Реконструируя круг либеральных «знакомых» Лорера на основе известных по материалам следствия участников тайных обществ, связанных с Оболенским, к нему можно уверенно отнести товарища по полку и друга мемуариста М. М. Нарышкина, упомянутого к тому же Лорером в приведенном фрагменте (Нарышкин, без сомнения, был среди трех «дорогих» ему лиц, о принадлежности которых к тайному обществу он спрашивал у Оболенского), сослуживца Лорера и Нарышкина, офицера Московского полка А. Ф. Моллера, который в том же 1824 г. перешел из Московского в Финляндский полк, связанного с Оболенским Ф. В. Вольского (в январе 1824 г. перешел в Московский полк), а также принятого Нарышкиным в Северное общество М. А. Назимова, принятых Назимовым офицеров Измайловского полка М. Д. Лаппу и А. А. Фока; можно назвать еще хорошо знакомых с Оболенским и Вольским А. В. Поджио и Д. П. Зыкова; к перечисленным добавим тесно связанных с Оболенским И. Пущина, A. M. и Н. М. Муравьевых[607].
Это, скорее всего, далеко не полный состав дружеского кружка, основной элемент которого составляли, как пишет мемуарист, офицеры Московского и других гвардейских полков. Полный перечень его участников до сих пор неизвестен[608]. Примечательным в этой связи представляется следующий факт: еще один офицер Московского полка, перешедший в полки 2-й армии в 1824 г., П. М. Леман, в скором времени оказывается принятым в Южное общество Пестелем, при участии своего бывшего однополчанина Лорера[609]. Неслучайность ситуации очевидна; по-видимому, Леман тоже находился среди однополчан-«либералистов», которые составляли окружение членов тайного общества в полку, иначе нельзя объяснить «легкость» его вступления в ряды конспираторов.
Представляется правомерным полагать, что в числе участников декабристского общества в Московском полку находился и Воейков. Он вполне мог быть среди тех «многих знакомых» Лорера, поздравлявших его с вступлением в тайное общество: пребывание Воейкова в Петербурге на момент вступления Лорера документировано показаниями последнего. Более того, из показаний Лорера явствует, что Воейков принимал самое ближайшее участие в приеме Лорера. Если относить вступление в тайный союз Воейкова к этому же времени (весна 1824 г.), то логично предположить, что он был принят либо своим старым товарищем Нарышкиным, либо Оболенским.
Каким образом в исследуемый набор реальных связей оказывается включенным Оболенский? Дело в том, что и Нарышкин, и Оболенский были приняты в тайное общество Бурцовым; из этого следует, что изначально их конспиративные контакты в немалой степени были общими. Зарождение их дружеских связей, по-видимому, тоже связано с учебным заведением для колонновожатых: как выясняется, перед поступлением в 1814 г. в гвардейскую артиллерию Оболенский прослушал курс точных наук в Математическом обществе, руководимом генералом Н. Н. Муравьевым, а затем в самом Училище[610]. Таким образом, весьма правдоподобно, что прием Оболенского в Союз спасения произошел благодаря включению молодого офицера в тот же круг (Муравьевы-Бурцов), который год спустя привел в декабристскую конспирацию Нарышкина. Нарышкин и Оболенский действовали совместно на этапе Союза благоденствия; оба офицера находились в одной управе, возглавляемой Бурцовым в 1818–1819 гг.[611]; оба стали инициаторами и руководителями отдельного конспиративного кружка, общества Измайловского полка[612]. Круг знакомств Нарышкина одновременно являлся и кругом связей Оболенского: те, кто знал в качестве члена тайного общества Нарышкина, знали и Оболенского.
Очевидно, Нарышкин участвовал в принятии новых членов; он не прерывал своих контактов с вновь введенными членами и позднее: известно, что Нарышкин посетил Лорера уже после его перехода во 2-ю армию, осенью 1825 г.[613] Учитывая факт участия Воейкова в принятии Лорера (если показания последнего верны), исследователь вправе заключить, что Нарышкин не мог не знать об участии в тайном обществе Воейкова, о чем умолчал на следствии. То, что Воейков был непосредственно связан по тайному обществу с Нарышкиным, подтверждают показания Оболенского. Более того: по-видимому, Нарышкин, если сам не принял Воейкова, то немало способствовал его вовлечению в Северное общество.
Итак, показания Лорера и Оболенского и высказанные наблюдения, опирающиеся на конкретные свидетельства, дают в целом основание утверждать, что Воейков сохранил свои связи с соучеником по Училищу колонновожатых Нарышкиным в 1821–1824 гг., входил в ближайшее окружение как Нарышкина, так и Оболенского. Это окружение было тесным образом связано с Северным обществом, из него непосредственно набирались новые члены (как, например, Лорер, Моллер и др.), причем особую активность в данном направлении проявляли Оболенский и Нарышкин. Все это ставит по сомнение и полное отрицание Нарышкиным членства Воейкова в тайном обществе, и отрицание Оболенским своего личного знакомства с Воейковым. Следует признать, что в действительности дело обстояло противоположным образом: судя по показаниям Лорера, Воейков оказывается в это время настолько втянутым в конспиративную активность, что участвует в приеме нового члена.
К этому нужно добавить, что сохранившиеся письма Воейкова к Н. Н. Муравьеву свидетельствуют о продолжении дружеских контактов не только с Нарышкиным, но с другим соучеником по Училищу колонновожатых – П. А. Мухановым, приехавшим в мае 1825 г. в Кавказский корпус устраиваться на должность адъютанта Ермолова – должность, которую занимал и Воейков. В содействии последнего этой попытке Муханова переменить место службы трудно усомниться[614]. Нельзя не отметить, что Муханов приехал на Кавказ, состоя членом Южного общества; к этому времени он находился в тайных обществах более 6 лет[615]. Контакт Воейкова с давним участником конспирации и старым товарищем многозначителен: не исключено, что Воейков мог получить какие-то сведения и о Южном обществе.
Итак, связи Воейкова с членами тайных обществ, фиксируемые сохранившимися материалами переписки и следственными показаниями (А. Н., Н. Н. и Н. М. Муравьевы, Нарышкин, Оболенский, Лорер, Муханов, Якубович), позволяют говорить не только о тесной дружбе с участниками декабристской конспирации, но и о формальном членстве в тайном обществе этого «незамеченного» следствием декабриста. Включенность Воейкова в круг декабристских связей не вызывает сомнений. Учитывая эпизодичность его появлений в Петербурге, следует предположить, что в том случае, если он состоял в Союзе благоденствия, он несомненно вступил в него в свой приезд в Москву в 1818 г., а затем конспиративные контакты укреплялись во время приездов в Петербург, когда Воейков встречался с Нарышкиным. В 1824 г. Воейков продолжал находиться в орбите тайного общества, будучи связанным с активными участниками Северного обществ Нарышкиным и Оболенским; он участвовал в приеме новых членов (Лорер)[616].
Однако в ходе расследования привлечение к процессу Воейкова связывалось с вопросом о предполагаемом Кавказском обществе. Это отразилось в итоговой справке о Воейкове. Особенно наглядно данная ситуация предстает в другом документе, возникшем после завершения основного следствия. 29 октября 1826 г. дежурный генерал Главного штаба А. Н. Потапов спрашивал у В. Ф. Адлерберга: «По какому именно подозрению о принадлежности к тайному злоумышленному обществу взят был, но по исследованию оказался к тому не причастным, адъютант г. генерала от инфантерии Ермолова лейб-гвардии Измайловского полка Воейков?» Вопрос был, как видим, вызван необходимостью выяснить степень причастности Воейкова к делу. В ответе значилось: «…был взят по подозрению о принадлежности к тайному обществу в Кавказском корпусе, о существовании коего сделано было показание бывшим генерал-майором князем Волконским, со слов бывшего капитана Якубовича… По исследованию оказалось, что в Кавказском корпусе тайное общество не существовало… а спрошенные о Воейкове члены Северного и Южного обществ отозвались, что он ни к первому, ни к последнему их Союзу благоденствия не принадлежал» [617].
Сохранился уникальный документ, который содержит описание и оценки расследования, принадлежащие только что освобожденному бывшему подозреваемому. В письме к Н. Н. Муравьеву от 11 апреля 1826 г., отправленному, согласно данным публикатора, частным образом, Воейков сообщал: среди арестованных нашлись «злодеи, которые хотели замарать имена гнусною клеветою. Самые неприятные слухи о корпусе нашем носились по городу. Присяга не получалась весьма долгое время. Сверх сего, знакомство мое с Якубовичем, пребывание мое в столь смутное время в Петербурге, все сие не могло не навлечь на меня справедливого подозрения…». После допроса у Левашева в Зимнем дворце Воейков узнал: «Главное обвинение мое состояло в том, что будто в Грузии существует также общество злоумышленников и что я должен быть одним из членов оного, сие донесение сделано было генерал-майором Сергеем Волконским… Невзирая на все слухи весьма дурные о нашем корпусе, я так был уверен, что они несправедливы, что ручался головою своею, что у нас нет общества… После сих допросов я был представлен к государю и точно так же ручался за корпус головою и решительно утверждал, что у нас нет общества. Государь со мною говорил милостиво и довольно долго, после чего я был опять отвезен в Главный штаб и содержан до тех пор, пока не собраны были доказательства в моей невинности»[618].
Версия причин ареста и «главного обвинения», которой придерживается Воейков в письме, во многих элементах совпадает с итоговыми формулами следствия. Она целиком ограничивается неподтвержденным подозрением о Кавказском обществе; о других обвинениях, предъявленных автору, в письме умалчивается, как и о показаниях, которые подтверждали участие Воейкова в тайном обществе. Едва ли это случайно. Упоминание об акте освобождения сопровождается информацией о благородном и откровенном поведении автора письма на допросах, о случайности упавших на него подозрений. Несомненно, Воейков был заинтересован в сокрытии имевшихся против него серьезных обвинительных свидетельств, в концентрации внимания адресата на официально считавшемся «ложным» подозрении о Кавказском обществе, по которому автор письма был оправдан. Все это, в совокупности с дистанцированием от «общества злоумышленников», создает впечатление о полной невиновности освобожденного. Конкретные показания о принадлежности Воейкова к тайному обществу оказались скрытыми. Эти же показания остались невостребованными и следствием.
Штабс-капитан л.-гв. Измайловского полка Илья Федорович Львов был арестован по распоряжению, отданному командующим Гвардейским корпусом Воиновым 24 января 1826 г. Основанием для ареста стали показания Оболенского, который поместил в представленный им 21 января обширный список членов тайного общества фамилию Львова и в пояснение сообщил: «Львов и Кожевников приняты за несколько дней до 14-го декабря и, не командуя ротами, должны были действовать лично». Речь, таким образом, шла ни много ни мало об участии в военном мятеже. Кроме того, один из руководителей тайного общества в Петербурге и заговора 14 декабря открыл в своих показаниях, что о существовании тайного общества и его цели Львову сообщили сначала Н. П. Кожевников (тоже офицер Измайловского полка), а затем Я. И. Ростовцев[619].
И. Ф. Львов был сыном Федора Петровича Львова – человека, достаточно близкого к императорской фамилии, действительного статского советника, помощника статс-секретаря Государственного Совета по департаменту военных дел, известного музыканта, ставшего в 1826 г. директором Придворной певческой капеллы. Семейство Львовых было очень хорошо известно новому императору, оно пользовалось влиянием в придворных кругах[620].
В ходе следствия быстро выяснилось неучастие Львова в действиях заговорщиков в Измайловском полку и в самом выступлении на Сенатской площади. В сводке данных о поступках арестованных офицеров в день восстания, собранных в Измайловском полку, о Львове сообщалось: во время присяги находился во фронте (своего полка. – П. И.), в сопротивлении присяге, организованной группой заговорщиков, не участвовал. Вместе с тем, по собранным данным, Львов оказался человеком, тесно связанным с участниками заговора из числа Измайловских офицеров, – прежде всего с наиболее активным из них, Кожевниковым, который являлся к тому же его дальним родственником. 14 декабря ротный командир измайловцев И. И. Богданович, участник заговора, позвал Львова и «просил по родству унять Кожевникова, который (по словам его) бог знает, что делает с его стрелками». Львов отправился к Кожевникову, уговаривал его от имени Богдановича, упрашивал «не губить себя и отца своего…». Кроме того, стало известно, что 14 декабря офицер Конной гвардии (вероятно, Одоевский), встретив Львова, спрашивал у него как у своего товарища по заговору: «Что же не идет сюда ваш полк?»[621]
Львов был допрошен на заседании 26 января 1826 г., через два дня после ареста. Он категорически отрицал не только свое формальное участие в тайном обществе, но и какую-либо степень осведомленности о нем. Комитет, учитывая прямое свидетельство одного из лидеров заговора о его членстве, решил «спросить главнейших членов общества и дать в разноречии очную ставку», а также отобрать у Львова письменные ответы[622]. В ответах на допросные пункты Львов снова отрицал свое участие в тайном обществе и заговоре 14 декабря. Эти ответы были зачитаны на заседании 28 января. О Львове, как «несознающемся», решили «собрать еще более справок», а затем дать очную ставку с обвинителями. Помета на показаниях Львова, сделанная Адлербергом, гласила: «Спросить о нем… Трубецкого, Рылеева, Никиту Муравьева, Алекс[андра] Бестужева… Пущина, Одоевского, Кожевникова (Изм[айловского] полка), Андреева, Малютина»[623]. Ответы собирались в течение 31 января – 1 февраля. 2 февраля на заседании Комитета были заслушаны отзывы о Львове, отобранные у Пущина, Одоевского, Рылеева, Трубецкого. Кроме них, в распоряжении следствия были уверенные показания Оболенского, который по-прежнему утверждал, что Львов принят в члены Кожевниковым и Ростовцевым. Комитет положил спросить о Львове и последнего[624]. На заседании 4 февраля, согласно записи в журнале Комитета, были повторно заслушаны показания, сделанные Трубецким, Рылеевым, А. Бестужевым и Одоевским в ответ на особый запрос о Львове (все они не могли сказать ничего определенного о формальном приеме Львова в тайное общество, сообщая, что слышали об его участии от Оболенского). Комитет решил, что «хотя обвинение не сильно, однако для большего удостоверения, что он не ложно отрицается, уличить его очными ставками с князем Оболенским и Кожевниковым и, если его императорское величество дозволит, с поручиком Ростовцевым, бывшим адъютантом генерал-адъютанта Бистрома»[625]. Это решение так и не было реализовано: очные ставки с Оболенским, Ростовцевым и Кожевниковым не проводились.
В связи с имеющимися уличающими показаниями Львов был повторно допрошен: следствие пыталось выяснить меру его участия в тайном обществе. Львов продолжал категорически отрицать свою принадлежность к тайному обществу. Он отверг и главное уличающее показание Оболенского – о своем вступлении в тайное общество, знании планов заговорщиков и осведомленности о подготовке военного выступления в момент присяги новому императору. Ответ Львова был зачитан на заседании 20 февраля[626]. Тем временем показания Оболенского, сделанные со ссылкой на Кожевникова и Ростовцева, были проверены обращением к этим свидетелям, первый из которых также являлся подследственным. Показание Кожевникова, данное на следствии, отрицало информацию Оболенского, как и свидетельство, взятое у неарестованного Ростовцева. Оба отвергали осведомленность Львова о заговоре и, тем более, свою роль в приеме Львова в тайное общество. Ростовцев вообще не признал того факта, что в его присутствии Оболенский сообщил Львову о планах тайного общества на 14 декабря, о чем свидетельствовал Оболенский[627]. В результате после рассмотрения показаний Львова, Кожевникова и Ростовцева Комитет постановил представить императору об освобождении Львова с аттестатом. Реакция Николая I последовала незамедлительно: «Сейчас выпустить». Согласно помете чиновника Следственного комитета, распоряжение об этом было отдано уже на следующий день, 21 февраля, а 22 февраля на заседании Комитета решение об освобождении Львова с «аттестатом» было утверждено[628].
В справку «Алфавита» Боровкова о Львове включены данные об отрицании Кожевниковым и Ростовцевым его участия в тайном обществе, перечеркнувшие в глазах следователей обвиняющие показания, сделанные Оболенским. При этом некоторую часть показаний Оболенского Боровков все же был вынужден привести. Важным обстоятельством, способствовавшим освобождению Львова и признанию его невиновным, было свидетельство Кожевникова о том, что при сопротивлении присяге в Измайловском полку Львов не участвовал в агитации солдат и, более того, противоречил уговорам со стороны Кожевникова[629].
Между тем, уже после освобождения Львова следствие получило новые показания, свидетельствующие об его участии в тайном обществе. По-прежнему, уличающая информация исходила от Оболенского. В его дополнительных показаниях, данных в ответ на вопросные пункты от 14 марта, речь вновь шла о том, что Оболенский на квартире Ростовцева лично объявил Львову о планах заговорщиков и намерениях на 14 декабря. Замысел выступления, сообщенный Оболенским, заключался в намерении объявить солдатам о новой присяге как «обмане», собрать войска перед Сенатом, требовать объяснения причин, почему отказывается от престола Константин Павлович, объявить, что пока он жив, гвардия не вправе присягать другому кандидату, требовать собрания «представителей от губерний по примеру Соборов» для «назначения императора и формы правления», до созыва же этого собрания образовать Временное правление. Оболенский еще раз подтверждал, что он лично объявил этот план и намерения членам, связанным с ним по линии заговора напрямую: Кожевникову, Ростовцеву и другим, в том числе Львову. Показания Оболенского были зачитаны на заседании 16 марта, но никакого влияния на дело Львова они уже не оказали[630].
Крайне важным документом для анализа хода следствия по делу Львова, сохранившимся среди бумаг Комитета, является отношение начальника Главного штаба Дибича к председателю Следственного комитета Татищеву от 19 февраля. В нем сообщалась воля императора: «Касательно же лейб-гвардии Измайловского полка поручика Львова Его величеству угодно знать, скоро ли мера прикосновенности его к делу приведена будет в ясность, и желает, чтобы сие было кончено без замедления»[631]. Причем слова о желании быстрого завершения расследования были приписаны отдельно рукой Дибича. Это характерный пример прямого вмешательства Николая I в ход следствия в отношении лица, принадлежащего к семейству, входившему в императорское окружение. Распоряжение императора, без сомнения, в немалой степени способствовало тому, что имевшиеся у следствия достаточные весомые уличающие показания, сделанные безусловно осведомленным руководителем заговора Оболенским, не были приняты во внимание, а оправдывающие Львова свидетельства его родственника Кожевникова и близкого друга Ростовцева (последний полностью отрицал и свое участие в заговоре) были признаны более авторитетными.
Следователей не смутили показания Оболенского об участии в тайном обществе Кожевникова и Ростовцева, о неоднократных конспиративных разговорах, которые вел с Львовым он и другие участники заговора, о растянутом во времени, постепенном посвящении Львова в планы и намерения заговорщиков. Показания Оболенского прямо свидетельствовали о состоявшемся принятии Львова в тайное общество, осуществленном двумя лицами при его собственном участии, о разговоре с Львовым, открывшим последнему конкретный план восстания, об осведомленности офицера в конкретных мерах, принятых в ходе подготовки мятежа.
Позиция Львова, проявленная на допросах и в письменных показаниях, была неколебимой на протяжении всего расследования. Он полностью отрицал любую формальную связь с тайным обществом и заговором, переводя свидетельства о контактах с членами общества в плоскость служебных и дружеских отношений. Следует признать, что такая позиция в ситуации, когда два свидетеля отрицали главные уличающие показания, являлась единственно пригодной для официального оправдания.
Весьма характерно, что многие обстоятельства дела Львова и, в первую очередь, содержание полученных на следствии уличающих показаний были опущены в воспоминаниях его брата А. Ф. Львова. Согласно им, только спустя месяц после ареста состоялся допрос И. Львова на заседании Комитета, на котором ему было объявлено окончательное решение следствия: он найден невиновным; ему тут же выдали аттестат. По версии мемуариста, вобравшей в себя, очевидно, семейное предание (в основу которого легли, по-видимому, рассказы сумевшего оправдаться брата), Львов «был оговорен злоумышленниками, которые старались увеличивать число преступников, полагая, что чрез то будет облегчена участь их самих». Любопытно, однако, что автор свидетельства, далекого от воспроизведения многих реальных обстоятельств дела, особо отмечает: «по возвращении домой Илья не верил своему счастью, не верил, что он дома»[632]. Все значение этого наблюдения раскрывается, если принять во внимание серьезность обвинительных показаний, имевшихся против Львова.
Весьма близким к заговорщикам человеком оказался младший брат И. Ф. Львова, подпоручик Измайловского полка Василий Федорович Львов. Согласно письму наиболее активного заговорщика среди Измайловских офицеров Н. П. Кожевникова к бригадному командиру П. П. Мартынову, В. Львов вечером 14 декабря находился на его квартире, видел в его руках пистолеты и, «проникнув» намерение Кожевникова покончить жизнь самоубийством, просил его оставить это намерение[633]. Степень доверия, которую питал один из самых активных заговорщиков в Измайловском полку к младшему Львову, по-видимому, было весьма высокой, и Львов был о многом осведомлен.
Братья Львовы фигурируют в очень важном эпизоде, обстоятельства которого расследовались на процессе, но остались без каких-либо последствий. Приехавший в казармы Гвардейского экипажа вечером 13 декабря измайловец И. П. Гудим, полковой товарищ Львовых, сообщил группе офицеров-заговорщиков, что, отправляясь к присяге в Зимний дворец и находясь в доме Львовых, член Государственного Совета Н. С. Мордвинов выразил свое решительное намерение противиться присяге Николаю I, при этом обратился к братьям Львовым со словами: «Теперь вы должны действовать». Показание об этом первоначально было сделано В. А. Дивовым, а затем полностью подтверждено другими свидетелями рассказа Гудима: А. П. и П. П. Беляевыми, А. П. Арбузовым, М. А Бодиско. Согласно этим показаниям, Гудим услышал все это от самих братьев Львовых. Гудим был немедленно арестован (23 февраля), на допросе сначала отрицал предъявленное ему показание, но перед угрозой очных ставок с морскими офицерами «после долгого запирательства» признал справедливость показаний; вновь допрошенные морские офицеры также подтвердили свои показания[634].
24 февраля, почти сразу же после своего освобождения, И. Львову пришлось вновь предстать перед Комитетом, на этот раз вместе с братом Василием. Оба брата на допросе, несмотря на показания целой группы подследственных, категорически утверждали, что в дни междуцарствия не видели Н. С. Мордвинова в доме отца, ни от кого не слышали показанных слов и ничего Гудиму не говорили. На состоявшейся затем очной ставке с последним, проведенной для уличения Львовых с каждым из братьев порознь, они остались при своих показаниях. «По недостаточной улике» Комитет решил не считать показания Гудима доказательными, а Львовых освободить, обязав их не говорить о предмете допроса. Отрицание Львовых заставило Комитет остановить расследование этого эпизода, но в дальнейшем он получил подтверждение со стороны морских офицеров А. П. Арбузова и Б. А. Бодиско. Однако следствие больше не интересовалось данным сюжетом[635]. Несомненно, этот эпизод составил звено в секретном расследовании связей декабристского заговора с высшими государственными лицами. В делах А. П. и П. П. Беляевых, А. П. Арбузова, В. А. Дивова, а также в следственных делах Гудима и Львова отложилась некоторая часть материалов этого расследования[636].
Привлечение к следствию братьев Львовых в связи с показаниями офицеров Гвардейского экипажа получило в семье Львовых следующее объяснение: уличающие показания дал Гудим, который выдумал все обстоятельства эпизода. Мотивом «оговора» со стороны Гудима явилось будто бы стремление «придать себе более важности в обществе, в котором [он] был членом»[637]. Это утверждение не находит подтверждения в документах следствия: формальная принадлежность Гудима к тайному обществу на процессе не была установлена, первоначальные уличающие показания были даны не им, а участниками восстания – морскими офицерами, которые разговаривали лично с Гудимом в канун событий 14 декабря и являлись авторитетными свидетелями в данном вопросе. Неверное обоснование появления уличающих показаний, отразившееся в семейном предании, представляется весьма симптоматичным. Оно в особенности обращает на себя внимание потому, что, в сущности, сообщает о полной фабрикации уличающих показаний; но, как видим, это обоснование не выдерживает проверки фактами[638]. В действительности, Гудим не признался в своей принадлежности к числу членов тайного общества и участии в совещаниях заговорщиков, но несмотря на это подвергся административному наказанию.
Совершенно фантастическими выглядят мотивы «оговора» со стороны Гудима, приведенные в записках А. Ф. Львова: придание себе «веса» в заговоре грозило лишь более тяжким наказанием. Очевидно, действительные обстоятельства этого эпизода существенным образом отличаются от семейного предания, а значит, правомерно придать больше веса показаниям флотских офицеров и вынужденному признанию Гудима. Отсюда с необходимостью вытекает вывод о более серьезном участии братьев Львовых в декабристском заговоре, чем это явствует из материалов следствия и, тем более, из его итогового заключения. Как представляется, всплывший на следствии эпизод с Мордвиновым объясняет одну из причин сокрытия фактов, связанных с участием Львовых в заговоре: возможно, эти офицеры являлись одним из звеньев, которые связывали руководство декабристского заговора с государственными деятелями, высшими сановниками, заинтересованными в политических переменах.
В числе подозревавшихся в участии в заговоре декабря 1825 г. находились братья Владимир Николаевич и Николай Николаевич Креницыны, прапорщики Измайловского полка. Арестованный по подозрению в участии в заговоре подпоручик того же полка К. П. Миллер показал, что его однополчанин подпоручик А. А. Фок 15 декабря, на следующий день после событий, когда офицеры полка, сопротивлявшиеся присяге, были вызваны к полковому командиру для объяснений, сообщил Миллеру, что «призывали только пятерых, но что еще были в заговоре два Креницына», которые, по словам Фока, «приглашены были в общество подпоручиком Кожевниковым и обещали не присягать», однако в действиях заговорщиков не участвовали. Эти сведения были предъявлены на следствии Фоку в сопровождении вопросов: «Точно ли Креницыны были предварены о намерении [заговорщиков] и точно ли обещали не присягать… в чем состояли их действия, когда и кем были приняты?». В своем ответе от 1 февраля Фок показал, что ему неизвестно, были ли Креницыны предупреждены и обещали ли они не присягать, но утверждал, что узнал об участии их «не ранее, как вечером накануне… происшествия», причем застал их у Кожевникова, и поэтому считал, что последний и принял обоих братьев в заговор. «Я не полагаю, чтобы они и после принимали какое-либо участие, да и у самой присяги я их не заметил, впрочем, ручаться не могу. Миллеру же я не говорил, что они обещали не присягать, а говорил, что они тоже замешаны», – заключал Фок[639]. Главный свидетель, Н. П. Кожевников, был также спрошен о Креницыных. Он подтвердил, что Креницыны являлись участниками «рассуждений его с прочими о сопротивлении новой присяге», но, по его утверждению, ничего не знали о существовании тайного общества и его планах. Главные члены Северного общества отозвались незнанием на запрос о принадлежности Креницыных к тайному обществу и участии их в заговоре[640].
После этого расследование было прекращено. Следствие, очевидно, пришло к заключению, что показания Фока и особенно Кожевникова «очистили» братьев Креницыных от обвинения в принадлежности к тайному обществу. Показания Миллера были «оставлены без внимания», сами Креницыны не привлекались к допросам[641]. Следует отметить, что сам факт осведомленности о готовящемся выступлении, а он был подтвержден полученными показаниями главных свидетелей, очень часто рассматривался как достаточный для предъявления обвинения и соответствующего (главным образом, административного) наказания. В данном случае фактически состоялось оправдание причастных к заговору офицеров; важную роль в этом сыграли, как видится, показания «главных» членов, отрицавших формальное членство Креницыных в тайном союзе.
Причастность братьев Креницыных к заговору, несмотря на оправдание их следствием, все же не осталась незамеченной. В отличие от большинства лиц, признанных невиновными, Креницыны находились на подозрении и после 1825–1826 гг. Бывший дивизионный начальник Измайловского полка император Николай I хорошо помнил каждого офицера и, по всей видимости, во время следствия тщательно наблюдал за тем, кто из них и в какой мере окажется причастным к тайному обществу и событиям 14 декабря. Поэтому когда вскоре после 1825 г. к нему поступил донос-характеристика на некоторых офицеров-измайловцев со сведениями о причастности их к заговору 1825 г., он счел нужным отразить в особых пометах свое мнение, основанное на материалах следствия 1825–1826 гг. и собранных в полку данных о поведении офицеров-заговорщиков 14 декабря. Пометы Николая I – очень важное и крайне любопытное свидетельство тех представлений о причастности офицеров полка к заговору, которые оформились у императора после окончания следствия. Почти все офицеры из списка, представленного вместе с доносом, были так или иначе «оправданы» замечаниями Николая I, за исключением братьев Креницыных. Напротив фамилии «поручика Креницына 1-го» император написал: «Он почти наверное участвовал в заговоре 14-го числа», напротив фамилии «подпоручик Креницын 2-й» – «Истинный негодяй», демонстрируя свое личное отношение к офицеру, подозревавшемуся в принадлежности к заговору[642]. Оценивая свидетельство, можно сделать вывод: несмотря на оправдание во время следствия, эти офицеры оставались в глазах высшей власти «виновными»: император, по-видимому, считал их заговорщиками, избежавшими наказания. В данном случае налицо ясные доказательства того, что акт оправдания следствием не исключал убеждения власти в неправильности итогового решения следствия, ее уверенности в сокрытии имевших место в действительности фактов и обстоятельств.
[607] ВД. Т. I. С. 240, 258; Т. XVIII. С. 188, 210, 214, 227; Т. XIV. С. 408; Т. XV. С. 165, 192, 194.
[608] Отметим, что в период Союза благоденствия существовала отдельная управа в Московском полку, во главе с Нарышкиным. Видимо, некоторые из принятых им в Союз сослуживцев продолжили свое участие в конспиративной организации и после 1821 г. Некоторые офицеры, правда, к этому времени уже покинули службу и вышли из рядов тайного общества (например, Г. А. Римский-Корсаков – Декабристы. С. 156).
[609] Декабристы. С. 100; ВД. Т. XIX. С. 72–74.
[610] Осьмакова Н. Н. Евгений Петрович Оболенский // Русские писатели. Биографический словарь. Т. 4. М., 1999. С. 374.
[611] В нее входили также И. Пущин, Павел Колошин, А. Семенов. См. об этом: Нарышкин А. К. Декабрист М. М. Нарышкин в тайных обществах: 1810-1820-е гг. // 170 лет спустя… Декабристские чтения 1995 года: Статьи и материалы. М., 1999. С. 54. Ср.: ВД. Т. I. С. 252; Уваров С. Ф. Из дневника // Записки Отдела рукописей Государственной библиотеки им. Ленина. М., 1975. Вып. 36. С. 145.
[612] ВД. Т. I. С. 235, 251; Т. XIV. С. 410.
[613] ВД. Т. XIV. С. 407.
[614] См.: Задонский Н.А. Жизнь Муравьева. С. 166–167.
[615] ВД. Т. III. С. 142; Т. IX. С. 82.
[616] Кроме пребывания в Петербурге с октября 1825 г. с целью лечения, как показал сам Воейков, он два раза находился в отпусках (ГАРФ. Ф. 48. Оп. 1. Д. 187. Л. 5 об.). Материалы следствия (собственные показания Воейкова и Лорера) обнаруживают факт пребывания Воейкова в Петербурге в 1821 и 1824 гг. Из других источников (переписки Н. Н. Муравьева) (см.: Из эпистолярного наследства декабристов. Письма к Н. Н. Муравьеву-Карскому. М., 1975) известно, что Воейков посетил Москву в 1818 г., в период пребывания в Москве сводного гвардейского отряда и возникновения Союза благоденствия и Военного общества.
[617] ГАРФ. Ф. 48. Оп. 1. Д. 187. Л. 20, 21. Очевидно, Воейков после своего освобождения был переведен из Московского в другой гвардейский полк, Измайловский.
[618] Цит. по: Задонский НА. Жизнь Муравьева. С. 174–175.
[619] ВД. Т. I. С. 239, 245, 249; Т. II. С. 372; ГАРФ. Ф. 48. Оп. 1. Д. 196 (И. Ф. Львова).
[620] См.: Ваганова Е. Из хроники семейства Львовых // Русская старина. 1898. Т. 96. № 12. С. 54.
[621] ВД. Т. XV. С. 143–144.
[622] ВД. Т. XVI. С. 73, 251. Львов был прислан на этот допрос дворцовым комендантом П. Я. Башуцким и, следовательно, содержался под арестом на одной из гауптвахт Зимнего дворца. 9 февраля он был отправлен под арест к бригадному командиру Измайловского полка П. П. Мартынову (Декабристы. С. 108). Согласно воспоминаниям его брата А. Ф. Львова, Николай I, «зная лично И. Ф. Львова и не полагая возможным, чтобы он был причастен к заговору, сказал: „Что ему делать в крепости? Отпустите его в полк под надзор полкового адъютанта и с дозволением родным его видеть“» (Львов А. Ф. Записки // Русский архив. 1884. Кн. 2. № 4. С. 236). И. Львов содержался под арестом в казармах своего полка.
[623] ГАРФ. Ф. 48. Оп. 1. Д. 196. Л. 4–4 об.; ВД. Т. XVI. С. 331.
[624] ВД. Т. XVI. С. 83, 262. Показания о И. Львове: ГАРФ. Ф. 48. Оп. 1. Д. 196. Л. 7-12 об.
[625] ВД. Т. XVI. С. 86.
[626] Там же. С. ПО; ГАРФ. Ф. 48. Оп. 1. Д. 196. Л. 21–21 об.
[627] Там же. Л. 22.
[628] ВД. Т. XVI. С. ПО, 114, 275.
[629] Алфавит. С. 280.
[630] ВД. Т. I. С. 245, 249; Т. II. С. 372. В этой связи явно неточной видится обобщающая формулировка степени причастности к тайному обществу И. Львова, приведенная в биографическом справочнике «Декабристы» (С. 108): «По показаниям ряда декабристов знал о существовании тайного общества и намерениях не присягать Николаю I, что на следствии не подтвердилось». Показания Оболенского свидетельствовали о состоявшемся вступлении Львова в члены декабристского общества.
[631] ВД. Т. XVI. С. 273.
[632] Львов А. Ф. Записки. С. 236. Анализ распространенных представлений об «оговоре» невинных со стороны главных обвиняемых см. в главе 1. Почему только что освобожденный, полностью «невинный» офицер, если против него не было никаких улик, кроме беспочвенных «оговоров» со стороны арестованных, проявлял столь серьезную озабоченность, не был уверен в неизбежности своего освобождения? Ответ, как представляется, может быть дан, только если учесть серьезность конкретных уличающих показаний о принадлежности к тайному обществу и заговору, принадлежавших авторитетным свидетелям (ср. подобную же ситуацию с Грибоедовым).
[633] ВД. Т. XV. С. 135.
[634] ВД. Т. II. С. 31; Т. XIV. С. 242, 272, 294; Алфавит. С. 281.
[635] ВД. Т. XVI. С. 117. И. П. Гудим, в отличие от братьев Львовых, был оставлен под арестом, а затем понес административное наказание (перевод тем же чином из гвардии в Кавказский корпус).
[636] ВД. Т. II. С. 31; Т. XIV. С. 242, 272; Т. XV. С. 24; ГАРФ. Ф. 48. Оп. 1. Д. 80 (И. П. Гудима). Л. 2–3; Д. 196 (И. Ф. Львова). Л. 23. Обстоятельства, связанные с расследованием возможной причастности Н. С. Мордвинова к заговору 14 декабря, рассмотрены в исследовании А. В. Семеновой «Временное революционное правительство в планах декабристов» (М., 1982), см. главу «Друг ваш Мордвинов».
[637] Львов А. Ф. Записки. С. 236–237.
[638] Согласно тем же запискам А. Ф. Львова, накануне эпизода с Гудимом произошла любопытная и весьма симптоматичная встреча только что освобожденного И. Ф. Львова с обеспокоенным грядущим арестом Гудимом. Львов спросил товарища, состоял ли он в тайном обществе и участвовал ли в собраниях членов? Гудим категорически это отрицал, в ответ собеседник убеждал, что в таком случае ему не нужно беспокоиться – его немедленно отпустят, и ссылался на собственный пример (Там же. С. 236).
[639] ВД. Т. XV. С. 155–156. Ср.: ГАРФ. Ф. 48. Оп. 1. Д. 165 (К. П. Миллера). Л. 2; Алфавит. С. 270.
[640] ГАРФ. Ф. 48. Оп. 1. Д. 212 (Креницыных).
[641] Алфавит. С. 270.
[642] Полицейская характеристика офицеров лейб-гвардии Измайловского полка // Русская старина. 1906. № 12. С. 708–709.