Отдельное расследование о членстве в Славянском обществе Киселевича и Ярошевича было проведено в феврале 1826 г.[676] Комитет обратился с запросом об участии в Славянском обществе ряда лиц к А. С. Пестову, Я. М. Андреевичу, А. К. Берстелю, В. А. Бечаснову. Полученные ответы были заслушаны на заседании 15 февраля. Оказалось, в частности, что Киселевич и Ярошевич никому из них не известны; так ответили и спрошенные позднее Ю. К. Люблинский и П. Ф. Выгодовский. Следователи решили вновь обратиться к Спиридову для «определительного» показания и подтверждения его первоначального свидетельства[677]. Отметим, что в рамках расследования Комитет обращался с запросами о Киселевиче и Ярошевиче главным образом к офицерам, служившим в артиллерии, и к гражданским чиновникам, – не было ни одного запроса, обращенного к офицерам пехотных полков, которые на этот момент в большинстве своем еще только доставлялись в Петербург. Доказательство того, что Комитет пошел по неправильному пути, не заставило себя ждать: показания об участии в тайном обществе указанных офицеров сделали другие подследственные.
Н. Ф. Лисовский, в ответах на первые вопросные пункты от 14 февраля, передавал слова А. Борисова, с которыми тот обратился к офицерам Пензенского полка: «Я имею письмо в Троицкий пехотный полк к двум ротным командирам… Они приняты в тайное общество комиссионером Ивановым. Соединятся с вами на дороге к Новоград-Волынску»[678]. По словам Лисовского, он вместе с Громнитским отговорил Борисова ехать в расположение Троицкого пехотного полка для вовлечения его в мятеж, взял письмо Иванова и обещал передать его Киселевичу и Ярошевичу при встрече с Троицким полком; письмо затем они сожгли.
Другой участник переговоров с Борисовым, Громнитский, в ответах на вопросные пункты, помеченные той же датой – 14 февраля, показал, что план, представленный Борисовым, заключался в поднятии подчиненных заговорщикам частей и их движении в сторону Новограда-Волынского, Житомира и Киева, с попутным присоединением артиллерийских частей и пехотных полков, ближайшим из которых был Троицкий. Громнитский удостоверял: данные о том, что Киселевич и Ярошевич принадлежат к тайному обществу, содержала записка от Иванова, которую доставил Борисов. Автор показания далее утверждал: «Намерение Борисова ехать в Троицкий пехотный полк к Киселевичу и Ярошевичу мы отклонили тем, что он разъездами своими может навлечь подозрения, что нас откроют, и намерения наши останутся без исполнения». Борисов затем уехал к третьему офицеру Пензенского полка, Тютчеву, и вскоре вернулся вместе с ним. Громнитский, вопреки Лисовскому, свидетельствовал, что отдельного письма в Троицкий полк Борисов не привозил, а было только письмо от Иванова к офицерам-пензенцам и другое письмо к ним от члена Славянского общества И. В. Киреева. О содержании письма Иванова он утверждал: в нем говорилось, что Иванов «открыл Киселевичу и Ярошевичу об обществе и принял их – до того времени я не знал о сем… Письма эти сожгли»[679]. На основании сведений, имевшихся в письме, Громнитский показал: «Троицкого пехотного полка капитан Киселевич и поручик Ярошевич по окончании уже [Лещинского] лагеря, во время содержания Троицким полком караула в г. Житомире, были приняты Ивановым в Общество славян, к которому Иванов принадлежал уже давно»[680].
Показания Громнитского и Лисовского зачитывались на заседании 20 февраля. Имена Киселевича и Ярошевича обратили на себя внимание Комитета, о чем свидетельствуют пометы чиновников аппарата: было решено расспросить об этих событиях Иванова, когда он будет доставлен в Петербург, а также А. Борисова[681]. 25 февраля Спиридов в ответ на запрос о том, какие полки были охвачены влиянием тайного общества, дополнительно показал, что в Троицком полку ему неизвестны офицеры, кто «точно был принят членами, исключая Киселевича и Ярошевича, и сие по словам… Громницкого о заезде к ним Борисова…»[682].
В показаниях, записанных на первом допросе у Левашева 11 апреля, А. Борисов был вынужден подтвердить все показанное офицерами-пензенцами. Он утверждал, что, прибыв 3 января 1826 г. в Пензенский пехотный полк к Громнитскому и Лисовскому, привез с собой два письма – от Иванова и неизвестного ему артиллерийского офицера (И. В. Кирееева). Записка Иванова, по словам Борисова, содержала сведения о том, что ротные командиры Троицкого полка Киселевич и Ярошевич приняты им в тайное общество, и возглавляемые ими роты нужно присоединить при начале выступления. Но Громнитский и Лисовский отговорили Борисова ехать в Троицкий полк к Киселевичу и Ярошевичу, уверяя, что «роты их присоединят к себе» при начале восстания, которое обещали организовать «по смене с караула их рот». В собственноручном ответе на вопросные пункты Борисов показал, что особую записку к Киселевичу и Ярошевичу Иванов не писал, – информацию о них содержала приписка к его письму, адресованному офицерам-пензенцам. Борисов показал безоговорочно, что цель его поездки в Троицкий полк, от которой его отговорили офицеры Пензенского полка, была недвусмысленной: он ехал к офицерам этого полка «с предложением восстать» [683].
И. И. Иванов – давний участник Славянского общества, избранный его секретарем еще до присоединения к Южному обществу. Будучи рядовым чиновником (бухгалтером) провиантского комиссариата 1-й армии, он развил бурную деятельность по вербовке в тайное общество новых членов и был весьма активен в пополнении рядов конспиративного союза. В записке об Иванове, составленной по итогам следствия, особо выделялось его поведение во время следствия. Оно характеризовалось как «упорство в запирательстве»: «На допросах он оказывал до конца упорство в запирательстве… Он не признается в важнейших показаниях, как то: в умысле цареубийства и в намерении защищаться оружием». По данным следствия, на собрании участников Славянского общества у Киреева Иванов первым предложил при известии об аресте С. Муравьева-Апостола «возмутить» 8-ю артиллерийскую бригаду. Именно после этого собрания в полки 1-й армии отправился А. Борисов, снабженный письмами Иванова и Киреева. Комментаторы следственного дела Борисова в целом согласны с выводами следствия: «Вопреки уликам, Иванов продолжал отрицать, что принял в Общество… Мозгана, Киселевича и Ярошевича…». Он также отрицал ряд существенных для обвинения обстоятельств, в частности свое присутствие на одном из собраний в Лещинском лагере[684].
Что же показал Иванов в связи с полученными данными о содержании написанной им записки к офицерам-пензенцам, в которой говорилось о принятых им в тайное общество Киселевиче и Ярошевиче? В ответ на первые вопросные пункты от 8 марта он признал, что летом 1825 г. в Житомире принял в тайное общество лишь двух лиц: Я. А. Драгоманова и П. Ф. Выгодовского. Прием в общество двух офицеров Троицкого пехотного полка он отверг категорически: «Капитана же Киселевича и поручика Ярошевича я никогда не принимал, да и состоят ли они в каком-либо обществе, я вовсе неизвестен. Более никого не принимал». В показаниях от 20 апреля Иванов вынужден был объясняться по поводу письма, привезенного Борисовым: «Я особо отставному Борисову никакого письма не давал, а только приписал внизу… засвидетельствование почтения Борисову 2-му и Громнитскому, последнего же просил кланяться знакомым мне Троицкого полка офицерам Киселевичу и Ярошевичу»[685].
К 27 марта была составлена сводная записка, объединившая собранные следствием сведения о Киселевиче и Ярошевиче в числе других показаний о названных членами тайного общества лицах, которые еще не привлекались к петербургскому следствию. Из этой записки выясняется, что показания Громнитского о членстве ротных командиров Троицкого полка в тайном обществе были оценены следствием как мало достоверные: как отмечалось в ней, несмотря на сделанные им показания о членстве в тайном обществе Киселевича и Ярошевича, последние «к оному вовсе не принадлежат». Характерно, что из всех обвиняющих свидетельств упоминалось одно лишь показание Громнитского. По мнению составителя документа, оно было «основано на словах одного только комиссионера Иванова, который оные не подтверждает; впрочем, все их решительно членами не признают». Последнее утверждение разительно противоречило действительному положению вещей: помимо показаний Громнитского, в распоряжении следствия имелись показания Спиридова, Тютчева, Лисовского и А. Борисова, которые единодушно свидетельствовали о принадлежности Киселевича и Ярошевича к Славянскому обществу, опираясь на недвусмысленное сообщение Иванова, содержавшееся в его собственноручной записке. Тогда же, на заседании 27 марта, Комитет положил не считать обоих офицеров прикосновенными к тайному обществу, как «очищенных сим исследованием». Император одобрил это решение[686].
Однако обстоятельства, связанные с предполагаемым участием обоих офицеров в тайном обществе, продолжали исследоваться. В ответ на запрос Комитета от 20 апреля П. Борисов сообщил, что от своего брата Андрея ничего не слышал о Киселевиче и Ярошевиче. Наконец, 25 апреля Комитет вновь запросил Иванова о записке с упоминанием Киселевича и Ярошевича. В сопровождающем вопрос обращении следователи констатировали, что ответы Иванова показывают «ту же неискренность, которая замечена и в начальных… ответах», и приводили многочисленные улики против отрицаний Иванова – в частности, выдержки из показаний Громнитского и Тютчева. В запросе утверждалось, что Борисов доставил офицерам Пензенского полка записку, в которой Иванов «приглашал к выступлению» и сообщал о принятии в тайное общество Киселевича и Ярошевича, просил «пригласить их к совместному действию». В ответе от 26 апреля Иванов показал, что он «к Тютчеву… особо не писал», появление показаний об обратном он объяснял тем, что их авторам, вероятно, показали письмо от артиллерийского офицера (Киреева), «…по коему Киселевича и Ярошевича почли, верно, принятым мною в общество». Сам же Иванов, по его словам, только приписал к этому письму просьбу «кланяться» Киселевичу и Ярошевичу, но об их принятии в тайное общество ничего не сообщал[687]. Все это показание входило в разительное противоречие с приведенными ранее свидетельствами целого ряда опрошенных.
Таким образом, Иванов продолжал отрицать факт приема в тайное общество двух офицеров Троицкого полка, несмотря на показания других подследственных, выступавших авторитетными свидетелями по этому вопросу: ведь именно офицерам Пензенского полка была адресована его записка, которая содержала имена Киселевича и Ярошевича. По разноречию в показаниях Иванову были даны очные ставки: 30 апреля с А. Борисовым, а 2 мая с Тютчевым и Громнитским. На первой из них каждая из сторон осталась при своем мнении. Тютчев подтвердил свое показание «без малейшей отмены», Громнитский также подтвердил свое показание, еще раз указав на то, что в записке, полученной от Иванова, автор «сообщал ему, что открылся Киселевичу и Ярошевичу, и просил их также пригласить к содействию». Иванов на очных ставках пытался выдержать прежнюю линию, но полностью осуществить это не удалось. Весьма симптоматичным нужно признать изменение позиции Иванова по вопросу о принадлежности к тайному обществу офицеров Троицкого полка. На очной ставке было зафиксировано его «признание»: «…Киселевич и Ярошевич не приняты им в общество, и он им не объявлял об оном, а только приглашал Тютчева и Громнитского видеться с ними для переговоров о содействии обществу»[688].
Таким образом, под напором показаний трех лиц, которые согласно утверждали о принятых в Славянское общество Киселевиче и Ярошевиче, Иванов был вынужден в значительной степени согласиться с показаниями о содержании написанной им записки: в ней действительно говорилось о возможности привлечения к мятежу ротных командиров Троицкого полка. Если раньше Иванов полностью отрицал упоминание в своей записке причастности Киселевича и Ярошевича к тайному обществу и содержавшееся в ней предложение вовлечь их в мятеж, заявляя, что все это могла содержать другая записка (от Киреева), то теперь он признавал, что его собственная записка не являлась простой просьбой «засвидетельствовать» свою дружбу знакомым офицерам. Если раньше он настаивал на простом «знакомстве» с Киселевичем и Ярошевичем, то теперь утверждал, что указывал другим членам тайного общества на этих офицеров как на способных содействовать членам общества и принять участие в выступлении. Но тем самым он косвенно признавал факт причастности Киселевича и Ярошевича к тайному обществу: возможность привлечения офицеров к восстанию не могла проистекать из обыкновенного «знакомства» с Ивановым. Почему Иванов считал их готовыми поддержать заговорщиков, почему просил товарищей-заговорщиков обратиться к ним за содействием? Уверенность в том, что офицеры Троицкого полка поддержат выступление членов тайного общества, могла опираться на известный Иванову «образ мыслей» Киселевича и Ярошевича. В свою очередь офицеры должны были получить от Иванова хотя бы первоначальные сведения о тайном обществе, его цели, конкретных намерениях. В обоих случаях следует предполагать наличие определенных контактов между Ивановым и офицерами Троицкого полка, способствовавших выяснению их «образа мыслей», получению ими сведений о тайном обществе. Таким образом, Иванов, формально отрицая факт принятия им в тайное общество Киселевича и Ярошевича, признавал возможность их вовлечения в восстание и обнаруживал тем самым свою причастность к установлению связей этих офицеров со Славянским обществом. В этом случае доверие к полному отрицанию членства Киселевича и Ярошевича в тайном обществе, которое содержат показания Иванова, существенно снижается. Между тем, показания Иванова сыграли главную роль в официальном признании Киселевича и Ярошевича неприкосновенными к делу.
В итоговой справке «Алфавита» Боровкова из всех показаний, обвиняющих Киселевича и Ярошевича, сохранилось лишь упоминание о свидетельстве Громнитского («один Громницкий показал, что Киселевич принят Ивановым в октябре или ноябре 1825 года»). Вместе с тем утверждалось, что другие спрошенные участники Славянского общества «и не слыхали», что эти офицеры принадлежат к обществу. Тем самым полностью игнорировались показания Лисовского, Тютчева, Спиридова, Борисова. Тому факту, что Иванов, на которого как на лицо, принявшее Киселевича и Ярошевича, показывал Громнитский, отверг его свидетельство, придавалось решающее значение[689].
Окончательный вердикт следствия относительно предполагаемого участия этих офицеров в Славянском обществе отразился в документах следственных дел основных свидетелей этого эпизода. Например, в итоговой записке о Тютчеве говорилось, что письмо Иванова содержало лишь обращение к «знакомым» автора записки – Киселевичу и Ярошевичу. Однако предмет записки нельзя не принять во внимание: Иванов приглашал их принять участие в возмущении и следовать вместе с другими полками, которые должны были поднять члены тайного общества.
Несмотря на то что на следствии обвиняющие показания против Киселевича и Ярошевича были сочтены недостаточными для обвинения, руководящие участники Славянского общества были хорошо осведомлены о попытке привлечения ротных командиров Троицкого полка к мятежу, о чем наглядно свидетельствует упоминание о приглашении их «участвовать в восстании» в записках И. И. Горбачевского[690].
Итак, формальное участие в Славянском обществе Киселевича и Ярошевича не было подтверждено официальным следствием, несмотря на достаточно весомые уличающие показания основных свидетелей. Отрицание Ивановым многочисленных показаний о содержании его записки, обращенной к офицерам Пензенского полка, вызывает серьезные подозрения, учитывая в особенности существенное изменение его показаний по этому вопросу. Многочисленные показания главных свидетелей, ознакомившихся с содержанием записки Иванова, убеждают в том, что сообщенную в ней степень причастности Киселевича и Ярошевича к тайному обществу следует квалифицировать как полноценное членство (согласно показаниям откровенного Громнитского, принятие этих лиц Ивановым состоялось после Лещинского лагеря, то есть не ранее сентября 1825 г.). Во всяком случае, уверенные расчеты активных членов Славянского общества на этих двух офицеров подразумевают достаточно серьезную осведомленность последних о существовании, цели и планах декабристской конспирации, согласие с основными намерениями тайного общества. Цель и контекст обращения Иванова к двум офицерам Троицкого полка должны были стать предметом особого расследования на процессе.
Противоречивые показания были получены следствием относительно принадлежности к Славянскому обществу польского аристократа Януша Ильинского, сына крупного землевладельца, сенатора графа Августа Ильинского. Прапорщик И. В. Киреев сначала на устном допросе в заседании Комитета 9 февраля, а затем в ответ на первые вопросные пункты, датированные этим же днем, показал, что слышал от П. И. Борисова о принадлежности Я. А. Ильинского к Славянскому обществу; в дополнительных показаниях от 14 февраля Киреев еще раз подтвердил, что Ильинский был известен ему как член тайного общества; Комитет решил иметь его «на примете». На тексте записки об этом заседании император оставил помету: «Сын гр[афа] Ильинского должен быть здесь, присматривать». 11 февраля повеление императора было оглашено на заседании Комитета – требовалось выяснить, не является ли подозреваемым сын сенатора Ильинского, находящийся в Петербурге, и, если это он, учредить за ним надзор. 19 февраля военный генерал-губернатор Петербурга П. В. Голенищев-Кутузов сообщил, что камер-юнкера графа Ильинского зовут Генрихом, а показанного – Янушем; последний живет в имении матери в Польше. Об учреждении за ним надзора был уведомлен Константин Павлович, который отвечал, что над показанным «гадательно» членом Славянского общества он учредил надзор до дальнейшего распоряжения. Комитет решил приступить к «определительному узнанию» относительно Ильинского и других упомянутых в ответе Константина Павловича лиц[691]. В. А. Бечаснов свидетельствовал: о членстве Ильинского в тайном обществе он слышал от других поляков-членов тайного общества – П. Ф. Выгодовского и Ф. А. Жебровского – еще в 1824 г. В показаниях от 8 марта И. И. Иванов утверждал, что «слыхал от Борисова, что граф Ильинский состоит в Славянском обществе», однако и Борисов «сомневался, кем же принят, не знаю»[692]. Выгодовский и Жебровский на устном допросе и в письменных показаниях отрицали свою осведомленность о вступлении в тайное общество Ильинского[693]. 14 марта Следственный комитет вновь решил «дознаться, действительно ли принадлежат к тайному обществу… граф Ильинский и помещик Скармировский»[694]. 27 марта на заседании Комитета были заслушаны несколько справок о ряде лиц, подозреваемых в принадлежности к тайным обществам. Среди них имелись справки об Ильинском. Констатировалось, что Киреев и Бечаснов назвали его членом Славянского общества, но только «по слухам»; эти свидетельства не были подтверждены другими членами этого общества (П. Борисов, Спиридов), а некоторые доказывают, что он не мог принадлежать к нему, жительствуя в польских губерниях. В итоге Комитет пришел к заключению о невиновности Ильинского, «очищенного… исследованием»[695].
Оценивая ситуацию, сложившуюся вокруг показаний об участии в Славянском обществе Ильинского, нужно обратить внимание на то, что контакты Ильинского с немногими членами Славянского общества, причем, по всей видимости, исключительно с поляками по национальности, их хронологическая привязка к ранней истории этого общества (1824 г.), – все это создавало возможности для отрицания членства Ильинского как со стороны руководства «славян», так и со стороны тех, кто контактировал с ним, но в условиях следствия не желал раскрывать содержание этих контактов. Окраинное положение, которое он занимал в организации, особые отношения руководства «славян» с отпрыском известного польского рода также способствовали складыванию благоприятной ситуации для снятия обвинения, выдвинутого против Ильинского. Вероятен последующий отход Ильинского от участия в конспиративной организации, задолго до ее присоединения к Южному обществу. Тем серьезнее нужно отнестись к прозвучавшим на следствии ясным и точным указаниям Бечаснова (вступившего в общество еще в 1823 г.; в силу этого его указание особенно важно) и откровенного на следствии Киреева, ссылавшегося на руководителя «славян» П. Борисова, – авторитетным свидетельствам, заставляющим подвергнуть сомнению отрицание своих контактов с Ильинским со стороны того же Борисова и польских участников Славянского общества (Жебровский, Выгодовский). Ведь указания Бечаснова и Киреева говорят о том, что информация о принадлежности Ильинского к тайной организации распространялась среди членов последней и позднее, ее источником были руководители Славянского общества. Уверенные показания этих членов общества заставляют предположить, что следствие поспешило со своим итоговым вердиктом в отношении Ильинского.
Любопытный «конфликт показаний» в русле рассматриваемой проблемы проявился на следственном процессе в случае офицеров Тамбовского пехотного полка. И. К. Ракуза, разжалованный из офицеров рядовой Черниговского полка, на допросах в военно-судной комиссии в Белой Церкви свидетельствовал о принадлежности к тайному обществу пятерых офицеров Тамбовского полка (Рихарда 1-го и Рихарда 2-го, Розена, Тшилинского, Унгерн-Штернберга). Вследствие его показаний офицеры были арестованы[696], а от некоторых членов Южного и Славянского обществ запрошены «справки». Бестужев-Рюмин отозвался полной неизвестностью об участии названных лиц в тайном обществе, «главные» члены Славянского общества также не знали их в качестве членов. Сами арестованные офицеры Тамбовского полка полностью отрицали свою принадлежность к тайному обществу. В результате на заседании 28 марта, после рассмотрения полученных ответов, Комитет положил считать их «очищенными… показаниями главных участников Южного и Славянского обществ»; было решено не считать их причастными к тайному обществу, о чем 8 апреля уведомили главнокомандующего 1-й армией Ф. В. Остен-Сакена[697]. Однако вскоре после этого в показаниях члена Славянского общества А. Ф. Фролова неожиданно появились данные о том, что после подавления восстания Черниговского полка, в момент начала арестов, еще один офицер Тамбовского полка, прапорщик Александр Рихард 4-й выразил товарищу Фролова по Славянскому обществу, юнкеру Богославскому, свое удовлетворение тем обстоятельством, что офицер Черниговского полка А. Д. Кузьмин застрелился, поскольку он пригласил «их, человек шесть» (речь идет об офицерах Тамбовского полка. – П. И.), в тайное общество. Эти данные вошли в «Алфавит» Боровкова[698].
Говоря о шести офицерах, Рихард, очевидно, имел в виду себя и своих товарищей по полку. Следует обратить внимание на точное совпадение данных двух свидетельств (Ракузы и Фролова): согласно показаниям Ракузы, офицеров, состоявших в тайном союзе, как раз было пятеро. О полученных показаниях Фролова уведомили Остен-Сакена, вследствие чего Рихард 4-й и Богославский были арестованы и допрошены в военно-судной комиссии при главной квартире 1-й армии в Могилеве. Рихард отверг показание Фролова, говоря, что он отзывался лишь о «низких» нравственных качествах покойного Кузьмина. Показание Фролова отверг и Богославский, который свидетельствовал, что Рихард выражал радость в связи со смертью Кузьмина потому, что он мог подвергнуть такой же участи других офицеров, в силу особенностей своей личности. На очной ставке Рихард согласился с вариантом Богославского, ссылаясь на склонность Кузьмина к обидам и возникавшую в этой связи, в случае его привлечения к допросам, опасность ложных показаний с его стороны, – которые Рихард квалифицировал как «оклеветание» невинных. Спрошенный в Петербурге повторно Фролов, однако, полностью утвердил свои показания без всякой отмены, настаивая на том, что речь шла именно об участии в тайном обществе. На сообщение об этом Остен-Сакен отвечал, что невинность офицеров Тамбовского полка уже доказана, они освобождены и обращены вновь на службу[699].
Таким образом, следствием в 1-й армии была всецело принята версия А. Рихарда 4-го и Богославского; показания Ракузы, получившего сведения о тайном обществе и заговоре «из первых рук», от офицеров Черниговского полка – в первую очередь, разумеется, от самого Кузьмина, – были сочтены опровергнутыми оправдательными показаниями самих офицеров. Свидетельство же Фролова также было формально опровергнуто показаниями свидетелей, на которых он ссылался (Богославским и А. Рихардом). Но в предложенных ими интерпретациях собственных слов заставляют усомниться: во-первых, явное противоречие между показаниями обоих, которое затем пришлось снимать на очной ставке; во-вторых, уверенное свидетельство Фролова, от которого он не отказался после предъявленных ему оправдательных показаний Богославского и Рихарда. Наконец, в-третьих, в пользу обоснованности показаний Ракузы и Фролова также свидетельствует полное совпадение содержащейся в них информации о принятии в общество группы офицеров.
Свидетельство Фролова нужно признать весьма достоверным. Особо отметим доверительный и откровенный характер контактов Фролова и Богославского. Как следует из показаний Фролова, в ноябре 1825 г. Богославский был прикомандирован к команде учебного батальона, в которой служил Фролов. Тогда же Богославский поделился с Фроловым сведениями о том, что Кузьмин предложил ему вступить в тайное общество, целью которого представил военный поход для захвата столицы и «издания законов». В январе 1826 г. Фролов и Богославский обсуждали начавшиеся многочисленные аресты офицеров 1-й армии, в основном членов Славянского общества, к которому оба принадлежали[700]. Таким образом, конспиративные контакты Фролова и Богославского отмечены продолжительностью, постоянностью, доверительным характером, в силу чего показания Фролова, отсылающие к сообщению Богославского, приобретают особенную авторитетность. Осуществленное Кузьминым принятие Богославского в тайное общество дополнительно убеждает в достоверном характере показаний Фролова. Сама связь Богославского с А. Рихардом могла опираться на посредничество Кузьмина: ведь Рихард, как следовало из его слов, вместе с другими офицерами Тамбовского полка был приглашен в тайное общество именно Кузьминым.
Арестованные не позднее начала марта 1826 г., Богославский и Рихард имели перед этим достаточно времени для выработки общей линии защиты (что, однако, не уберегло их от противоречий в показаниях). Развернувшееся при штабе 1-й армии расследование к моменту ареста обоих офицеров обнаружило важнейшие пункты обвинения, главным из которых была принадлежность к тайному обществу. Юнкер Богославский, племянник начальника артиллерии 3-го пехотного корпуса, с одной стороны, был безусловно осведомлен о характере начатого расследования, с другой стороны, – имел покровителей в руководстве армии, которые могли оказать влияние на благоприятный исход расследования его причастности к тайному обществу и «обеспечить» полное доверие к его показаниям. Контакты с несколькими членами тайного общества, в свою очередь, могли способствовать значительному отягчению «вины» Богославского. Все это говорит в пользу того, что истинная степень причастности к тайному обществу ряда офицеров Тамбовского полка так и осталась непроясненной на следствии: никто из арестованных на юге не был заинтересован в открытии обстоятельств, из которых вытекало, что к «злоумышленникам» принадлежала еще целая группа офицеров, так как их собственная «вина» при этом значительно увеличивалась. Не исключено, что члены Славянского общества на петербургском следствии – те, кто знал о привлечении офицеров-тамбовцев, нашли излишним открытие новых имен, вовлеченных в деятельность общества накануне событий декабря 1825 г., которые легко могли избежать ответственности.
Показания Ракузы и Богославского находят подтверждение в других источниках, в частности – в известных «Записках» И. И. Горбачевского. В них сообщается о записке офицера Саратовского пехотного полка, члена Славянского общества И. Ф. Шимкова, которая была доставлена в дни выступления Черниговского полка М. М. Спиридову в ответ на его письмо-приглашение принять участие в выступлении. Записка Шимкова датируется приблизительно 4–5 января 1826 г. В ней, между прочим, говорилось: «…я ездил в Тамбовский полк и принял там пять ротных командиров, которые поклялись при первом случае соединиться с нашим полком и готовы содействовать нам со своими подчиненными»[701]. Это свидетельство подкрепляет прозвучавшую на следствии, но неподтвержденную информацию о принятии офицеров-тамбовцев.
Следует отметить, что Саратовский полк, в котором служил Шимков, находился в ближайшем соседстве с Тамбовским и составлял вместе с ним 2-ю бригаду 8-й пехотной дивизии; контакты между офицерами полков вполне закономерны[702]. Как видим, вступление в конспиративную организацию офицеров Тамбовского полка не осталось тайной для руководства Славянского общества, вопреки линии на отрицание этой информации, проведенной в следственных показаниях.
Утверждая в ходе процесса полную неосведомленность об этих офицерах, П. Борисов, Горбачевский, а возможно, Шимков и другие «славяне», скрыли часть своих конспиративных контактов, – особенно тех, что сложились в последнее время существования тайного общества и были, несомненно, тесно связаны с задачами непосредственной подготовки военного выступления. В отношении разноречия, кто именно принял офицеров Тамбовского полка – Кузьмин или Шимков, следует заметить, что одно не может исключать другого: процедура приема в Славянское общество подразумевала возможность постепенного открытия существования и программы тайной организации не одним человеком: так, сам Шимков был принят двумя лицами: Громнитским и Тютчевым, а его однополчанин В. И. Шеколла – Н. О. Мозгалевским и М. М. Спиридовым[703]. Тем больше аргументов в пользу истинности показаний Фролова и свидетельства записок Горбачевского.
В числе оправданных на следствии лиц, относительно которых были получены показания о принадлежности их к тайному обществу, находился Сергей Юрьевич Нелединский (Нелединский-Мелецкий), служивший некоторое время адъютантом великого князя Константина Павловича, единственный сын поэта Ю. А. Нелединского-Мелецкого, близкого к высшим государственным лицам и особенно к императорской семье (входил в окружение императрицы Марии Федоровны). Имя Нелединского было названо на следствии И. Д. Якушкиным при расследовании обстоятельств собраний участников тайного общества, которые состоялись в Москве на квартире М. Ф. Митькова 19 или 20 декабря (после получения известий о событиях 14 декабря 1825 г.).
20 февраля 1826 г., отвечая на вопрос Комитета о встрече на квартире Митькова с П. А. Мухановым, Якушкин впервые показал о весьма важном для следствия разговоре, в котором обсуждалось предложение Муханова отправиться в Петербург для покушения на жизнь императора. 22 февраля Якушкин дополнительно показал, что сам он при этом разговоре не присутствовал, «а был в другой комнате с Нелединским, который также принадлежал к обществу»[704]. Якушкин не знал точно, принадлежал ли к обществу Муханов, но в отношении Нелединского он свидетельствовал о его членстве безоговорочно.
23 февраля Комитет запросил у Якушкина данные о Нелединском, о времени и обстоятельствах его принятия. 24 февраля Якушкин ответил, что бывшего адъютанта Константина Павловича «Нелединского… видел один только раз у Митькова». Якушкин настаивал, что не знал, в чем состоял разговор Митькова с Мухановым, потому что находился вместе с Нелединским. Вместе с тем он еще раз подтвердил, что Нелединский находился в доме Митькова вместе с другими членами тайного общества – С. М. Семеновым, М. А. Фонвизиным, П. А. Мухановым и им самим. Якушкин предположил, что Муханов сделал свое предложение на другой день, когда он снова посетил Митькова, но и при этом разговоре автор показания не присутствовал. Также Якушкин не мог вспомнить, «кто подавал какое-нибудь мнение или соглашался на предложение Муханова…», вместе с тем утверждая, что предложение Муханова могло быть принято только за слова неосторожного человека[705].
Дополнительные показания Якушкина, который впервые назвал Нелединского в качестве участника собрания в доме Митькова, обратили на себя внимание Комитета. На заседании 25 февраля, где рассматривались показания о собрании у Митькова, констатировалось, что Якушкин назвал нового члена Союза благоденствия Нелединского. Комитет положил спросить о присутствии Нелединского на этом собрании у Митькова и Муханова, выяснить принадлежность Нелединского к последним тайным обществам, возникшим после распада Союза благоденствия[706]. Опрос «главных» членов тайных обществ после 1821 г. не дал положительного результата: членом Нелединского не знали[707].
Показания Якушкина стали исходным пунктом для расследования данного сюжета; следствие провело серию допросов участников разговоров в доме Митькова. Спрошенный 2 марта 1826 г. Митьков, отвечая на вопрос, кто был свидетелем предложения Муханова, сообщал: «Когда Якушкин с Мухановым приезжали ко мне, у меня был посторонний человек, не принадлежащий к обществу, – Нелединской-Мелецкой; почему Муханову говорить о сем слухе и делать предложения нельзя было (говорили о происшествии 14-го декабря, рассказывая о сем кто что слышал), а Муханов выходил в другую комнату говорить о сем с членами общества особенно с каждым». Митьков назвал из присутствовавших на этом собрании еще М. М. Нарышкина[708]. Особенно важными являлись показания Муханова: «Прибыв к Митькову, нашли мы у него Семенова и еще двух (из коих один был Фонвизин, что я узнал после). После меня приехал Нарышкин. Не зная их, мы вошли в смежную комнату, и я рассказывал им о происшествии 14 д[екабря] то же, что и Орлову; они сообщили мне тоже, что знали, почти сходное». В ходе разговора обсуждалась возможность спасения арестованных и было признано, что спасти их может только смерть императора, однако вызова отправиться в Петербург не было. Этот разговор, как видно из показаний Муханова, происходил между ним, Якушкиным, Митьковым и Семеновым, а затем в соседней комнате, с участием Нарышкина. Муханов показал о дальнейшем: «После сего я взошел в ту комнату, где оставался Фонвизин с другим – не бывшим свидетелем разговора». При них «говорили о несчастном состоянии жены Рылеева и матери Бестужев[а]… о подробностях отречения великого князя, читанных в соборе, о новости и неожиданности оного…» Вскоре Муханов уехал. В своих показаниях он специально подчеркивал: Фонвизин «оставался в комнате с другим незнакомым – и я с Нарышкиным вошел к ним, а не он к нам, и он от меня ничего не слыхал, может быть, ему сообщили… по моем отъезде»[709]. В показаниях Муханова Нелединский, несомненно, фигурирует как «другой незнакомый».
[676] ГАРФ. Ф. 48. Оп. 1. Д. 129 (Киселевича, Ярошевича, Понятовского, Ильинского, Скальмировского, Магавли). Л. 7-17 об.
[677] ГАРФ. Ф. 48. Оп. 1. Д. 129. Л. 2–7. Комитет намеревался дать запрос также И. И. Горбачевскому, но его показания в деле отсутствуют.
[678] ВД. Т. XIII. С. 365.
[679] ВД. Т. XIII. С. 139–140.
[680] Там же. С. 141.
[681] ВД. Т. XVI. С. 344.
[682] ВД. Т. V. С. 139.
[683] Там же. С. 83, 90, 94–95.
[684] ВД. Т. XIII. С. 320, 443.
[685] Там же. С. 297, 306.
[686] ВД. Т. XVI. С. 144–145. Справки: ГАРФ. Ф. 48. Оп. 1. Д. 129. Л. 19–20.
[687] ВД. Т. V. С. 55; Т. XIII. С. 307–308.
[688] Там же. С. 310–311; ВД. Т. XVI. С. 192. Очная ставка Иванова с А. Борисовым не отражена в тексте журнала Комитета.
[689] Алфавит. С. 263, 345. Формулировки биографического справочника (1988 г.) о Киселевиче и Ярошевиче: «По показанию… П. Ф. Громнитского, член тайного общества, что в ходе следствия не подтвердилось» (Декабристы. С. 210) – нужно признать неудачными. Показания Громнитского были подтверждены Лисовским, Тютчевым и Борисовым, а отвергнуты только одним Ивановым, который стремился избежать серьезных обвинений. Таким образом, в действительности следствие не опровергло показания Громнитского; факт членства Киселевича и Ярошевича остался до конца не выясненным.
[690] Горбачевский И. И. Записки. Письма. С. 45. В свете всего сказанного комментарий к этому упоминанию мемуариста представляется далеким от необходимой точности: «…принадлежность их (Киселевича и Ярошевича. – П. И) к тайному обществу осталась недоказанной. Единственный из славян, кто назвал Киселевича и Ярошевича своими товарищами по организации, был Громницкий. При этом, как выясняется из материалов следствия, он, видимо, опирался в своем утверждении на совет Иванова искать у… офицеров Троицкого полка содействия в организации восстания» (Там же. С. 314). Это типичный пример зависимости исследователей от текста «Алфавита»: комментаторы, следуя за Боровковым, ошиблись, считая показания Громнитского единственным свидетельством о членстве Киселевича и Ярошевича; не учли они и измненений в позиции самого Иванова.
[691] ВД. Т. XVI. С. 93, 96, 109, 114, 127, 269, 350; ВД. Т. XIII. С. 167, 172. Отношение Константина Павловича: ГАРФ. Ф. 48. Оп. 1. Д. 129. Л. 22.
[692] ВД. Т. XIII. С. 296.
[693] Там же. С. 389; ВД. Т. XVI. С. 123.
[694] Там же. С. 127.
[695] Там же. С. 145.
[696] Об этом сообщается в донесении Ф. В. Остен-Сакена великому князю Константину Павловичу от 7 марта 1826 г. См.: Документы о бунте Черниговского полка// Русский архив. 1902. Кн. 2. С. 295. Кроме того, данные об аресте офицеров содержит комплекс бумаг генерала И. Г. Гогеля, в том числе донесения специальных полицейских агентов. Из них следует, что 16 или 17 марта 1826 г. «взяты… 4 человека офицеры Тамбовского пехотного полка, из коих три были ротными командирами, кои и повезены… в Главную квартиру 1 армии» (Декабристы. Неизданные материалы и статьи. М., 1925. С. 27).
[697] ВД. Т. XVI. С. 147, 283. Поданным комментатора тома, справки об этих офицерах в делах следственного фонда не сохранились (Там же. С. 356).
[698] Алфавит. С. 310.
[699] Там же.
[700] Показания А. Ф. Фролова (ВД. Т. XIII. С. 334).
[701] Горбачевский И. И. Записки. Письма. С. 50.
[702] См.: ВД. Т. VI. Карта расположения полков [3-го пехотного корпуса].
[703] Пушкина В. А., Ильин П. В. Персональный состав декабристских тайных обществ. С. 65–66.
[704] ВД. Т. III. С. 149 (показания Якушкина в деле П. А. Муханова).
[705] Там же. С. 151, 153.
[706] ВД. Т. XVI. С. 118.
[707] Материалы опроса в фонде следствия и суда не обнаружены.
[708] ВД. Т. XVI. С. 153–154.
[709] Там же. С. 158–159.