При анализе показаний нужно иметь в виду, что, вопреки запрету принимать в члены, о котором сообщалось в показаниях, Вадковский тем не менее принял своего брата в тайное общество. Признание Вадковским своей готовности завербовать генерала Каменского тоже весьма симптоматично: для этого требовалось узнать «образ мыслей» генерала и признать возможным его присоединение к политической конспирации. Эти соображения создают основание для предположения о том, что мог состояться и прием генерала Каменского. Уверенное показание М. Муравьева-Апостола, колебания Вадковского и его непоследовательная позиция в этом вопросе ставят под сомнение достоверность отрицания факта принятия генерала Каменского.
Еще один любопытный случай представляет расследование причастности к тайному обществу генерал-майора Михаила Александровича Менгдена. В показаниях С. Г. Волконского, датированных 1 февраля 1826 г., говорилось: «В числе сочленов тайного общества, к которому я принадлежал, сообщено мне было словесно Пестелем, что находились полковник Леман и Канчиялов… и генерал-майор фон Менгден, [принятый] в 1822 г.», но лично автор показания с ними не встречался. Спрошенный немедленно в связи с показанием Волконского 2 февраля Пестель отвечал: «…Я говорил князю Волконскому, что при моих разговорах с генералом фон Менгденом я его считаю способным к обществу принадлежать и что по образу его мыслей можно его за члена почитать; но о точной принадлежности к тайному обществу удостоверить не могу»[532]. Следствие после этого сделало вывод о непринадлежности Менгдена к тайному обществу и утратило к нему интерес.
Показание Пестеля поражает общим характером и противоречивостью формулировок «причастности» Менгдена. Генерал признается «способным» принадлежать к обществу на правах единомышленника, его «можно за члена почитать» (значит, его считали членом?), но руководитель Южного общества отказывался подтвердить его формальное («точное») членство. При этом Пестель не называл свидетелей – тех, кто был непосредственно связан с Менгденом. В то же время Волконский, со слов Пестеля, безоговорочно утверждал формальную принадлежность генерала к Южному обществу. Трудно однозначно интерпретировать данную ситуацию: возможно, имела место ошибка памяти со стороны Волконского, однако гораздо более вероятно, что Пестель осторожно «ослаблял» значение показания Волконского, стремился представить участие Менгдена в конспиративном союзе в максимально «щадящих» тонах, выгородить своего товарища. Оба показанных Волконским, помимо Менгдена, лица: П. М. Леман и Е. А. Канчиялов, действительно были приняты в Южное общество. Интересна указанная Волконским хронологическая привязка сообщения о членстве Менгдена – 1822 г., время, когда недавно образованное общество на юге делало свои первые шаги, когда в него вступали первые новые члены (среди них был и Волконский). Возможно, Пестель не был заинтересован в «открытии» всех присоединенных им в начале существования Южного общества участников.
Не во всех случаях уличающая информация, не подтвердившаяся в ходе следствия, содержала прямые указания на членство в тайном обществе. Полковник гвардейского Генерального штаба, служивший обер-квартирмейстером 4-го пехотного корпуса (соседнего с 3-м корпусом, в состав которого входил Черниговский полк), Павел Яковлевич Ренненкампф был назван в качестве лица, причастного к выступлению черниговцев, во время следствия в 1-й армии, в показаниях разжалованного из штабс-капитанов рядового-черниговца Д. Грохольского от 8 апреля 1826 г. О связях лидеров мятежа с Ренненкампфом стало известно ранее из донесения капитана Сотникова (специального агента, посланного руководством 1-й армии для выяснения обстоятельств восстания) из Киева от 2 января 1826 г.: «Подполковник Муравьев за несколько дней до возмущения был в Киеве и старался внушить свои правила… полковнику Ренненкампфу, но оный отклонил его предложение. Также внушал подобное квартирмейстерским офицерам, при штабе 4 пех[отного] кор[пуса] находящимся, но и сии поступили подобно Ренненкампфу. После сего Муравьев, сказав, что он будет опять чрез пять дней в Киеве, уехал. О всем сем рассказывал мне сам Ренненкампф»[533]. Весьма любопытным обстоятельством является поступление этой информации от самого Ренненкампфа, который старательно обращал внимание правительственного агента на свой принципиальный отказ от содействия С. Муравьеву-Апостолу. Очевидно, полковник хотел подстраховать себя на случай появления обвиняющей информации при неминуемом, как он понимал, расследовании событий восстания Черниговского полка. Подозрения, возникавшие при ответе на вопрос, почему именно к нему обратился Муравьев-Апостол, Ренненкампф надеялся лишить силы сообщением о своем решительном отказе от предложения руководителя мятежа – отказе, который подразумевал полное несогласие с «правилами» лидера восстания. Вместе с тем, открывая этот эпизод, Ренненкампф рисковал попасть под ответственность за «недонесение» о замыслах мятежа, которые стали ему известны еще до начала восстания.
Согласно упомянутому свидетельству Грохольского, 25 декабря 1825 г., после того как было получено известие о разгроме выступления 14 декабря, С. Муравьев-Апостол послал Бестужеву-Рюмину письмо, в котором просил его «как можно поспешнее» отправиться в Киев к Ренненкампфу[534]. Однако письмо это не дошло до адресата: на квартире Муравьева-Апостола, ввиду отсутствия Бестужева-Рюмина, его распечатали офицеры – участники заговора. В присутствии автора показания Грохольского, других членов тайного общества и будущих участников военного выступления черниговцев (В. Н. Соловьев, И. И. Сухинов, А. Д. Кузьмин, В. Н. Петин, А. С. Войнилович, Ф. М. Башмаков), М. А. Щепилло зачитал его содержание. Кроме просьбы отправиться в Киев, в письме сообщалось о происшествии 14 декабря, упоминались имена Трубецкого и Якубовича, говорилось о смерти М. А. Милорадовича и, очевидно, об «открытии» тайного общества правительством. О дальнейшей судьбе письма Грохольский ничего не знал. По его словам, цель поездки к Ренненкампфу в письме не открывалась[535]. Эта цель, очевидно, могла состоять в привлечении офицера корпусного штаба к осуществлению задуманного Муравьевым-Апостолом плана действий заговорщиков в случае начала арестов членов тайного общества.
Реконструкция взаимоотношений Ренненкампфа и руководителей мятежа Черниговского полка осуществлена в исследовании О. И. Киянской[536]. Историк отмечает: «Полковник Ренненкампф… личность довольно странная, полумифическая. Он не привлекался к следствию (в Петербурге. – П. И.), и единственным общедоступным источником сведений о нем, кроме показаний Грохольского, является… „Алфавит…“, составленный А. Д. Боровковым»[537].
Вероятнее всего, вследствие полученных от Сотникова данных, а также показаний Грохольского Ренненкампф был привлечен к допросам при штабе 1-й армии (конкретных данных, был ли он арестован или допрашивался неарестованным, у нас нет); началось расследование связей полковника с руководителями мятежа. Ренненкампф при допросе показал, что С. Муравьев-Апостол «за несколько дней» до восстания Черниговского полка «предлагал ему действовать для перемены правления», но он от этого предложения отказался. Согласно Ренненкампфу, на встрече с ним Муравьев-Апостол говорил о том, что «наступило время, где надо действовать решительно, переменить образ правления, которое дальше терпеть невозможно», но Ренненкампф возражал на это: «…не наше дело преобразовывать правительство», и просил «…его и подчиненных ему офицеров оставить в покое»[538].
В связи с этими показаниями в Петербурге был допрошен Муравьев-Апостол. Он отвечал, что никакого предложения Ренненкампфу не делал, изложенное содержание разговора с полковником «ошибочно», письмо к Бестужеву-Рюмину было написано с целью информирования о событиях 14 декабря. Бестужев-Рюмин также отрицал наличие в этом письме просьбы отправиться к Ренненкампфу, однако показал, что не раз виделся с полковником, разговаривал «о разных злоупотреблениях» и считал его готовым к вступлению в тайное общество. Как показал Бестужев-Рюмин, он сообщил Муравьеву-Апостолу, что Ренненкампфу «кажется, можно открыться, и чтобы он рассмотрел его, но почему ему казалось сие возможным, сам не знает». При этом Муравьев-Апостол «адресовался к нему… но без успеха»[539].
Очевидные противоречия в полученных показаниях не обратили на себя внимания следствия; оно предпочло считать показания Грохольского неподтвержденными, сделав, очевидно, вывод о полной искренности полковника и основных свидетелей. Ренненкампф был оправдан и освобожден от дальнейшего следствия. В справке «Алфавита» Боровкова о Ренненкампфе приводятся извлеченные из показаний Бестужева-Рюмина и Муравьева-Апостола факты неоднократных встреч лидеров Васильковской управы с ним, «адресования» к нему Муравьева-Апостола, расчетов на него, как на участника заговора, готового действовать, а также показанное самим Ренненкампфом обстоятельство: приглашение, сделанное ему Муравьевым-Апостолом, действовать «для перемены правления». Столь значительные улики остались, однако, без последствий. «Смягчающие обстоятельства», которые содержатся в показаниях о контактах Ренненкампфа с руководителями восстания, – его возражения на подготовительную агитацию со стороны членов тайного общества (по его мнению, злоупотребления происходят «без ведома императора»), отказ Ренненкампфа от предложения содействовать организаторам восстания – во многих других случаях не являлись препятствием для дальнейших допросов и предания суду, но в деле Ренненкампфа расследование конкретных обстоятельств его связей с заговорщиками было фактически остановлено[540].
При анализе собранного следствием материала важна каждая деталь. С Ренненкампфом контактируют руководители Васильковской управы и инициаторы мятежа, которые рассматривают его как готового кандидата в члены тайного общества. Они предлагают ему содействовать военному выступлению. Визит С. Муравьева-Апостола к Ренненкампфу состоялся не позднее 24 декабря (с этого дня все его передвижения хорошо фиксируются источниками; в них нет данных о посещении Киева, где жил полковник). По-видимому, в это время Муравьев-Апостол еще не имел намерения немедленно начать восстание. Оно появилось после известия о том, что взяты его бумаги, – это означало скорый арест. Но известия о начале арестов в Тульчине уже были получены.
Начало арестов для Муравьева-Апостола являлось сигналом к подготовке восстания, о чем известно из многочисленных показаний на следствии. Следует предположить, что разговор с Ренненкампфом имел своей целью организовать содействие штаба 4-го корпуса, опереться на высших чинов штаба. Возможно, Муравьев-Апостол надеялся оказать через них влияние на приказы о передвижении полков, либо обеспечить со стороны офицеров штаба отсутствие мер по немедленному блокированию Черниговского и других полков, находившихся под влиянием заговорщиков, в случае начала действий. Но самое важное: этот разговор не мог не сопровождаться открытием существования тайного общества и его цели, что прямо следует из показаний Ренненкампфа, согласно которым он отказался действовать в пользу «перемены правления». Уровень осведомленности Ренненкампфа, характер и содержание его разговоров с Бестужевым-Рюминым и Муравьевым-Апостолом, отраженных в показаниях, свидетельствуют о том, что руководители Васильковской управы посвятили полковника в существование общества и его цели («перемена правления»). В свете того, что они считали его готовым для вступления в тайное общество еще до начала кризиса декабря 1825 г., собирались «рассмотреть» возможность его приема и «открыться» ему, факт обращения к Ренненкампфу за содействием в ответственный момент подготовки восстания приобретает особое значение, ставится в контекст вполне планомерной деятельности руководителей тайного общества по приему новых членов среди офицеров больших чинов и полковых командиров.
Обращаясь к полковнику с предложением оказать содействие в канун мятежа, его инициаторы должны были считать Ренненкампфа не только единомышленником в отношении цели тайного общества, но и находить, что он будет готов поддержать и предлагаемый способ достижения этой цели. Очевидно, положительное впечатление на этот счет Муравьев-Апостол и Бестужев-Рюмин вынесли из предыдущих встреч с полковником.
Следует отметить особо, что с 1815 г. Ренненкампф служил в гвардейском Генеральном штабе. Его сослуживцами в то время являлись многие деятели тайного общества (А. Н., М. Н. и Н. М. Муравьевы, И. Г. Бурцов, Петр И. Колошин и др.). Не исключено, что именно в эти годы зародились его контакты с декабристской средой и, в частности, с С. П. Трубецким, который являлся старшим адъютантом начальника Главного штаба, курировавшего Генеральный штаб. Во всяком случае, достоверно известно, что в 1810-е гг. Ренненкампф был знаком с М. Муравьевым-Апостолом[541]. С конца 1824 г. Трубецкой являлся дежурным офицером штаба 4-го пехотного корпуса и, судя по всему, Ренненкампф был связан с товарищем по службе постоянным дружеским общением. С. Муравьев-Апостол показал на следствии, что познакомился с Ренненкампфом именно в доме Трубецкого в Киеве. После отъезда последнего в Петербург осенью 1825 г. Ренненкампф приглашал Муравьева-Апостола к себе на квартиру, если тот окажется в Киеве. Так фактически и произошло: он виделся с Ренненкампфом в начале декабря[542].
Из показаний Бестужева-Рюмина с очевидностью вытекает тот факт, что встречи его и Муравьева-Апостола с Ренненкампфом проходили в течение длительного времени, оба руководителя Васильковской управы находили возможным его прием в члены тайного общества. Но показания не отвечают на вопрос – чем закончилось «рассмотрение» Ренненкампфа как кандидата в члены тайного общества, «открылись» ли ему руководители тайного общества? Иначе говоря, состоялся ли прием полковника в тайное общество? Если бы на этот вопрос следствие получило прямой положительный ответ, то степень виновности Ренненкампфа была бы принципиально иной. О. И. Киянская справедливо полагает, что «реальные отношения Муравьева с полковником Ренненкампфом остались неясными как для следствия, так и для историков»[543]. Причина такого положения кроется в освобождении полковника от наказания за недоказанностью обвинения, в свертывании следственных разысканий. Между тем, при внимательном сравнении показаний и анализе поступившей информации вскрываются обстоятельства, недвусмысленно говорящие о причастности Ренненкампфа к тайному обществу. Лидеры Васильковской управы и выступления Черниговского полка имели с Ренненкампфом не одну встречу. Если учесть, что руководители мятежа пытались связаться с Ренненкампфом и непосредственно перед началом выступления, то получается картина оживленных и последовательно развивающихся контактов, каждый из которых мог сопровождаться открытием существования декабристского общества и предложением вступить в него. Отраженная в показаниях (очевидно, далеко не в полной степени) цепь событий: ранние встречи Ренненкампфа с лидерами Васильковской управы и Трубецким, оформившееся среди руководителей управы мнение о нем как готовом кандидате, предложение «открыться» ему, сделанное Бестужевым-Рюминым после неоднократных встреч с Ренненкампфом, состоявшаяся после этого «адресация» Муравьева-Апостола к Ренненкампфу, их встреча накануне восстания и, наконец, письмо Муравьева-Апостола к Бестужеву-Рюмину с предложением прямо ехать к полковнику в Киев в момент непосредственной подготовки мятежа, свидетельством чему являются убедительные показания Грохольского, – все это говорит о том, что Ренненкампф был извещен о существовании тайного общества и его планах ранее конца декабря 1825 г.
В связи с этим правомерно утверждать, что в ходе первых встреч Ренненкампф был ознакомлен с существованием тайного общества и его планами. Последующая поездка к нему Муравьева-Апостола, предложившего действовать с целью «перемены правления», а также адресованная ему записка доказывают, что Ренненкампф продолжал рассматриваться как человек, готовый к содействию. Иначе говоря, на него рассчитывали в конкретных планах выступления, – как на сочлена[544]. Расчет на его содействие не мог появиться без организационной связи с декабристской конспирацией. Содержание переговоров с Муравьевым-Апостолом указывает на его посвященность в цель и конкретные планы военного выступления, что подразумевает одновременно ту или иную степень формальной принадлежности к тайному обществу.
Случай Ренненкампфа отмечен любопытными особенностями. Прежде всего, это противоположное освещение переговоров с главным инициатором мятежа в собственных показаниях Ренненкампфа и в свидетельствах Муравьева-Апостола. Совершенно очевидно, что одна из сторон пытается скрыть правду. Крайне интересно, что содержание важного разговора с заговорщиком обнаружилось благодаря самому подозреваемому. Зачем ему было выдумывать обстоятельства переговоров с Муравьевым-Апостолом, особенно в условиях, когда он подозревался в содействии заговорщикам? Очевидно, зная, что можно проверить и доказать факт встречи с лидером мятежа, раскрыть содержание опасного разговора, полковник признал этот факт и попытался представить свою версию. В силу этого показания Ренненкампфа, по нашему мнению, заслуживают большего доверия, чем отрицание Муравьева-Апостола. Полковник – человек, весьма опытный в области военной дипломатии и разведки, что явствует из его формулярного списка, очевидно, сделал все возможное, чтобы представить свои контакты с руководителями тайного общества и, тем более, встречи с ними, связанные с подготовкой мятежа, в благоприятных для себя тонах. Выгораживая себя, он постарался придать особое значение своему несогласию со сделанным ему предложением: содействовать в реализации планов заговорщиков. Всю оправдательную силу своего показания Ренненкампф вложил в передачу ответной реакции на предложение Муравьева-Апостола: по его словам, категорически отрицательной.
С. Муравьев-Апостол, если он действительно получил отказ, вполне мог сообщить об этом в своих показаниях, чтобы окончательно доказать невиновность офицера. Но он отверг сам факт этого разговора: ведь последний был ярким свидетельством тому, что руководители мятежа рассчитывали на содействие штаба 4-го корпуса, а это открывало широкие возможности для нового расследования и обвинения. Очевидно, он хотел не столько выгородить Ренненкампфа (хотя такие мотивы полностью нельзя сбросить со счетов), сколько скрыть свои расчеты на поддержку мятежа со стороны ряда высших военных руководителей, офицеров в высоких чинах (и это ему удалось), а кроме того, имевшие место организационные усилия заговорщиков по подготовке «военной революции» в частях 1-й армии.
Очевидно, расчеты на содействие полковника Ренненкампфа представляли важное звено в той цепи конкретных договоренностей, которая постепенно формировалась в течение 1824–1825 гг. и которая почти целиком осталась укрытой от следователей. И эти договоренности шли рука об руку с процессом вербовки в ряды декабристской конспирации новых членов из числа влиятельных офицеров, не все из которых были обнаружены на следствии.
Начальник штаба 1-й армии К. Ф. Толь, который курировал расследование в Могилеве, пришел к выводу, который прямо перекликается с нашими наблюдениями: «Полагаю я, что подозрение на Ренненкампфа… основательно относительно… принадлежности его к тайному обществу, ибо общество сие, наблюдавшее столь большую осторожность в вербовке своих членов, и в коем Муравьев был одним из главных, конечно, не побудило бы сего последнего делать формальные предложения в столь важном предприятии человеку, к обществу вовсе не принадлежащему» [545]. Выводы опытного штабного офицера Толя представляются существенно важными и логически вытекающими из полученных данных: предложение участвовать в мятеже с обозначением цели тайного общества, прозвучавшее из уст Муравьева-Апостола, могло быть сделано только лицу, на которого рассчитывали как на единомышленника. Даже сверхосторожные показания лидеров мятежа содержат указание на то, что они имели намерение принять Ренненкампфа, но от ответа на вопрос, был ли он принят, авторы показаний по существу уклонились. Освобождение Ренненкампфа от наказания и признание его невиновным привели к тому, что содержавшиеся в показаниях ряда ведущих лиц заговора существенно важные обстоятельства, а также противоречия между их показаниями и ответами Ренненкампфа на следствии остались в тени внимания историков. В итоге, решение следствия стало основанием для выведения этого лица из числа даже вероятных участников тайного общества[546].
Случаи обвиняющих показаний, сочтенных на следственном процессе недоказанными, обнаруживаются при обращении к показаниям и членов Северного общества. Одним из таких случаев является расследование в отношении подпоручика 1-й гвардейской артиллерийской бригады Александра Михайловича Голицына, старшего брата осужденного по приговору Верховного уголовного суда В. М. Голицына. В ответах на вопросные пункты от 12 января 1826 г. Ф. В. Вольский свидетельствовал о том, что в конце декабря 1823 г. он принял в тайное общество офицера гвардейской артиллерии Голицына. Вольский подчеркивал, что его собственное участие в тайном обществе ограничилось только тем, что он осуществил прием Голицына[547]. Показания Вольского обратили на себя внимание Комитета и зачитывались на заседании 13 января. На рукописи показаний сохранилась помета помощника делопроизводителя Комитета В. Ф. Адлерберга: «NB. О названном… членом общества князе Александре Михайловиче Голицыне (офиц[ере] из гвард[ейской] арт[иллерии]), принятом в общество Вольским, сообщено его императорскому] выс[очеству] Мих[аилу] Пав[ловичу]»[548]. Это означало, что после прямого недвусмысленного показания было отдано распоряжение о привлечении Голицына к расследованию.
Данные об участии в тайном обществе «служащего в артиллерии» Голицына, а им мог быть только A. M. Голицын, – поступили в Комитет еще до показаний Вольского. 26 декабря на устном допросе, а затем в письменных показаниях А. А. Бестужев свидетельствовал о принадлежности к тайному обществу князя Голицына, служащего «в артиллерии», – правда, он делал оговорку об отсутствии личного знакомства с ним («которого не знаю») [549]. 28 декабря на основании устных допросов Оболенского, а также показаний Бестужева, Трубецкого и Щепина-Ростовского последовало распоряжение об аресте группы лиц, в том числе названного Бестужевым Голицына[550]. Перед списком подлежащих аресту, включавшим Голицына, стояла резолюция Комитета: «Нижеследующих взять». На полях докладной записки против фамилии Голицына был поставлен знак «NB»; рядом – помета делопроизводителя Комитета: «Взять под арест». На полях записки имелась также помета А. И. Татищева: «Высочайше поведено взять. 29 декабря»[551]. Но Голицын не был арестован ни в конце декабря 1825 г., ни в начале января 1826 г. Его арест произошел, судя по всему, лишь после показания Вольского, то есть после 12 января, по распоряжению великого князя Михаила Павловича[552]. Таким образом, решение об аресте Голицына принималось дважды; причины же, по которым первое распоряжение осталось невыполненным, пока не выяснены. Обстоятельства привлечения к следствию Голицына требуют дальнейшего изучения. В следственном делопроизводстве не обнаружены указания на сбор сведений о Голицыне и его допросы в январе 1826 г. Только в деле Н. М. Муравьева появляется запрос от 5 января о принадлежности к тайному обществу ряда лиц, среди которых значится «артиллерийский офицер князь Голицын», причем в примечании Комитет дополнительно запрашивал: «который именно». В своем ответе Никита Муравьев удостоверил свою полную неизвестность об участии в обществе офицера артиллерии[553].
В письменных показаниях А. М. Голицын полностью отрицал свою формальную принадлежность к тайному обществу, настаивая на том, что только слышал о его существовании от Вольского, но не выражал согласия вступить в члены и больше ни разу не говорил с ним об этом. Тем временем в повторных показаниях от 3 и 11 апреля, сделанных в ходе особого расследования связей Голицына с тайным обществом, Вольский был более осторожен. Он утверждал теперь, что формально в члены общества Голицына не принимал, а только сообщил ему о существовании тайного общества, имевшего целью «распространение просвещения и усовершенствование самого себя». В повторных показаниях Вольский, в противоречие своему первому сообщению, заявлял, что не получал от Голицына согласия на вступление и больше с ним не встречался. Эти повторные показания Вольского были зачитаны на заседании Комитета 15 апреля. Характерно, что в журнале Комитета было особо отмечено это существенное для расследования изменение в показаниях Вольского: выяснилось, что Голицыну, который сначала был назван им членом, он лишь «говорил» о существовании тайного общества, причем «только глухо». Следствие отдало распоряжение собрать справки об участии Голицына в тайном обществе у «важнейших» членов. Оболенский и М. Муравьев-Апостол показали, что Голицына «имели в виду» (очевидно, в целях тайного общества) по его родству с В. М. Голицыным, но формально членом не считали. Рылеев и некоторые другие члены тайного общества, спрошенные о Голицыне, не знали о факте его вступления[554]. На заседании 20 апреля Следственный комитет, после рассмотрения поступивших показаний и составленной на их основе справки о Голицыне, пришел к решению об освобождении его от ответственности из-за отсутствия «вины». По мнению членов Комитета, следовало «представить государю императору, что князь Александр Голицын к обществу не принадлежал и даже по сведению, которое имел о существовании оного, не мог подозревать противозаконной его цели». Резолюция императора гласила: «Выпустить»[555]. В справку «Алфавита» Боровкова были занесены только данные из повторного показания Вольского, согласно которому Голицын «не отвечал» на сделанное ему предложение стать членом общества, и основные пункты оправдательных показаний самого Голицына (показание А. Бестужева не было принято во внимание уже при решении участи Вольского)[556]. Но, в противоречии с вердиктом следствия о Голицыне, в итоговой записке о Вольском нашел отражение тот факт, что он «в сочлены, вскоре по вступлении своем, принял служащего в гвардейской артиллерии князя Голицына»[557].
Следует остановиться на важнейших составляющих линии защиты, которой придерживался Голицын в своих показаниях. Не отвергая установленный следствием факт разговора с Вольским, свою осведомленность о существовании общества и его цели, Голицын постарался сделать все, чтобы лишить этот факт обвиняющего значения. Он, прежде всего, настойчиво отрицал свое присоединение к тайному обществу и, следовательно, организационную принадлежность к нему. Утверждая, что ему только было открыто существование общества и сообщена его цель (что в действительности являлось необходимым элементом процедуры приема), Голицын отводил вопрос о своем поступлении в число членов. Принципиально важным являлось и другое его утверждение: о том, что он не дал положительного ответа на предложение вступить в общество. Тем самым Голицын удостоверял, что его принятие не состоялось; одновременно демонстрировалось нежелание быть членом. Наконец, отрицание продолжительных контактов с Вольским показывало случайность «разговора» о тайном обществе, его единичность, говорило об отсутствии постоянных связей с заговорщиками. В итоге, значение «разговора» с Вольским предельно ослаблялось; факт принятия в члены тайного общества заменялся расплывчатой формулировкой, согласно которой подозреваемому было только «открыто» существование общества и его «внешняя» «просветительская» цель, при том что он фактически ответил отказом на предложение стать членом. Категорическое отрицание формального членства заслонило факт сделанного Вольским предложения, так же как и первоначальное свидетельство последнего о приеме им нового члена; Комитет принял решение не считать Голицына участником тайного общества.
В этой связи нужно признать, что следователи не сочли нужным обратить внимание на достоверно установленный в ходе процесса факт осведомленности Голицына о существовании тайного общества, что во многих других случаях влекло за собой привлечение к ответственности. Прозвучавшая на следствии формулировка «общей» цели тайного общества, сообщенной Голицыну («распространение просвещения и усовершенствование самого себя»), как правило, была известна всем новопринятым членам, составлявшим в Северном обществе разряд «согласных», и с течением времени наполнялась политическим содержанием. Так, в частности, произошло в случае Вольского и Зыкова, которые со временем узнали о намерениях общества «переменить правление», в результате чего понесли административное наказание. Узнал ли Голицын о политической цели декабристского общества – осталось неизвестным. Выяснение действительной степени осведомленности Голицына о Северном обществе и продолжительности его контактов с другими членами было фактически прервано. В таком повороте событий ощущается влияние на исход дела посторонних для расследования факторов. Такому выводу придает дополнительную основу тот факт, что следствие немедленно «ухватилось» за изменение показаний Вольского, обвиняющих Голицына.
При анализе имеющихся обвинительных и оправдательных показаний о Голицыне важно обратить внимание на источники свидетельств о его членстве в тайном обществе. О принятии Голицына прямо показал Вольский, который непосредственно делал ему предложение вступить в члены. Показание, принадлежащее столь авторитетному в данном случае лицу, являлось первым показанием Вольского на следствии, написанным собственноручно, – тем самым исключается неадекватное отражение в нем уличающего свидетельства. Заметим, что основное содержание последующих показаний Вольского об этом эпизоде почти идентично главным элементам оправдательной линии защиты самого Голицына. Это обстоятельство заставляет предположить «согласование» их показаний. Вероятнее всего, такого рода «согласование» оправдательных показаний и выработка общей линии защиты произошли после ознакомления Вольского с предъявленными ему на устном допросе показаниями Голицына. Увидев из них, с каким упорством и последовательностью Голицын отрицает свою организационную принадлежность к тайному обществу и факт принятия в члены, а также поняв, что следствие не имеет в своем распоряжении других улик против подозреваемого, кроме его показаний, Вольский решил изменить свою позицию, представив, вместо факта осуществленного им приема, фрагментарную картину почти случайного «открытия» Голицыну сведений о тайном обществе и его цели, без всякого соотнесения с существовавшей процедурой приема.
Кроме того, свое второе и третье показание Вольский дал уже в конце процесса, когда у него уже не вызывало сомнений, чем может обернуться для подозреваемого прямое свидетельство о его формальном участии в тайном обществе. Исходя из сделанных наблюдений, следует признать, что первое показание Вольского о принятии Голицына в члены заслуживает большего доверия.
Автор другого показания о принадлежности Голицына к тайному обществу, А. Бестужев, принадлежал к руководящему ядру Северного общества. Он не был лично знаком с Голицыным, но имел постоянные контакты с ведущими членами, в частности с Оболенским – человеком, весьма информированным в вопросе о членах, принятых в декабристский союз на всем протяжении его существования. Круг конспиративных контактов Александра Голицына, а в еще большей степени – его брата Валериана, приводит исследователя непосредственно к фигуре Оболенского, активного участника приобретения новых членов тайного общества в гвардейских полках в 1823 г.[558] Однако на процессе Оболенский не стал свидетельствовать о степени причастности Александра Голицына к тайному обществу и предпочел ограничиться лишь осторожным показанием о том, что его «имели в виду» в целях общества, обнаружив тот факт, что лидеры конспирации возлагали на него вполне определенные надежды. Что лежало в основе этих надежд – только ли возможность повлиять на офицера через его родного брата или организационная принадлежность к заговору – осталось на следствии невыясненным.
Между тем, снятое на процессе обвинение в отношении Голицына находит себе подтверждение в мемуарных источниках. Очерк «Четырнадцатое декабря», написанный И. Д. Якушкиным на основе рассказов Оболенского, Пущина и других осведомленных участников выступления на Сенатской площади, содержит неожиданную информацию о Голицыне как участнике тайного общества и событий 14 декабря, знавшем о готовящемся восстании и даже принявшем участие в беспорядках, отказавшись присягать. Из очерка Якушкина сведения о Голицыне как участнике событий 14 декабря перекочевали в записки М. А. Бестужева «14 декабря 1825 года», не претерпев никаких изменений[559]. Еще один мемуарист из числа осужденных, Д. И. Завалишин, говоря об артиллерийских выстрелах против мятежников, писал: «…офицеры же вынудили солдат стрелять, а те из них, которые сами принадлежали к Южному обществу, не сумели воспрепятствовать тому». В примечании мемуарист пояснял: «Когда я спросил потом кн. Александра Голицына, как же это он допустил стрелять Бакунина и привозить заряды Философова, над которыми имел неоспоримое влияние, если даже и они не были сами еще членами Тайного общества, то он сказал мне: „Что же было делать?“ – и сознался, что когда Бакунин спрашивал его, то он сказал, что надо стрелять»[560]. Завалишин хорошо известен как автор мемуаров, не всегда выдерживающих критическую проверку. В данном случае вызывает сомнение неверное отнесение Голицына к числу участников Южного общества. Однако появление Александра Голицына в качестве члена тайного общества следует признать чрезвычайно важным, симптоматичным фактом, отражающим информацию, которая бытовала среди осужденных членов тайного общества, – ведь его имя как лица, причастного к деятельности декабристской конспирации, никогда не фигурировало ни в одном официальном документе. Следовательно, осужденные декабристы, которые являлись источником информации для Завалишина, уверенно считали Голицына своим товарищем по тайному обществу.
Появление сведений о причастности Голицына к заговору декабря 1825 г. и событиям 14 декабря в мемуарной традиции, несомненно, демонстрирует пласт скрытой на следствии информации. Сведения эти поступили к авторам мемуарных текстов от руководителей заговора, непосредственных организаторов выступления 14 декабря, которые собирали накануне событий данные о тех офицерах, на которых можно было опереться в гвардейских частях (Оболенский, Пущин). Александр Голицын – один из наиболее показательных примеров участника тайного общества, избежавшего наказания благодаря занятой на следствии позиции полного отрицания формальной принадлежности к декабристской конспирации, а также в силу сокрытия товарищами по тайному обществу действительного характера его конспиративных связей и, возможно, значительного воздействия на решения следствия родственных связей подозреваемого.
Офицеры л.-гв. Конного полка поручики Михаил Федорович Голицын, Андрей Карлович Ливен и корнет Александр Александрович Плещеев были названы в показаниях А. А. Бестужева от 26 декабря. Он свидетельствовал, что знал о принадлежности этих офицеров к тайному обществу от их товарища по полку А. И. Одоевского, отвечавшего за принятие новых членов из числа конногвардейцев[561]. Несколькими днями ранее, на заседаниях Комитета 22 и 23 декабря, были рассмотрены записи первых допросов большой группы арестованных, сделанные Левашевым. Из них были извлечены данные о новых участниках тайных обществ, которых следовало привлечь к процессу. Среди подлежащих аресту оказались фамилии конногвардейцев М. Ф. Голицына, А. А. Плещеева, А. Е. Ринкевича. Об этом свидетельствует докладная записка императору, поданная 24 декабря. Император отметил их крестиком; в тот же день было отдано повеление об аресте офицеров[562]. Однако в список, который на основании распоряжений императора был представлен на заседании Комитета 25 декабря, Голицын и Ринкевич, в отличие от Плещеева, не вошли, – возможно, потому, что оба уже были арестованы. К 5 января 1826 г. были рассмотрены бумаги, взятые у М. Голицына[563]. Помимо показаний А. Бестужева, данные о причастности Голицына к тайному обществу содержались в показаниях офицера-конногвардейца Ринкевича. На состоявшемся около 27 декабря 1825 г. первом допросе у Левашева Ринкевич сообщил о причастности Голицына к заговору; эта информация была отражена Левашевым в следующем виде: «Никого из сочленов я не знал, кроме поручика князя Голицына, и наверное не знал, что он сему обществу принадлежал». 10 января среди допросных пунктов, предложенных Ринкевичу, находился и запрос о Голицыне. В своем собственноручном ответе Ринкевич свидетельствовал: «…членом общества я его не называл и клянусь, что никогда от него не слыхал, чтоб он был оным; по короткому знакомству с ним я чаще всех сообщал ему все, что приходило мне в голову…»[564].
[532] ВД. Т. X. С. 136, 137.
[533] ВД. Т. VI. С. 16.
[534] Там же. С. 308.
[535] Там же. С. 308, 311.
[536] Киянская О. И. Южный бунт. С. 89–96. В книге восстановлены подлинные биографические данные П. Я. Ренненкампфа (среди лиц, причастных к декабристам, долгое время фигурировал другой представитель рода Ренненкампфов – Карл Павлович).
[537] Там же. С. 90.
[538] Там же. С. 94.
[539] Алфавит. С. 309; ГАРФ. Ф. 48. Оп. 1. Д. 245. Л. 54–55.
[540] Алфавит. С. 309.
[541] Киянская О. И. Южный бунт. С. 186.
[542] Там же. С. 92, 94.
[543] Там же. С. 90.
[544] Мы считаем излишне категоричным мнение О. И. Киянской о том, что на встрече с С. Муравьевым-Апостолом в канун выступления Черниговского полка Ренненкампф дал согласие содействовать мятежу (Там же. С. 95). Для такого вывода нет достаточных оснований. Более вероятно, что полковник занял выжидательную позицию, стремясь сориентироваться по ходу развития событий и оставляя себе пространство для маневра.
[545] Цит. по: Киянская О. И. Южный бунт. С. 94. Копия донесения К. Ф. Толя: РГВИА. Ф. 14414. Оп. 1. Д. 96. Ч. 1. Л. 191 об.
[546] См. вывод о Ренненкампфе, отраженный в справке биографического справочника «Декабристы»: «Следствием установлено, что членом тайных обществ декабристов не был…» (Декабристы. С. 155).
[547] ВД. Т. XVIII. С. 211, 212, 213.
[548] Там же. С. 210.
[549] ВД. Т. I. С. 431.
[550] Докладная записка императору содержала конкретное указание на то, что Голицын, как и А. А. Тучков, И. Н. Горсткин, В. И. Штейнгейль, С. Н. Кашкин, были названы в показаниях А. Бестужева.
[551] ВД. Т. XVI. С. 40, 229.
[552] Там же. С. 174.
[553] ВД. Т. I. С. 297, 303.
[554] Показания Голицына: ГАРФ. Ф. 48. Оп. 1. Д. 209 (A. M. Голицына); показания Вольского: Там же. Л. 1–3; ВД. Т. XVI. С. 169, 174.
[555] ВД. Т. XVI. С. 174, 290. Справка о A. M. Голицыне не сохранилась (Там же. С. 366).
[556] Алфавит. С. 246.
[557] ВД. Т. XVIII. С. 214.
[558] Е. П. Оболенский действовал в сотрудничестве с А. В. Поджио. На протяжении 1823 г. они приняли Ф. В. Вольского, В. М. Голицына, Д. П. Зыкова. См.: Пушкина В. А., Ильин П. В. Персональный состав декабристских тайных обществ. С. 55–56.
[559] 14 декабря 1825 года. Воспоминания очевидцев. СПб., 1999. С. 247, 276. Согласно утверждению мемуаристов, вследствие своих действий Голицын тогда же был арестован.
[560] Там же. С. 344.
[561] ВД. Т. I. С. 431. Следует отметить, что старший брат Александра Плещеева, поручик Конной гвардии Алексей Плещеев 1-й, тоже был привлечен к следствию (распоряжение об аресте отдано 31 декабря; арестован в середине января в Воронеже). На процессе была установлена его принадлежность к Петербургской организации Южного общества; он получил административное наказание (ВД. Т. XVIII. С. 60).
[562] ВД. Т. XVI. С. 309. Согласно записке о поступках арестованных конногвардейцев в день 14 декабря 1825 г., скрепленной подписью полкового командира А. Ф. Орлова, М. Голицын был арестован 23 декабря (ВД. Т.П. С. 269).
[563] ВД. Т. XVI. С. 43, 48.
[564] ВД. Т. XVIII. С. 114, 117–118.