф. Митькова… в ходе следствия это не подтвердилось» (Декабристы. С. 128). В действительности, как показано выше, факт присутствия Нелединского в доме Митькова следствием был доказан, а его членство в тайном обществе оказалось в тени расследования.
[718] ВД. Т. XVIII. С. 270.
[719] ВД. Т. XVI. С. 67, 72, 73. Ср.: Декабристы. С. 93–94; Алфавит. С. 271.
[720] Крюков Н. П. Рассказ о заключении в Петропавловской крепости в 1826 году // Дела и дни. 1922. Кн. 3. С. 47–63 (публ. Б. Л. Модзалевского). В своей мемуарной записке Крюков продолжает придерживаться позиции, которую занимал на следствии: заявляя о полной непричастности к тайным обществам, он демонстрирует уверенность в своей невиновности (Там же. С. 52).
[721] Там же. С. 47, 48.
[722] ВД. Т. XVI. С. 72, 73, 250. Показания о Н. П. Крюкове: ГАРФ. Ф. 48. Оп. 1. Д. 186. Л. 5–7.
[723] ГАРФ. Ф. 48. Оп. 1. Д. 186. Л. 1, 3–4 об.
[724] ВД. Т. XVIII. С. 272.
[725] ВД. Т. XX. С. 432.
[726] ВД. Т. XI. С. 359, 361 (принят В. П. Ивашевым при участии А. П. Барятинского).
[727] См.: Пушкина В. А., Ильин П. В. Персональный состав декабристских тайных обществ. С. 32, 37, 39, 40. Следует иметь в виду, что Муханов был товарищем Н. П. Крюкова по выпуску (Генерал-майор Н. Н. Муравьев. СПб., 1852. С. 33). Не исключено, что А. Н. Муравьев одновременно принял обоих только что вышедших из Училища колонновожатых офицеров.
[728] В этой связи представляется неслучайным, что в своей мемуарной записке Крюков в качестве главной причины своих ожиданий привлечения к процессу накануне ареста (правда, не в качестве обвиняемого, а в качестве свидетеля) назвал факт совместного обучения и давних связей с бывшими соучениками, офицерами квартирмейстерской части: «…дети моего бывшего начальника (Н. Н. Муравьева. – П. И.) и многие из его учеников были схвачены» (Крюков Н. П. Рассказ о заключении в Петропавловской крепости в 1826 году. С. 53).
[729] Крюков на первом допросе сообщил о своем поступлении в 1818 г. в члены общества, занимавшегося переводами исторических сочинений (ГАРФ. Ф. 48. Оп. 1. Д. 186. Л. 1). Исследователи склонны трактовать это сообщение как свидетельство о членстве в литературном кружке под руководством С.Е. Раича (данные об этом содержатся в воспоминаниях товарища Крюкова по Училищу колонновожатых Н. В. Путяты – Русский архив. 1876. Кн. 2. С. 357). Не отрицая правомерности подобной интерпретации, считаем возможным, в свете анализируемого свидетельства, указать на вероятность завуалированного (смягченного) указания на вступление в Союз благоденствия, участники которого (действующие по отрасли «Образование») были обязаны заниматься переводами на русский язык полезных книг, в том числе по «государственным наукам» и «словесности» (Устав Союза благоденствия // Избранные социально-политические и философские произведения декабристов. М, 1951. Т. 1. С. 244, 269, 271).
[730] Интересно, что, помимо показаний Палицына, основанием для привлечения Крюкова к следствию Комитет признал то обстоятельство, что имелись свидетельства о принадлежности к Южному обществу «квартирмейстерского офицера» Крюкова; получалось, что Н. П. Крюков был арестован из-за этой путаницы. Однако Палицын прямо назвал чин своего товарища, обнаружив факт его службы в Петербурге, тогда как показания о НА. Крюкове недвусмысленно указывали на служебную принадлежность к квартирмейстерской части 2-й армии (ВД. Т. XVI. С. 72, 73). Видимо, некоторое время следствие было введено в заблуждение фактом службы обоих Крюковых в квартирмейстерской части; неслучайно, что, согласно записке Н. П. Крюкова, первый вопрос, с которым обратился к нему Левашев, звучал так: «…есть показание, что вы принадлежите к обществу на юге» (Крюков Н. П. Рассказ о заключении в Петропавловской крепости в 1826 году. С. 58). Весьма странной выглядит и формулировка справки «Алфавита»: «…некоторыми гадательно показан был в числе членов» (Алфавит. С. 271); кто были эти «некоторые» – неизвестно.
[731] ВД. Т. XX. С. 396.
[732] Там же.
[733] ВД. Т. XVI. С. 231. Распоряжение императора передает помета А. И. Татищева на докладной записке: «Высочайше повелено взять, кроме Витгенштейна, которого вытребовать. 31 декабря».
[734] ВД. Т. XX. С. 409.
[735] ВД. Т. XVI. С. 91; показания о Баранове: ГАРФ. Ф. 48. Оп. 1. Д. 254. Л. 1в-4. Бурцов появился в Тульчине весной 1819 г., Барятинский вступил в Союз благоденствия в 1820 г., когда Баранов, судя по свидетельству Комарова, уже не служил в Тульчине.
[736] ВД. Т. XVI. С. 269, 338. Очевидно, распоряжения об аресте Баранова или об учреждении за ним надзора готовились через того же А. Н. Голицына.
[737] Баранов, несомненно, во время своей службы в Тульчине входил в число участников дружеского круга офицеров 2-й армии, известного из записок Н. В. Басаргина (Басаргин Н. В. Воспоминания, рассказы, статьи. Иркутск, 1988. С. 52). Современный исследователь В. М. Бокова считает возможным говорить об этом круге как «Тульчинском офицерском сообществе», из рядов которого вербовались члены тайного общества. Она отмечает, что многие офицеры участвовали в этом кружке разновременно: «Офицеры переводились, повышались по службе; на их место приезжали новые… поэтому состав общества постоянно менялся» (Бокова В. М. Эпоха тайных обществ. С. 101–102).
[738] Показания об И. П. Липранди в его деле: ГАРФ. Ф. 48. Оп. 1. Д. 191. Л. 1-11.
[739] ВД. Т. XX. С. 409.
[740] Там же; ВД. Т. XVI. С. 108, 114. Показание Комарова было оценено Комитетом как «гадательное».
[741] Волконский прямо свидетельствует о принятии И. П. Липранди в члены тайного общества, Раевский – о намерениях руководящих членов Союза благоденствия (в частности, М. Ф. Орлова) принять его. См. об этом: Эйдельман Н. Я. «Где и что Липранди?» // Эйдельман Н. Я. Обреченный отряд. М., 1987. С. 372; Ильин П. В. Предполагаемые декабристы: Обзор указаний источников о возможных участниках тайных обществ и военных выступлений 1825–1826 гг. С. 162–163.
[742] ВД. Т. XX. С. 396–397.
[743] Там же.
[744] ВД. Т. XX. С. 409. Показания о братьях Исленьевых, так же как их собственные показания, собраны в персональных делах: ГАРФ. Ф. 48. Оп. 1. Д. 200–201. Показания о Н. И. Стояновском: ГАРФ. Ф. 48. Оп. 1. Д. 244. Л. 63 и ел. Показания о В.-А. Фурнье: ГАРФ. Ф. 48. Оп. 1. Д. 190.
[745] ВД. Т. XX. С. 231–232. Отметим, что в показаниях Комарова не было данных о П. П. Липранди.
[746] ВД. Т. XVI. С. 70, 72, 82, 84–85. В своих обширных показаниях от 4 января М. Ф. Орлов полностью отрицал участие Фурнье в Союзе, как и его осведомленность об обществе (ВД. Т. XX. С. 172).
[747] Алфавит. С. 260–261, 277, 332.
[748] Декабристы. С. 102.
[749] Там же. С. 75.