М. Голицына допросили на заседании Комитета 13 февраля. Он отвечал, что слышал о существовании тайного общества, но формально принят в него не был, в чем ссылался на Одоевского. Голицыну были даны вопросные пункты. В своих показаниях Голицын рассказал, что в октябре или ноябре 1825 г. Одоевский говорил с ним о «положении» России, завел разговор о существовании общества «людей, желающих распространением либеральных идей достигнуть до ослабления деспотического правления»; Голицын утверждал, что оставил слова Одоевского без внимания[565]. Одоевский со своей стороны показал на допросе, что Голицын возражал ему и не соглашался с его мнением. «Главные» члены Северного общества не могли подтвердить принадлежность Голицына к тайному союзу. Все эти данные были занесены в «Алфавит» Боровкова[566]. К 30 марта 1826 г. была подготовлена записка о Голицыне, в тот же день она была зачитана на заседании Комитета[567]. Но решение вопроса об освобождении затянулось, – очевидно, по воле императора. 28 мая вместе с Ф. Е. Врангелем Голицын был назначен к освобождению Комитетом, 2 июня освобожден с аттестатом как «совершенно непричастный» к «злоумышленному» тайному обществу[568].
Среди членов, принятых Одоевским, А. Бестужев назвал Александра Плещеева 2-го. Одоевский не признался в том, что принял Плещеева 2-го в общество; при этом следует отметить, что долгое время он не признавал и собственного членства. Плещеев фигурировал также в списке подлежащих аресту, составленном на основе первых допросов (проведенных Левашевым), который был оформлен как докладная записка о заседании Следственного комитета 24 декабря. На полях против его фамилии зафиксирована воля императора: обратиться к начальнику Гвардейского корпуса Воинову, который должен был распорядиться об аресте; решение было утверждено на заседании Комитета 25 декабря. В тот же день он был арестован и содержался на главной гауптвахте, а затем, вероятно, оставлен под домашним арестом, но 25 января вновь арестован и отправлен в Петропавловскую крепость[569]. Причиной тому, как можно предположить, стало присутствие имен братьев Плещеевых в обширном списке членов тайных обществ, составленном Оболенским в дополнительном показании от 21 января. Напротив фамилий офицеров Конной гвардии, в том числе Плещеева 2-го, значилось: «О намерениях на 14-е декабря они должны быть извещены чрез князя Одоевского, но в оных не участвовали»[570].
26 января 1826 г. Александр Плещеев был допрошен на заседании Следственного комитета, затем ему были даны вопросные пункты, ответы на которые были зачитаны на следующий день. При допросе он не скрыл, что за месяц до 14 декабря, в ноябре 1825 г., слышал от Одоевского «о существовании тайного общества, имевшего целью улучшение правительства» и введение Конституции; о средствах к этому ничего, по его словам, не было сказано. Но Плещеев утверждал, что от вступления отказался, никакого участия в обществе не принимал. Комитет обратился за «справками» к «главным» членам. В связи с отрицанием Одоевским и другими подследственными формальной принадлежности Плещеева к тайному обществу следствие по его делу было завершено. К 30 марта была готова записка о Плещееве. 28 мая сделано представление об освобождении как «непричастного» к тайному обществу, а 2 июня он, так же как и Голицын, был освобожден с аттестатом[571]. Обвиняющие данные лишь частично были внесены в «Алфавит» Боровкова.
Другой офицер Конной гвардии Андрей Карлович Ливен, как упоминалось ранее, также был назван А. Бестужевым членом общества со ссылкой на сообщение Одоевского. Спрошенный на следствии Одоевский отрицал свое участие в приеме Ливена. К допросу привлекли самого Ливена, не прибегая к аресту: он был спрошен А. Х. Бенкендорфом, членом Следственного комитета. Ливен отвечал, что Одоевский несколько раз «заводил с ним либеральный разговор», но Ливен, по его утверждению, дал понять ему «несовместимость оного» и более ничего от него не слышал. Следствие оставило без внимания показания Бестужева. Допрос Ливена состоялся не позднее 2 января 1826 г. (вероятнее всего, в последних числах декабря 1825 г.), так как сразу после него был допрошен его брат Александр Ливен; сообщение о допросе последнего отражено в журнале Комитета от 2 января 1826 г.[572]
Все показания о приеме конногвардейских офицеров отсылают к Одоевскому. Судя по всему, он предпринимал энергичные усилия, стремясь привлечь в тайное общество офицеров своего полка. Линия защиты Одоевского на следственном процессе отличалась противоречивостью; долгое время он не признавал себя участником тайного общества, затем пытался представить свое участие в конспиративных связях крайне незначительным. Эта линия, свойственная главным образом членам, занимавшим окраинное положение в тайном обществе, однако, не принесла ему успеха. Характерно, что при уличении Одоевского использовались и показания конногвардейских офицеров, которым он делал предложение вступить в тайное общество. Так, 31 марта в направленных ему вопросных пунктах указывалось, что он принимал в члены товарищей по полку; здесь же содержалась отсылка на показания Плещеева 2-го, Голицына и Ринкевича, сообщивших о предложениях, сделанных им Одоевским. В ответ Одоевский категорически утверждал: «Совершенная ложь: я кроме Ринкевича никого не принял, если могу назвать принятием то, что я ему сказал два слова: „есть общество“»[573]. Следствие, однако, не поверило Одоевскому: ведь существовали показания А. Бестужева и Оболенского, которые говорили о совершенно противоположном. Кроме того, из показаний самих конногвардейцев следовало, что предложения вступить в общество (пусть, по их словам, отвергнутые ими) поступали именно от Одоевского. Так, в итоговом своде обвиняющих показаний об Одоевском фигурировало свидетельство Плещеева. Из следственного дела последнего было взято показание о том, что Одоевский осведомил его о существовании общества, причем это показание было квалифицировано как состоявшееся «принятие в тайное общество»; также приводились данные о политическом характере тайного общества, которые были сообщены вновь принимаемому лицу: «Одоевский сказал, что цель общества была просить… Конституцию, не объявляя каким способом»[574].
Позиция, занятая на следствии арестованными офицерами-конногвардейцами, обнаруживает большое сходство с линией защиты других лиц, обвинявшихся в участии в декабристской конспирации, но затем оправданных: все они отрицали формальную принадлежность к тайному обществу и заговору, настаивая на своем отказе от полученного предложения вступить в него. Вынужденные признать факт сообщенной им Одоевским информации о существовании и политическом характере тайного общества, они пытались различными способами снизить значение этого факта, чтобы избежать наказания. Так, подозреваемые в принадлежности к заговору не только отвергали формальное участие в нем, но стремились, если позволяли обстоятельства, показать свое принципиальное несогласие с взглядами и намерениями заговорщиков, заявить о несходстве своего «образа мысли» с убеждениями разоблаченных членов тайного общества. Полное отрицание принадлежности к тайному обществу со стороны арестованных офицеров вполне объяснимо. Учитывая особенности тактики защиты Одоевского на процессе, понятно и его стремление полностью отрицать факт принятия им трех полковых товарищей. Однако утверждения Одоевского лишает убедительности свидетельство А. Бестужева, который прямо опирался на слова самого Одоевского о принятии им в тайное общество несколько офицеров Конного полка. В основе этого свидетельства, как можно уверенно предполагать, лежали сведения, полученные руководителями тайного общества от Одоевского незадолго до событий 14 декабря. В условиях собирания сил заговорщиками, распространения влияния тайного общества в полках гвардии эти сведения имели серьезное значение и должны были отражать вполне определенную информацию: речь шла о состоявшемся присоединении новых членов. Поэтому показания Бестужева и Оболенского приобретают большую значимость в сравнении с оправдательными показаниями Одоевского.
Анализируя комплекс показаний о конногвардейских офицерах, стоит остановиться на одной чрезвычайно важной их особенности. Даже из осторожных оправдательных показаний, цель которых достаточно очевидна – попытаться избежать привлечения к ответственности и наказания, явствует политический характер тайного общества, в которое предлагалось вступить офицерам. М. Голицын и Плещеев, отрицая факт членства, свидетельствовали, что они узнали о тайном обществе, стремящемся к изменению государственного строя, имевшем целью «улучшение правительства», введение Конституции. Кандидаты в члены знакомились с системой политических взглядов, в которой существующий «образ правления» был маркирован как «деспотический», а его желаемые изменения рассматривались как благо. Таким образом, они почти сразу получали вполне четкое и адекватное представление о политическом характере тайного общества и главных намерениях заговорщиков. Можно подвергнуть сомнению настойчивое отрицание наиболее острого вопроса о средствах к достижению цели: скорее всего, некоторые детали конкретных сценариев действий также стали им известны, даже если процедура приема остановилась на первых стадиях. Отрицая любую степень осведомленности о тактических замыслах тайного общества, подозреваемые в причастности к нему отводили от себя главные обвинения. В наиболее откровенном варианте показаний (Плещеев 2-й) подозреваемые в членстве, говоря о предлагаемых способах к достижению цели, ограничились расплывчатой формулой: распространение «либеральных идей». Эта формула в целом соответствует сведениям, сообщаемым вновь принятым членам.
Таким образом, выводы исследователя при углубленном рассмотрении показаний о группе офицеров Конной гвардии должны включать в себя признание того, что после сделанного предложения о вступлении в тайное общество (в той форме, в которой оно было отражено в собственных показаниях подозреваемых) у них не должно было оставаться никаких иллюзий относительно цели и политической направленности этого общества. В целом объем сообщенной информации не уступал сведениям о цели тайного общества, которыми располагали рядовые участники декабристской конспирации. Данное заключение имеет самостоятельное значение вне зависимости от ответа на вопрос о том, поступили ли оправданные на следствии офицеры в разряд полноправных членов тайного общества или же процедура их приема не была доведена до конца. Показания осведомленных руководителей заговора Оболенского и Бестужева свидетельствуют в пользу состоявшегося вступления М. Голицына, Плещеева и Ливена в члены Северного общества.
Еще один офицер Конного полка корнет Иван Дмитриевич Лужин, занимавший впоследствии пост московского обер-полицмейстера (1846–1854 гг.), также попал в поле зрения следствия по делу о тайных обществах. Данные о причастности его к заговорщикам попали в руки следователей еще в декабре 1825 г.; источник их выяснить не удалось. К 5 января 1826 г. были рассмотрены бумаги Лужина[575]. 16 февраля на заседании Комитета были зачитаны показания Одоевского, в которых он назвал множество имен членов тайных обществ, но, как отмечалось в журнале Комитета, все названные им лица уже были известны следствию, «кроме Конной гвардии офицера Лужина, которого в виду еще не имели». Одоевский свидетельствовал, что о принятии в тайное общество Лужина он слышал от Алексея Плещеева 1-го, участника Петербургского филиала Южного общества. Решено было навести справки о причастности Лужина к тайному обществу, «ибо на одно слово Одоевского положиться нельзя»[576]. В первую очередь речь шла об обращении к Плещееву. Он показал, что в сентябре 1825 г. «открыл» Лужину «о существовании общества, имевшего целью введение конституции», приглашая его вступить в это общество. Лужин склонялся к этому, но в скором времени уехал в отпуск, и больше о тайном обществе они не разговаривали. Главные члены Северного общества, к которым обратился Комитет, не знали о принадлежности Лужина к обществу[577]. На основе собранной информации, обвиняющей Лужина, была составлена записка, которая легла в основу расследования. Допрос Лужина состоялся гораздо позднее, 21 июля 1826 г., уже после завершения формальных заседаний Комитета. На допросе Лужин показал, что с Одоевским никаких отношений, относящихся к расследуемому делу, у него не было, но однажды Плещеев «между шуточного разговора» сообщил ему о существовании общества, целью которого, как утверждал Лужин, была «свобода веселиться». Лужин, не подозревая политической цели этого общества, отвечал «шутя», что «очень рад вступить в такое общество, где веселятся». Эти данные были включены в «Алфавит» Боровкова, а расследование по делу Лужина прекращено[578].
Как видим, в отличие от офицеров-конногвардейцев, связанных с Одоевским, Лужин не отрицал свое формальное членство, но счел возможным утверждать, что ему не был раскрыт политический характер тайного общества. Но что особенно любопытно, его показание входит в полное противоречие со свидетельством того, кто, собственно, делал ему предложение о вступлении, – Плещеева. Согласно собственным показаниям Плещеева, он сообщил Лужину о главной цели общества – введении конституции. Кто же из них говорил правду? Показание Одоевского о принадлежности Лужина к тайному обществу подтверждается свидетельством Плещеева и придает ему еще большую авторитетность. Следует отметить, что Одоевский действовал в этом случае совсем иначе, нежели с офицерами Конного полка, напрямую связанными с ним: он без всяких оговорок сообщил об участии Лужина в конспиративной организации. В своей совокупности показания Плещеева и Одоевского делают оправдания Лужина, повествующие о тайном обществе, созданном ради «свободы веселиться», совсем неубедительными. Вместе с тем показание Плещеева заставляет усомниться в завершенности процедуры приема Лужина, оставляя открытым вопрос о формальном присоединении этого офицера к числу петербургских «южан». Несмотря на показания, принадлежавшие авторитетным очевидцам, в том числе лицу, лично предложившему ему вступить тайное общество, Лужин не был подвергнут наказанию и освобожден без последствий как непричастный к делу.
Любопытный пример оправданного лица, в отношении которого имелись прямые свидетельства о принадлежности к тайному обществу, «не замеченные» следствием, представляет штабс-капитан лейб-гвардии Московского полка, адъютант командующего Кавказским корпусом А. П. Ермолова Николай Павлович Воейков. В справке «Алфавита» привлечение Воейкова к процессу прочно связывается с неподтвердившимися показаниями о его членстве в тайном обществе в Кавказском корпусе, сделанными С. Г. Волконским, который ссылался на сведения, полученные от А. И. Якубовича (Якубович отверг эти показания; существование тайного общества в корпусе А. П. Ермолова доказано не было). Поскольку Кавказское общество признали «мнимым», Воейков получил полное оправдание и был освобожден из-под ареста[579]. Согласно справке итогового свода, о Воейкове опрашивались «главные члены» Северного и Южного обществ, все они отрицали его участие в этих организациях, равно как и в Союзе благоденствия. В выступлении 1825 г. Воейков не только не участвовал, но и не знал о его подготовке[580]. Если опираться на справку «Алфавита», то складывается впечатление, что Воейков привлекался к следствию только в связи с вопросом о Кавказском обществе, а дополнительный опрос «главных членов» «очистил» его и со стороны участия в декабристской конспирации. В таком виде информация о причинах привлечения Воейкова к следственному процессу отразилась в основной части биографического справочника «Декабристы», которая является итогом исследовательской работы и должна отражать все накопленные научной традицией данные[581].
Действительно, побудительной причиной для привлечения Воейкова к следствию стали свидетельства о существовании тайного общества в корпусе Ермолова. Имя Воейкова впервые прозвучало в показаниях Пестеля, который на первом петербургском допросе, записанном Левашевым (3 января), назвал известных ему со слов Волконского участников Кавказского тайного общества. Император распорядился арестовать вновь названных Пестелем лиц, а на заседании Комитета 5 января было решено немедленно привлечь их к следствию. Начальник Главного штаба Дибич «принял на себя» распоряжение об аресте Воейкова, который состоялся спустя несколько дней после этого, по некоторым указаниям – 9 января[582]. 13 января Пестель в своих развернутых показаниях еще раз назвал Воейкова, причем в качестве одного из главных членов «тайного политического» общества в Кавказском корпусе, со ссылкой на данные Волконского, который почерпнул их из бесед с Якубовичем и В. Ф. Тимковским[583].
Однако, обратившись непосредственно к следственному делу Воейкова, исследователь будет удивлен тем, что вопрос о Кавказском обществе занимает в нем не самое значительное место, а большая часть показаний посвящена выяснению связей с тайным обществом и заговором 1825 г. На первом допросе, записанном Левашевым, Воейков свидетельствовал не столько о тайном обществе «в Грузии» (существование которого он категорически отрицал), сколько о своих связях с Якубовичем и другими членами тайных обществ. Он показал, что, находясь в Петербурге с 15 октября («отпущен из Грузии для лечения болезни…»), нередко виделся с Якубовичем «как с сослуживцем» (по Кавказскому корпусу), а через него познакомился с А. А. Бестужевым. Эти связи приближали Воейкова к руководству Северного общества, к средоточию заговора и должны были вызвать у следователей законные подозрения в знании намерений и планов заговорщиков. Воейков сообщил также, что его контакты с видными заговорщиками продолжались вплоть до 14 декабря: в этот день утром Якубович появился у него на квартире «с предложением езжать смотреть, как полки будут присягать…». Они вместе поехали на Сенатскую площадь и долгое время находились на ней, ожидая подхода гвардейских частей: согласно свидетельству Воейкова, Якубович «…ожидал… войска, уверяя, что они должны присягать на площади, наконец я сказал ему, что более ждать не могу и просил его меня завезти домой, что он исполнил, а сам уехал»[584]. Даже собственные показания Воейкова содержали некоторые основания для подозрений в его осведомленности о намерениях восставших.
Между тем, в январе 1826 г. следствием были получены разнообразные данные о причастности Воейкова к тайному обществу при отборе показаний о названных И. Г. Бурцовым членах Союза благоденствия. Бурцов в своих показаниях от 16 января сообщал об участии в Союзе «профессора» А. Ф. Воейкова, но в запросе другим подследственным значилась только фамилия – Воейков. В результате Оболенский показал именно об интересующем нас Воейкове: «Воейков Николай, адъютант генерала Ермолова, кажется, был принят членом нашего (Северного. – П. И.) общества, но утвердительно сказать сего не могу; лично я с ним не имел сношений». Еще более категоричными и определенными оказались показания Никиты Муравьева в ответах на тот же запрос. По его словам, к тайному союзу принадлежал Воейков, который «служил в квартирмейстерской части, находился впоследствии в Кавказском корпусе, где вскоре и умер»[585]. Муравьев ошибся: адъютант Ермолова, служивший долгое время в квартирмейстерской части, здравствовал и, более того, уже был привлечен к следствию. Таким образом, из данных свидетельств стал известен факт участия Воейкова в декабристской конспирации; правда, не до конца ясно, о каком периоде ее истории шла речь: о Союзе благоденствия или Северном обществе? Показания Оболенского, очевидно, указывают на последнее, однако их авторитетность ограничивается оговоркой «кажется», т. е. отказом от окончательного подтверждения сообщаемых сведений; Оболенский утверждал, что личных отношений с Воейковым у него не было. Более определенные показания Муравьева говорят об участии Воейкова в деятельности Союза благоденствия, поскольку он известен автору показания как офицер квартирмейстерской части: Н. П. Воейков был переведен в Московский полк в августе 1821 г.; ранее он служил в квартирмейстерской части[586].
К этому следует добавить, что в показаниях Бурцова от 16 января, наряду с упомянутыми данными о «профессоре» Воейкове, имелись сведения об участии в тайном обществе офицера л.-гв. Московского полка Воейкова[587]. Данное указание, по-видимому, не привлекло внимания следователей. Итак, отошедший с 1822 г. от конспиративной активности Бурцов тоже знал о принадлежности к декабристскому союзу Воейкова. Указанные им данные о месте службы офицера говорят о том, что информация, полученная Бурцовым, относилась к периоду после 1821 г., т. е. после учреждения Северного общества. Как можно объяснить это обстоятельство? Только тем, что сведения о членстве Воейкова поступили к Бурцову от осведомленного человека, принадлежавшего к тайному обществу после 1821 г. Бурцов, после отхода от конспиративной активности, не терял контактов с участниками декабристских обществ и был осведомлен о многих событиях внутренней жизни как Южного, так и Северного обществ. Имеются конкретные данные о нескольких его встречах с деятелями поздних обществ (Пестель, Волконский)[588]. Из числа членов Северного общества таким осведомленным человеком, достоверно встречавшимся с Бурцовым осенью 1825 г., был М. М. Нарышкин, в свое время принятый в тайный союз Бурцовым, что придавало их конспиративным связям особенно доверительный характер[589]. Нарышкин мог сообщить своему давнему другу информацию о некоторых вновь принятых в тайное общество членах, в том числе о Воейкове.
Таким образом, возможны два ответа на вопрос о времени поступления Воейкова в декабристское общество: либо это произошло на этапе Союза благоденствия, вследствие чего Н. М. Муравьев знал о членстве в Союзе офицера квартирмейстерской части Воейкова, либо после учреждения Северного общества, в которое Воейков вступил, уже будучи офицером Московского полка, и в этом качестве стал известен Оболенскому и Бурцову.
Но и это еще не все. 25 декабря 1825 г., после своего признания в принадлежности к тайному обществу, Н. И. Лорер сообщал в показаниях, данных А. И. Чернышеву и П. Д. Киселеву, проводившим расследование во 2-й армии: «Я был принят 1824 года… принял меня поручик Воейков лейб-гвардии Московского полка». На следующий день с его слов было записано: «…принят… еще в Петербурге незадолго до перехода своего в армию и, кроме здешних (тульчинских. – П. И.) членов, известны ему служивший в лейб-гвардии Московском полку полковник Михаила Нарышкин и Генерального штаба капитан Никита Муравьев…»[590]. Как известно, Лорер первоначально стал членом в Петербурге и до своего перехода во 2-ю армию в марте 1824 г. состоял в Северном обществе[591]. Лорер продолжил линию показаний о Воейкове 3 января, на первом допросе в Петербурге, записанном Левашевым: «В 1824 году в мае месяце в Петербурге был я принят в тайное общество господином Воейковым и к[нязем] Оболенским…»[592].
Стоит отметить, что если в первом показании Лорера фигурировал один Воейков, то на допросе в Петербурге фиксируются уже две фамилии: наряду с Воейковым указывается старейший участник конспирации Оболенский; в дальнейшем фамилия Воейкова вообще выпала из указаний о приеме Лорера. Замеченное изменение в показании, несомненно, свидетельствует об определенном воздействии на автора, – воздействии, которое оказывала на него поступавшая информация; основным ее источником для Лорера являлись в первую очередь допрашивающие его лица, а также чиновники Следственного комитета. Эта информация, по всей видимости, содержала данные о недоказанной вине Воейкова, а затем, без сомнения, о состоявшемся оправдательном вердикте следствия. По этой же причине фамилия Воейкова исчезает из итоговых материалов по делу Лорера: в последующих документах следствия, в частности, в итоговой записке о Лорере говорилось, со ссылкой на его собственное признание, что прием осуществил один Оболенский. Лорер, очевидно, получил четкое представление об исходе «дела» Воейкова и больше не упоминал его имя среди известных ему участников тайных обществ[593].
Каким образом развивалось расследование по делу Воейкова? После допроса у Левашева Воейков в письме от 13 февраля просил очной ставки с обвинителями. 16 февраля Воейков был допрошен на заседании Комитета, а затем отвечал на вопросные пункты, в которых должны были получить отражение накопленные следствием обвиняющие данные. Действительно, в них значилось: «Комитет, имея в виду, что вы постоянно находились в тесных связях с некоторыми из числа ревностных членов тайного общества и что вам известно было о существовании оного, требует чистосердечного показания вашего». Следующие за этим вопросы раскрывают, какие «ревностные члены» имелись в виду – в первую очередь, следствие вновь интересовали контакты с Якубовичем и А. Бестужевым накануне и в день 14 декабря. Среди прочих вопросов был и такой: «Что именно говорил вам капитан Якубович о знакомстве своем… с генерал-майором князем Волконским?», продолжавший «линию» Кавказского общества. Наконец, следствие интересовалось знакомством Воейкова с М. М. Нарышкиным: «Давно ли вы знакомы с Нарышкиным… Он ли первый, или кто другой, при суждениях о положении России, склоняя разговор к цели своего общества, давал вам чувствовать, что есть люди, желающие лучшего порядка вещей и стремящиеся к достижению оного?» Следствие фактически предлагало и свою версию степени причастности подозреваемого к конспирации: «Точно ли вы не были приняты в члены тайное общество и только слышали о существовании оного?». В ответах Воейков не согласился ни с одной формулировкой следствия: «В тесных связях со членами тайного общества я не был ни с кем, а что же касается до существования тайного общества, я никогда не знал и никогда и ни от кого об этом не слыхивал, в чем по чистой совести имею честь уверить»[594].
Как видим, Воейков избрал способ защиты, в основе которого – полное отрицание любой степени участия или даже извещенности о конспиративном обществе. Но и следствие, со своей стороны, располагая прямыми свидетельствами об участии адъютанта Ермолова не в предполагаемом Кавказском обществе, а во вполне реальном Петербургском (Северном), включая весьма авторитетное показание Лорера об участии Воейкова в приеме новых членов (самого Лорера), подкрепленное свидетельствами Бурцова и Н. Муравьева, формулировало вопрос в весьма расплывчатой и «смягченной» форме («…вы постоянно находились в тесных связях с некоторыми из весьма ревностных членов…»), проявляя недостаточное внимание к участию Воейкова в конспиративных связях. Скорее всего, результатом этой двусмысленной ситуации стал выбор Воейкова тактики полного и решительного отрицания предъявленной ему информации, представленной к тому же в неясной форме.
Подозреваемый «решился» на «признание» исключительно дружеских и служебных связей с арестованными, полностью отвергая при этом политическое «наполнение» имевших место встреч, разговоров и, в целом, своих контактов с заговорщиками: «Бывши в 1821-м году в С.-Петербурге… с господином капитаном Нарышкиным… я был знаком. Но суждений о положении России и об улучшении порядка вещей, равно как и о людях, желающих перемен, я никогда не слыхал…». Категорически отверг Воейков свое участие в тайном обществе в какой бы то ни было форме: «Ни от кого предложения вступить в тайное общество я не слыхал… Никогда я не был принят ни в какое общество и о существовании оных равномерно никогда не слыхивал»[595].
Встретив такое сопротивление, следствие обратилось к традиционному опросу «главных» свидетелей-подследственных о подозреваемом. А. Бестужев сообщил, что Воейков не принадлежит к Северному обществу, а когда спрашивал у Якубовича: «есть ли в нем надежда, он сказал, что никакой». Другие опрошенные отозвались неизвестностью об участии Воейкова в конспирации (среди них: Пестель, Волконский, Трубецкой, Рылеев, И. Пущин, Ф. Вадковский)[596]. Особое значение приобретали показания Оболенского и Нарышкина – тех участников Северного общества, которые оказывались непосредственно связанными с Воейковым: первый, по показанию Лорера, принял его в тайное общество в 1824 г. вместе с Воейковым, а второй – по собственному признанию Воейкова, входил в число его близких друзей. От этих наиболее осведомленных и тесно связанных с Воейковым лиц должны были поступить показания, проливающие свет на тайну принадлежности этого офицера к декабристской конспирации.
Как уже говорилось, Оболенский в ответах, данных в связи с показаниями Бурцова, осторожно заметил, что Николай Воейков, «кажется», состоял в тайном обществе; при этом Оболенский отказался быть уличающим свидетелем, ссылаясь на отсутствие личных контактов с ним, что не соответствовало, как будет видно далее, действительности. В отдельном показании о Воейкове Оболенский свидетельствовал: «По истине показать не могу, принадлежал ли к тайному обществу Воейков… но кажется известен был о существовании оного, но как был он принят и когда именно, сего не помню и показать не могу. О намерениях наших на 14-е декабря он никем из наших членов (насколько мне известно) извещен не был, разве от капитана Якубовича, но я от сего последнего не слыхал, чтобы он извещал его о сем». Оболенский вновь утверждал, что не был лично знаком с Воейковым, но «знал о нем единственно по прежним его дружеским сношениям с бывшим капитаном лейб-гвардии Московского полка Нарышкиным». А что показал Нарышкин? Он отвечал категорическим отрицанием: «Честь имею уведомить, что мне неизвестно, принадлежал ли штабс-капитан Воейков к обществу и какое принимал в оном участие»[597]. Показание Нарышкина вступало в разительное противоречие с показанием Оболенского, который располагал данными о причастности Воейкова как раз по связям последнего с Нарышкиным. Следствие не придало этому значения, остановившись на выводе, благоприятном для Воейкова: уже 16 февраля в «журнале» Комитета появилась запись «представить… к освобождению с аттестатом». Император согласился, и 20 февраля бывший подозреваемый был освобожден с оправдательным аттестатом, как вполне оправданный[598].
Для оценки достоверности показаний Лорера, Бурцова, Оболенского и Н. Муравьева о принадлежности Воейкова к тайному обществу следует обратиться к фактам и обстоятельствам, проясняющим круг и характер обоюдных контактов подозреваемого и его знакомых из числа участников тайных обществ: Нарышкина, Оболенского и др. Это позволит сделать вывод о достоверности и обоснованности показаний, касающихся вопроса о вступлении Воейкова в декабристский союз.
Прежде всего, нужно отметить, что Воейков и Нарышкин вместе, в одни и те же годы, обучались в Училище колонновожатых, кузнице кадров офицеров квартирмейстерской части и Генерального штаба, из стен которого вышли многие будущие участники тайных обществ[599]. Несомненно, к этому времени правомерно отнести начало их многолетних дружеских отношений. Воейков окончил Училище колонновожатых в 1816 г.; в тот же год его окончили Нарышкин, Муханов, А. Шереметев, Корнилович, в следующий год – Зубков, Н. П. Крюков, Тучков, Христиани. Связи, зародившиеся во время совместного обучения, оказывали самое непосредственное влияние на процесс пополнения рядов конспиративных организаций. Характерно, например, что в 1824–1825 гг. Нарышкин принял в Северное общество В. А. Мусина-Пушкина и П. П. Титова, которые в свое время учились вместе с ним в Училище колонновожатых[600]. Нельзя не привести еще один факт: выпускники Училища рассматривались руководителями вновь созданного Союза благоденствия как наиболее подготовленные кандидаты для пополнения рядов общества. Вскоре по окончании Училища в 1816 г. были завербованы сокурсники Воейкова – Нарышкин, Муханов и А. Шереметев, почти одновременно – окончившие Училище позднее Христиани, Басаргин, Тучков и, видимо, Н. П. Крюков[601]. Это и неудивительно: молодые офицеры находились в сфере влияния семейства Муравьевых, отец которых возглавлял Училище, а также тяготевших к ним лиц (Петр и Павел Колошины, Бурцов и др.); большинство из них были хорошо знакомы друг с другом. Еще более укрепляла связи принадлежность к одному ведомству, совместная служба: после окончания учебного заведения его выпускники некоторое время проводили вместе, участвуя в топографических съемках под Москвой. В это время, по-видимому, происходило налаживание новых конспиративных контактов и принятие новых членов. В случае с Воейковым ситуация несколько другая: в 1816 г. он и другой воспитанник Училища колонновожатых – офицер квартирмейстерской части Е. Е. Лачинов, служивший впоследствии во 2-й армии и поступивший в Южное общество, отправились на службу в Грузинский корпус А. П. Ермолова[602]. По этой причине исследователь имеет все основания перенести время установления связей Воейкова с тайным обществом на более позднее время, если бы не одно обстоятельство.
Документально фиксируется факт непосредственного контакта Воейкова с кругом офицеров-квартирмейстеров в лице А. Н. Муравьева и его ближайших друзей, которые являлись главными инициаторами Союза благоденствия; именно Муравьев и его окружение были основными вербовщиками среди офицеров-выпускников Училища колонновожатых. В этом круге немалую роль играли контакты конспиративного характера, связанные с вновь образованным в Москве Союзом благоденствия. Особенно важно отметить, что хронологически этот факт оказывается соотнесенным с первой половиной 1818 г., временем активного пополнения рядов Союза благоденствия: в январе 1818 г. Воейков отправился в Москву, имея при себе письмо-рекомендацию Н. Н. Муравьева к друзьям и родственникам (вероятнее всего, к А. Н. Муравьеву), членам артели офицеров Генерального штаба, известной в исторической традиции под именем «Священной артели». Письмо имело целью ввести Воейкова в число участников артели: «Постоянство всякому члену Священной артели… Тебе, брату моему, лист сей показывает Николай Воейков, который заслужил его в моих глазах мыслями и поступками, сходными с правилами, знаменующими нас. Да каждый из вас ударит в колокол, да соберется вече наше, да прочтут сие писание в думе нашей. Там его вы испытайте и, буде слова мои окажутся справедливыми, удостойте его всеми правами, которыми пользуется почтенная братия наша. Тогда да назовется он членом Священного братства нашего; примите его в беседу вашу и просвещайте»[603].
По предположению Н. А. Задонского, именно к этому времени следует отнести сближение Воейкова с участниками тайного общества (только что созданного Союза благоденствия). Тем самым, частично опубликованный комплекс документов и переписки Н. Н. Муравьева подтверждает включенность Воейкова в декабристскую среду, близость его политических взглядов к мировоззрению деятельных участников Союза благоденствия. Приведенное письмо документирует и конкретные контакты Воейкова с этим кругом. Правомерно полагать, что принятие Воейкова в число участников артели могло быть первым шагом на пути к вступлению в Союз благоденствия. Во всяком случае, нельзя исключить того, что в 1818 г. дело не закончилось артелью, и А. Н. Муравьев принял хорошо ему известного Воейкова в декабристский союз, как это происходило и с другими воспитанниками Училища колонновожатых.
Достоверно установленный факт контактов Воейкова с активными основателями Союза благоденствия в 1818 г. дополняется следующими соображениями. Большая часть окончивших Училище офицеров поступала на службу в квартирмейстерскую часть и Генеральный штаб, занимая должности и в штабе Гвардейского корпуса. Сближение по службе и тесные дружеские отношения товарищей по совместному обучению еще более способствовали формированию конспиративных связей. В Петербурге в 1818–1819 гг. центральной фигурой кружка офицеров-штабистов, известного как «Священная артель» офицеров Генерального штаба (воспитанники Училища колонновожатых Павел Колошин, А. Шереметев, Вольховский), был Бурцов. Именно Бурцов в 1818 г. завершил прием в тайный союз Нарышкина (открыл ему существование тайного общества А. Н. Муравьев в Москве, и он же отправил вновь принятого в Петербург с рекомендацией к Бурцову)[604]. В случае хотя бы единичного посещения столицы Воейков не мог избежать общения с кругом хорошо известных ему лиц, который составляли в большинстве своем его товарищи, соученики по Училищу колонновожатых. Тогда он неминуемо попадал в среду членов «Коренной управы», возглавляемой Бурцовым (с 1819 г. – Павлом Колошиным). Не с этого ли времени идет осведомленность Бурцова о принадлежности Воейкова к тайному обществу?
Проявленная на следствии осведомленность Н. М. Муравьева о принадлежности к тайному обществу адъютанта Ермолова Воейкова выводит нас на тот же круг связей офицеров-штабистов. Никита Муравьев в 1818–1820 гг. – один из руководителей Союза благоденствия и, одновременно, офицер Генерального штаба, имеет прямое отношение к хорошо известному сообществу лиц; он тесно связан с Бурцовым, Колошиным и др. Следует отметить, что Воейков долгое время (до 1821 г.) также являлся офицером квартирмейстерской части, и его служебные контакты в Петербурге неминуемо замыкались на перечисленных активных участников Союза.
Удаленность Воейкова от Петербурга и Москвы не могла служить препятствием для вступления в тайную организацию, она лишь ограничивала регулярность и продолжительность конспиративных контактов (как, например, это было в случае В. Д. Вольховского). Несомненно, что каждый приезд Воейкова в Петербург не мог обойтись без возобновления контактов с кругом друзей, старых знакомых, сослуживцев. Особое внимание обращает на себя факт совместной службы Воейкова, Нарышкина и Лорера в 1820-е гг., уже в период существования Северного общества: все они числились в л.-гв. Московском полку: Воейков с 1821 г., Нарышкин с 1817 по 1823 гг., Лорер с 1820 по 1824 гг. Этот круг товарищей угадывается в конкретных отсылках записок офицера Московского полка Лорера: «Я говорил уже о дружеских моих отношениях со многими сослуживцами… я ничего не знал о существовании тайного общества в России, хотя мои знакомые, люди большею частью либеральные, не стесняясь, очень часто говорили о значении 2-й армии, об М. Орлове и проч.». Ясно, что речь здесь идет о кружке «либеральных» офицеров, главным образом офицеров Московского полка, многие из которых находились в тайном обществе или были к нему близки. Из слов мемуариста явствует, что они знали о существовании тайного общества во 2-й армии; в контексте правил конспирации, которые были приняты в декабристских союзах после 1822 г., это напрямую свидетельствует о действительной принадлежности большинства участников кружка к тайному обществу. И действительно, Лорер называет Оболенского «душою нашего кружка». Тесные дружеские связи открывали возможность для доверительного обмена мнениями и знакомства с «образом мыслей» товарищей. Так, по словам Лорера, Оболенский хорошо знал «мысли» мемуариста; когда Лорер выразил желание перейти на службу во 2-ю армию, рекомендовал ему, в качестве лучших полковых командиров, Пестеля и Бурцова. Характерно, что Лорер к этому времени хорошо знал, что Бурцов «…очень дружен с М. М. Нар[ышкиным]», и это, как писал мемуарист, было «…достаточно уже в моих глазах на полную мою симпатию…»[605]. Вскоре, после выяснения «образа мыслей» товарища, Оболенский принимает Лорера в члены тайного общества. Процедура приема началась со следующего сообщения: «…многие из наших общих знакомых давно желают иметь тебя товарищем в одном важном и великом деле и упрекают себя в том, что ты до сих пор не наш». В ходе разговора, делая свой выбор, Лорер поинтересовался у Оболенского о трех лицах, «дорогих, близких… сердцу, с нами ли они?». «С нами», – отвечал Оболенский. «Я ваш», – дал согласие Лорер. Особенно любопытно следующее описанное мемуаристом обстоятельство: в тот же вечер «многие из товарищей узнали о моем посвящении, поздравляли меня, обнимали, целовали»[606].
[565] ГАРФ. Ф. 48. Оп. 1. Д. 208. (М. Ф. Голицына). Л. 2–6 об.; ВД. Т. XVI. С. 99, 340.
[566] ГАРФ. Ф. 48. Оп. 1. Д. 208. Л. 6; Декабристы. С. 246.
[567] ВД. Т. XVI. С. 151. Записка – ГАРФ. Ф. 48. Оп. 1. Д. 37. Л. 2–3 об.
[568] ВД. Т. XVI. С. 216.
[569] Там же. С. 309, 35; Алфавит. С. 301. Согласно записке за подписью А. Ф. Орлова, Плещеев 2-й быт арестован «на собственной квартире» 25 января (ВД. Т. II. С. 269). Думается, что в предшествующее этому время он был под домашним арестом. В данном случае речь идет именно об Александре Плещееве, а не о старшем его брате Алексее, распоряжение об аресте которого было отдано 31 декабря; в Петербург он был доставлен из Орла 19 января, а 21 января заключен в Петропавловскую крепость (Декабристы. С. 143).
[570] ВД. Т. I. С. 239.
[571] ГАРФ. Ф. 48. Оп. 1. Д. 192 (А. А. Плещеева 2-го) Л. 6–7; ВД. Т. XVI. С. 73; Декабристы. С. 143; Алфавит. С. 301; ВД. Т. XVI. С. 151, 216. Записка о Плещееве 2-м: ГАРФ. Ф. 48. Оп. 1. Д. 37. Л. 4–4 об.
[572] ГАРФ. Ф. 48. Оп. 1. Д. 229 (А. К. Ливена). Л. 2–2 об.; Алфавит. С. 276; ВД. Т. XVI. С. 233.
[573] ВД. Т. II. С. 261–262.
[574] ВД. Т. II. С. 270.
[575] ВД. Т. XVI. С. 43, 48.
[576] Там же. С. 104.
[577] ГАРФ. Ф. 48. Оп. 1. Д. 113. (И. Д. Лужина). Л. 1 а-в.
[578] Федоров В. А. «Своей судьбой гордимся мы…» С. 99; ГАРФ. Ф. 48. Оп. 1. Д. 113. Л. 2–3; Алфавит. С. 278–279.
[579] О Кавказском обществе см. особое следственное дело: ВД. Т. XIX. С. 367–375.
[580] Алфавит. С. 238.
[581] Декабристы. С. 41. Единственная фраза «Алфавита», которая раскрывает другие причины привлечения к следствию Воейкова: «Был взят по подозрению о[б] участии в мятеже 14 декабря…» (Алфавит. С. 238) – не обратила на себя внимание исследователей, готовивших к печати биографический справочник, которые ограничились лишь указанием на подозрение в принадлежности к Кавказскому тайному обществу.
[582] ВД. Т. IV. С. 82; Т. XVI. С. 47–48, 235; Грибоедов и Ермолов под тайным надзором Николая I / Сообщ. О. Ивановой // Литературное наследство. Т. 47/48. А. С. Грибоедов. М., 1946. С. 240–241. Указания на арест Воейкова на Кавказе и отправку его в Петербург недостоверны, поскольку в конце 1825 – начале 1826 гг. он находился в отпуске в столице (см.: Липранди И. П. Из «дневных записок» // А. С. Грибоедов в воспоминаниях современников. М., 1980. С. 127).
[583] ВД. Т. IV. С. 117.
[584] ГАРФ. Ф. 48. Оп. 1. Д. 187.
[585] ГАРФ. Ф. 48. Оп. 1. Д. 243. Л. 5 об., 25, 39 об. В своде, составленном на основе полученных показаний, свидетельство Муравьева звучало крайне неопределенно: «Был один [в тайном обществе], который умер», – за скобкой остались данные о том, какой именно Воейков имелся в виду.
[586] Декабристы. С. 41.
[587] ВД. Т. XX. С. 195.
[588] См.: Макаров В. Б. Декабрист И. Г. Бурцов. Саратов, 1981.
[589] ВД. Т. XIV. С. 406. От Нарышкина Бурцов узнал, в том числе, о намерении Якубовича покуситься на жизнь Александра I.
[590] ВД. Т. XII. С. 34, 35 (запись допроса от 26 декабря 1825 г.).
[591] Декабристы. С. 104.
[592] ВД. Т. XII. С. 36, 53. Датировка вступления в общество, приведенная Лорером в этом показании, явно ошибочна.
[593] Лорер не упомянул Воейкова и в своих мемуарах, где в эпизоде приема мемуариста в тайный союз фигурирует один Оболенский (Лорер Н. И. Записки. Иркутск, 1984. С. 61–63). Следует заметить, что Воейков был жив на момент написания записок (1862–1867 гг.) (Там же. С. 26). Для мемуаристов, особенно тех, которые стремились к публикации своих воспоминаний на родине, это обстоятельство служило нередко главным мотивом сокрытия причастности оставшихся нераскрытыми товарищей по конспирации. Очень возможно, что после окончания службы на Кавказе Лорер возобновил свое давнее знакомство с Воейковым (в 1851 г. Лореру было разрешено посещать Москву, где долгое время жил Воейков) (Там же. С. 25).
[594] ГАРФ. Ф. 48. Оп. 1. Д. 187. Л. 4–4 об., 5.
[595] Там же. Л. 5 об. -6.
[596] Там же. Л. 13–19.
[597] ГАРФ. Ф. 48. Оп. 1. Д. 187. Л. 9, 10–10 об., 11–11 об.
[598] ВД. Т. XVI. С. 104, 109. Характерно, что уже в записи «журнала» от 16 февраля говорилось, что Воейков «…был взят по показанию о тайном обществе в Кавказском корпусе…». Таким образом, след показаний об участии этого офицера в декабристской конспирации оказался затерянным и не отразился в главных документах следствия.
[599] См.: Чагин Г. В. «Своеобразно по происхождению…» // Куранты. Историко-краеведческий альманах. М., 1987. № 2. С. 129–135.
[600] Пушкина В. А., Ильин П. В. Персональный состав декабристских тайных обществ. С. 58, 60; Декабристы. С. 14, 41, 71, 83, 85, 93, 98, 122, 123, 125, 174, 180, 195.
[601] ВД. Т. III. С. 32, 169; Т. XIV. С. 400, 404; Т. XII. С. 283, 284; Т. XX. С. 316. О Н. П. Крюкове см. далее.
[602] Декабристы. С. 41, 98.
[603] Цит по: Задонский НА. Жизнь Муравьева. Документальная историческая хроника. М., 1974. С. 114.
[604] ВД. Т. XIV. С. 400–401; Ср.: Нечкина М. В. Движение декабристов. Т. 1. С. 213, 215, 220; Макаров В. Б. Декабрист И. Г. Бурцов. Саратов, 1981.
[605] Лорер Н. И. Записки декабриста. Иркутск, 1984. С. 61.
[606] Там же. С. 62, 63.