История изучения восточных языков в русской императорской армии: читать начало книги онлайн

Для подготовки офицеров-переводчиков Шкуркин считал вполне подходящим использовать окружные подготовительные школы. Он отмечал, что прохождение службы офицерами этой категории отличалось от офицеров корпуса военных ориенталистов. Офицеры-переводчики должны были занимать должности при штабах дивизий и полков. Предлагалось не ограничивать ежемесячное вознаграждение для этих офицеров с достижением чина капитана, как это было предусмотрено в Положении 1911 г. «В английской армии, – замечал Шкуркин, – генеральский чин не мешает получать прибавочное вознаграждение за знание языка»[1114].

Вопросы военно-востоковедной реформы также рассмотрены Шкуркиным в отдельной записке, подготовленной, предположительно, для руководства Приамурского военного округа[1115]. В записке Шкуркин рассматривает преимущественно вопросы, связанные со служебным положением офицеров-восточников после введения в действие «Временных правил» 1910 г. и Положения 1911 г. Он достаточно резко высказался о «Временных правилах», охарактеризовав их как «результат скороспелой, непродуманной работы незнакомых с вопросом лиц (я не хочу допускать у них злой воли) или насмешку над восточниками».

Шкуркин считал желательным изменить утвержденную ГУГШ схему распределения должностей для офицеров-восточников. Он предлагал «указать прямо, без уклончивых оговорок» те должности, которые должны быть замещены исключительно офицерами-восточниками. Кроме имевшихся должностей предлагалось учредить несколько новых «заграничных и пограничных должностей» для создания «планомерной сети наших офицерских агентур, объемлющей наши политические, военные и экономические интересы». Шкуркин предлагал учредить должности офицеров-переводчиков со знанием китайского и японского языков при Главном штабе, ГУГШ, Военном Совете, Государственной Думе с возложением на них обязанностей «следить за военной, экономической и политической эволюцией Китая и Японии и быть компетентными справочными органами для учреждений, при коих они состоят. Обременять же их только переводами – бессмысленно». Он также предлагал ликвидировать при штабах военных округов институт бессрочно прикомандированных, в самом названии которого крылась очевидная бессмыслица, а учредить несколько штатных должностей, занимаемых исключительно офицерами-восточниками.

Для более системной организации деятельности офицеров-восточников Шкуркин предлагал создать отдельный Корпус офицеров-восточников или причислить их к особому Восточному разряду Генерального штаба (по образцу военных геодезистов); при штабах азиатских военных военных округов создать особые Восточные отделы, в которых сосредоточить всю работу штаба, которая требовала применения востоковедных знаний. В штабах корпусов и дивизий он предлагал ввести должности старших адъютантов Восточных отделений, которые также занимались бы офицерами-восточниками. В отношении чинопроизводства все офицеры-восточники должны производиться до полковника включительно по сравнению со своими младшими строевыми сверстниками. Шкуркин высказался за необходимость оставить для офицеров-восточников возможность вернуться в строй на общих для штабных офицеров основаниях.

Шкуркин призывал расширить практику назначения офицеров-восточников на должности дипломатических представителей в сопредельных странах, которая, как показал опыт, имела весьма большую эффективность. «Назначение офицеров-восточников, – отмечал Шкуркин, – в сопредельные страны на роли агентов какого бы то ни было наименования принесет еще огромную пользу и в том отношениии, что даст возможность почти всем восточникам работать по специальности. Постоянная близость к населению, возможность проникнуть в его быт и т. п. позволит не только поддержать на одном уровне приобретенные ранее знания, но и совершенствовать их. <…> Если возразят, что подобные задачи могут выполнить и другие, не военные лица, например, представители Министерства иностранных дел, то смело скажу – нет. От гражданских лиц нельзя требовать ни знания военного дела, ни неустрашимости, ни способности переносить связанные с бивачной жизнью лишения, ни топографических талантов, ни знания языка. Как пример, можно привести образчик донесения нашему военному агенту одного из таких “гражданских” доверенных лиц. Описывая тело новой пушки, он говорит – “спереди дыра, в сзади потолще”. И этот “осведомленный человек” получал за свою работу громадные деньги!

От офицера же восточника все это потребуется в придачу к тому, что потребуется и от чиновника Министерства иностранных дел. Наконец, нужно считаться еще с одним обстоятельством, весьма часто не учитываемым: монгол, например, несравненно скорее входит в общение с каждым русским военным и охотнее к нему обращается, чем к нашим дипломатическим представителям в Урге, Улясутае и т. п.»[1116]

Вполне осознавая затруднительность постановки агентурной сети на широких основаниях, Шкуркин предлагал на первых порах использовать офицеров-восточников для занятия должностей секретарей, драгоманов и начальников конвоев при консульствах, помощников военных агентов, пограничных комиссаров в Кяхте, Благовещенске и Новокиевске, Уссинского пограничного начальника и офицера для поручений при военном губернаторе Забайкальской области. При открытии новых консульских учреждений в приоритетном порядке назначать в их состав офицеров-восточников. Кроме того, Шкуркин предлагал включать в состав каждой научной, торговой и прочих экспедиций одного или несколько офицеров-восточников, владеющих языком той местности, где предстояли работы экспедиции[1117].

Шкуркин указал также на желательность иметь офицеров-восточников со знанием дальневосточных языков в следующих пунктах: для Приамурского военного округа – Гензан, Чёнчжин[1118], Хуньчунь, Яньцзи, Гирин, Куанченцзы, Мукден, Цицикар, Таонань, Бодунэ, Айгунь, Хайлар, Саньсин, Мишаньфу[1119], Аньдунсянь[1120], Мазанпо[1121] и Фузан[1122]; для Иркутского военного округа – Калган[1123], Керулен[1124], Урга, Улясутай[1125], Кобдо[1126], Шара-сумэ[1127], а также в одном из пунктов Урянхайского края (в случае его возвращения России).

Новые правила изучения офицерами восточных языков 1911 г. создавали совершенно новую группу специалистов по Востоку – военных переводчиков, но как бы оставляли в тени офицеров-ориенталистов с высшим специальным образованием. Большая группа офицеров-ориенталистов, подготовленная в течение 25 лет, оказалась вне новой концепции военного востоковедения, и ее перспективы стали совершенно неопределенными. Это в значительной мере относилось к вопросам прохождения службы, сферы приложения полученных знаний, материального обеспечения и пр. Вполне осознавая, что Генеральный и Главный штабы оказались не готовы заняться решением этих вопросов, офицеры-ориенталисты решились взять инициативу на себя и через штабы военных округов довести до органов центрального военного управления суть основных проблем.

Весной 1911 г. инициативная группа офицеров-ориенталистов, проходившая службу в штабе Иркутского военного округа, разработала и представила в штаб округа «Записку об улучшении положения офицеров-восточников и о наилучшем использовании их для специальных целей разведки»[1128]. Записка, ввиду важности поставленных в ней вопросов, штабом округа была направлена на рассмотрение в ГУГШ.

Во вводной части записки отмечалась важность «Временных правил об офицерах-восточниках, привлекаемых к работам по сбору и обработке сведений о сопредельных с Россией азиатских государствах» (1910). Указывалось, что военно-политическая обстановка на Дальнем Востоке продолжала осложняться, а военная угроза России со стороны Китая и Японии – усиливаться. В записке отмечалось: «Китай просыпается, и конечно, проснется не как купец… Как купец и политик, может быть, Китай не имеет равных себе в мире. <…> Китай проснется как воин, и именно нам, русским, придется считаться с ним первыми в этом отношении»[1129].

Авторы записки предлагали использовать офицеров-восточников на должностях зарубежной военной агентуры, предоставив им места по линии консульской службы Министерства иностранных дел – «вице-консулов, вторых секретарей при консульствах, начальников консульских конвоев, помощников военных агентов, консулов, военных комиссаров, секретарей миссий и т. п.». Благодаря таким назначениям офицеры-восточники получили бы возможность соприкасаться с жизнью того населения, языком которого они владеют, создать надежную агентурную сеть и постоянно обновлять военно-статистические сведения о стране пребывания. Предлагалось создать «сеть резидентов» из числа офицеров-восточников в русских дипломатических представительствах в Монголии, Маньчжурии и Корее (более 20 штатных должностей). Кроме того, указывалось на возможность занятия должностей по линии ГУГШ и Главного штаба. Предлагалось разработать общий реестр должностей, подлежащих занятию офицерами-восточниками, разделив их на три категории: обер-офицерские, штаб-офицерские и генеральские. Отмечалось, что «венцом карьеры офицеров-восточников должен быть генеральный консул или комиссар». Каждый офицер при этом мог бы состоять одновременно кандидатом на несколько должностей, что обеспечивало бы ему гарантированный служебный рост и не ставило бы его в «зависимость от случайностей».

К записке были приложены «Правила об офицерах-восточниках», в которых регламентировались условия прохождения службы[1130]. Прежде всего, определялась категория офицеров, относящихся к офицерам-восточникам, – выпускники офицерского отделения Восточного института и офицерских курсов восточных языков при Азиатском департаменте МИД (ст. 1). Определялись места службы: ГУГШ, штабы Туркестанского, Омского, Иркутского и Приамурского военных округов, а также по линии консульской службы Министерства иностранных дел (ст. 2). «Правила» закрепляли обязательный порядок командирования офицеров-восточников, проходящих службу при штабах военных округов, за границу «с учебной целью»: после года службы – на 3 месяца, после трех и пяти лет – на 6 месяцев. На штатную должность офицеры-восточники назначались после годичного прикомандирования. «Правила» регламентировали порядок прохождения службы, материального обеспечения, отличительной формы одежды[1131]. Отмечалось, что офицеры-восточники на год прикомандировывались к штабу округа, на второй год – зачислялись в штат, а по прошествии двух лет службы либо назначались на зарубежные должности, либо продолжали нести службу при штабе. После десяти лет службы каждый офицер-восточник вносился в особый «консульский список» на назначение на должности Министерства иностранных дел, подлежащие занятию по линии Военного министерства (ст. 7).

В конце октября 1911 г. офицер-востоковед при штабе Иркутского военного округа штабс-капитан Ф. К. Боржимский, выпускник Восточного института (вып. 1909 г.), обратился к штабс-капитану Е. В. Грегори и другим выпускникам института, проходившим службу в штабе Приамурского военного округа, с письмом, в котором предлагал высказать критические замечания на подготовленную штабом Иркутского военного округа записку о служебном положении офицеров-переводчиков[1132]. Коллегам-восточникам предлагалось высказаться по вопросу о Положении 1911 г., о желательных в нем изменениях, о необходимости увеличить количество штатных зарубежных должностей и др.

В полученном от офицеров-восточников Приамурского военного округа ответе[1133] содержался критический разбор положений официальной записки, прежде всего в части служебного положения и материального поощрения офицеров-переводчиков. Была также высказана мысль о более активном использовании военных востоковедов на должностях в разведывательных отделениях штабов военных округов. Предлагалось, в частности, иметь штатную должность помощника начальника разведывательного отделения, которая занималась бы исключительно офицерами-востоковедами.

В рассматриваемый период быстрыми темпами происходило развертывание сил и средств Иркутского военного округа (образован в апреле 1906 г.). Значительно возрастал и контингент офицеров-восточников в штабе округа, особенно с введением в действие «Временных правил». Возрастающая роль Иркутска как самостоятельного центра военного востоковедения нашла отражение в проекте создания в Иркутске Высшего военного училища на Востоке, автором которого явился Генерального штаба генерал-майор М. Л. Матвеев, командир бригады 4-й Сибирской стрелковой дивизии, дислоцированной на ст. Даурия Забайкальской области.

«Потребностью настоящей минуты, – отмечал генерал Матвеев, – является создание здесь [в Иркутске] высшего военно-учебного заведения; я не назову его ни военной академией, ни военным университетом, так как и тот и другой термин не дадут <…> верного представления о внутреннем содержании и назначении проектируемого учреждения. Выработанный и привычный нам тип специальной военной академии не может быть применен с одинаковым успехом на Востоке, как и на Западе, так как надо считаться с исключительными условиями Восточной Азии, чтобы усвоить это существенное различие. Мне представляется, что сочетание некоторых общеобразовательных предметов университетского курса и военно-академических наук должно определить объем программы высшего военного училища на Востоке: история народов монгольской расы и Америки; японский, китайский и монгольские языки; международное право и политическая экономия; ко второй категории относятся: стратегия, тактика, военная история, военная администрация и военная география Востока»[1134].

Для комплектования училища предлагалось использовать офицеров туркестанских и сибирских полков, желающих получить военно-востоковедное образование. По мнению Матвеева, именно эта категория офицеров была наилучшим образом приспособлена к изучению Востока. «Своеобразные условия природы, жизни и военной службы – замечал Матвеев, – в Туркестане и Забайкалье, на Амуре и в Приморской области вырабатывают в офицерах значительную долю любознательности, самостоятельности и личных доблестей и кладут особый отпечаток индивидуальности, отличающий вообще “сибирского стрелка” или “пограничника” от европейского офицера». По окончании училища выпускники могли бы занимать должности по Генеральному штабу, военных агентов, консулов и высших строевых начальников в азиатских военных округах.

Представляет также интерес статья выпускника Восточного института поручика В. Д. Песоцкого, опубликованная в журнале «Военный мир»[1135], в которой автор подробно рассматривал историю становления офицерского отделения Восточного института и службу его выпускников, особенно в свете Положения 1911 г. Бσльшая часть отмеченных Песоцким вопросов в той или иной степени была поднята другими участниками дискуссии и изложена нами выше. По этой причине мы не будем рассматривать их отдельно. Отметим только важную мысль, высказанную Песоцким, о необходимости смотреть на всех офицеров, закончивших военно-востоковедные заведения, как на единую семью и в вопросах реформы отстаивать интересы всех офицеров-восточников с одинаковой последовательностью. «…Говоря об офицерах Восточного института, – замечал Песоцкий, – я вовсе не имел в виду оттенить превосходство обширной программы института и солидность даваемой ей подготовки и обособить на этом основании офицеров Восточного института от офицеров курсов иностранных языков и курсов индустани; я считаю, что вообще все “восточники” и их работа, как и их интересы, совершенно равны, и розни между ними быть не должно, да и не может, так как каждое из названных учебных заведений имеет свою сферу деятельности, где замена одного другим совершенно невозможна, как невозможно японца или китайца поставить на место перса или турка».

К концу 1911 г. дискуссия в русской армии по вопросу военно-востоковедной реформы была в целом завершена. Под влиянием мнений, прозвучавших во время дискуссии, Азиатская часть Главного штаба была вынуждена признать необходимость подготовки для нужд армии офицеров-восточников с высшим специальным образованием. В Азиатской части эта категория специалистов получила название «восточники высшей категории». Впервые эта тема в Азиатской части была озвучена в августе 1912 г., накануне поездки полковника Давлетшина в Ташкент и Тифлис для участия в работе экзаменационных комиссий окружных подготовительных школ восточных языков. Начальник Главного штаба в письме на имя командующего войсками Туркестанского военного округа отмечал, что поездка Давлетшина позволит обсудить в штабе округа вопрос «о предоставлении офицерам-переводчикам, оказавшим лучшие успехи, возможности дальнейшего совершенствования в языке, с тем, чтобы подготовить из них восточников высшей категории»[1136].

По поводу этого предложения полковник Ягелло сообщал штабу округа, что «для создания восточников высшей категории нет надобности в иных мерах, кроме указанных в новом проекте штаба округа, так как ввиду наличия контроля в виде проверочных испытаний через каждые три года, а также применения восточных языков на должностях, предусмотренных проектом, совершенствование в них офицеров будет идти само собою, и восточники высшей категории будут создаваться постепенно, с годами»[1137]. Эту довольно странную точку зрения разделял и начальник штаба Туркестанского военного округа, также считавший, что восточники высшей категории «появятся с годами сами собой»[1138]. Следует заметить, что и сама Азиатская часть не совсем четко представляла себе, что в действительности должно было пониматься под «восточниками высшей категории», и еще более смутно представляла, как и где таких специалистов готовить. Вопрос, впрочем, довольно быстро перестал быть предметом служебной переписки Азиатской части со штабами военных округов.

К 1912 г. относится разработка в Азиатской части Главного штаба вопроса о введении особого знака для офицеров-переводчиков, который был оговорен в Положении 1911 г. Азиатская часть запросила мнение азиатских военных округов относительно внешнего вида знака. Вопрос этот также обсуждался полковником Давлетшиным в период его поездки в Ташкент и Тифлис в 1912 г. От начальника штаба Туркестанского военного округа поступило следующее предложение: «По поводу нагрудного знака для офицеров-переводчиков полагаю, что можно воспользоваться существующим бывших петербургских курсов восточных языков с прибавлением на нем для Ташкентской школы инициалов Среднего Востока, и Кавказской – Ближнего Востока»[1139].

20 января 1913 г. состоялось Высочайшее соизволение на установление нагрудного знака для офицеров-переводчиков с его кратким описанием. 31 января того же года знак был введен в действие Приказом № 46 по военному ведомству. Серебряный знак был исполнен в форме академического знака, принятого для военных академий, в нижней части которого под изображением государственного герба в обрамлении лавровой и дубовой ветвей имелось золотое восходящее солнце (в виде полукруга с лучами) и под ним щиток из синей эмали с золотыми буквами «Б. В.» – для офицеров, изучивших языки Ближнего Востока, или «Д. В.» – для изучивших языки Дальнего Востока[1140]. Введение знака имело большое значение для поднятия престижа военно-востоковедного образования в русской армии.

В 1912 г. штабом Туркестанского военного округа был разработан проект курсов восточных языков (подробнее он будет рассмотрен ниже). Концептуально проект явился продолжением традиционной «туркестанской» линии в вопросах подготовки военно-востоковедных кадров, основанной на некоей автономии Ташкента в этом вопросе. Представленный штабом округа проект в известной мере призывал к возврату к старой системе изучения восточных языков, основанной на прочном теоретическом фундаменте знаний. Вполне понятно, что позиция, занятая штабом округа и туркестанскими военными востоковедами, не встретила понимания в Азиатской части Главного штаба. В последней даже рассмотрели за проектом существование некоей «ташкентской оппозиции», представляющей серьезную опасность для реализации нового порядка изучения восточных языков. Для Азиатской части ситуация осложнялась тем, что идейный «раскол» шел не от отдельных военных специалистов, но от сплоченной группы офицеров-восточников, обладавших значительным опытом востоковедной и педагогической деятельности, а главное, полностью поддерживаемых руководством Туркестанского военного округа.

Полковник А. Давлетшин, вернувшись из поездки в Ташкент осенью 1912 г., доносил начальнику Главного штаба: «Принципы, которых держится туркестанское начальство, проектирующее вновь создать в Ташкенте нечто вроде бывшего курса восточных языков с преобладающим теоретическим обучением, объясняются, сколько я понимаю, тем, что штабу трудно еще отрешиться от тех взглядов, которые создались ранее на курсе языка индустани (те лица, которые стояли во главе этого курса, стоят теперь во главе школы), и трудно свыкнуться с мыслью, что можно отлично знать язык практически и не владея всеми его грамматическими правилами (подчеркнуто Давлетшиным. – М. Б.)»[1141]. Заключительная мысль, усиленная самим Давлетшиным, весьма иллюстративна, поскольку лишний раз свидетельствует о глубине воззрений тех должностных лиц, которые стояли за разработкой проекта 1911 г. С момента появления проекта штаба Туркестанского военного округа и вплоть до начала Первой мировой войны незримая и последовательная борьба с «ташкентской оппозицией» стала своего рода idée fixe руководства Азиатской части Главного штаба.

Роль Азиатской части в период дискуссии по военно-востоковедной реформе свелась большей частью к положению стороннего наблюдателя. Давлетшин, дважды (1912, 1913) посетивший штабы Кавказского и Туркестанского военных округов и выслушавший много критических замечаний в адрес Положения 1911 г., по возвращению в Петербург неизменно докладывал об успехах нового порядка изучения восточных языков. На оптимистичном рапорте Давлетшина по итогам поездки в Ташкент и Тифлис в 1912 г. начальник Главного штаба оставил пометку: «Читал с удовольствием этот обстоятельный доклад. Принявши новую систему, надо особенно беспристрастно отнестись к тому, что получилось. Надо прислушиваться и к мнению Туркестанского округа, но с некоторою осторожностью. Где правда – увидим скоро»[1142].

Только в конце 1913 г. Азиатская часть вышла из коматозного состояния (не без усилий штаба Туркестанского военного округа) и решила, наконец, выяснить в военных округах мнение об опыте применения на практике нового Положения. Пробуждение Азиатской части также было вызвано и необходимостью выполнить положение Приказа № 410 о проведении оценки эффективности Положения 1911 г. по прошествии двух лет его применения. С этой целью предполагалось собрать в Петербурге совещание с участием представителей азиатских военных округов. Предварительно начальник Азиатской части генерал С. В. Цейль посчитал необходимым запросить мнение штабов военных округов по поставленному вопросу. В декабре 1913 г. Давлетшин сообщил генерал-квартирмейстеру штаба Туркестанского военного округа, что в связи с оставлением должности генералом Цейлем «то или иное решение вопроса будет зависеть от нового начальника Азиатской части»[1143]. Давлетшин также уверял, что будет «неизменно ходатайствовать» о приглашении на совещание представителей военных округов. Таким образом, вопрос о совещании был отложен на неопределенное время.

В ноябре 1913 г. начальник Главного штаба в докладной записке на имя военного министра сообщал, что по отчетам полковника Давлетшина о результатах двух поездок в Кавказский и Туркестанский военные округа и по докладам руководства азиатских округов «новый способ изучения восточных языков практическим путем дает несравненно более благоприятные результаты (курсив мой. – М. Б.), чем прежняя система, и более отвечает задачам Военного министерства <…>. Новое Положение об изучении офицерами восточных языков не требует, как показал опыт, существенных изменений, но некоторые частные изменения и дополнения желательны»[1144].

В связи с успешной (по мнению Главного штаба) реализацией задачи подготовки кадров офицеров-переводчиков начальник Главного штаба генерал от инфантерии Н. П. Михневич в докладной записке поднял вопрос о необходимости приступить к реализации «второй части задачи», которая имелась в виду при обсуждении вопроса об изучении офицерами восточных языков, – к подготовке «офицеров с более широким знакомством с Востоком». Этот вопрос был вновь поднят генералом Цейлем в декабре 1912 г. в письме на имя помощника 1-го обер-квартирмейстера ГУГШ генерал-майора Н. А. Монкевица[1145]. Цейль пытался выяснить, какое из ведомств, Главный штаб или ГУГШ, будет отвечать за подготовку «офицеров-восточников высшей категории».

Для подготовки офицеров-восточников Михневич предлагал три варианта обучения: 1) лучших офицеров-переводчиков (до 3 чел.) от Приамурского и Иркутского военных округов командировать в Восточный институт, а от Кавказского и Туркестанского (по одному) – в учебное отделение восточных языков при Министерстве иностранных дел сроком на один год для прохождения курса по особой программе с последующим командированием за границу для завершения курса; 2) отправлять всех указанных офицеров на один год в Восточную практическую академию в Петербурге с последующим командированием за границу; 3) командировать офицеров-переводчиков за границу на двухлетний срок.

[1114] Там же. С. 12.

[1115] Записка хранится в личном архиве П. В. Шкуркина (ShFEA). Документ представляет собой восемь страниц машинописного текста с авторскими рукописными правками.

[1116] Записка Шкуркина. Л. 5–6.

[1117] Эта мысль появилась, очевидно, в связи с успешной деятельностью в качестве переводчика монгольского языка выпускника Восточного института штабс-капитана Х. Я. Зеллиса, принявшего участие в работах Московской торговой экспедиции в Монголию (июль – ноябрь 1910 г.).

[1118] Чёнчжин – совр. город-порт Чхонджин на северо-востоке КНДР, адм. центр пров. Хамгён-Пукто.

[1119] Мишаньфу – совр. г. Мишань, адм. центр уезда Мишань, окр. Муданьцзян, пров. Хэйлунцзян, КНР.

[1120] Аньдунсянь – совр. г. Даньдун, пров. Ляонин, КНР.

[1121] Мазанпо – совр. р-н г. Чханвон, адм. центра пров. Кёнсан-Намдо, Республика Корея.

[1122] Фузан – совр. город-метрополия Пусан, Республика Корея.

[1123] Калган – совр. г. Чжанцзякоу, городской округ в пров. Хэбэй, КНР.

[1124] Керулен – совр. г. Ундерхан, адм. центр аймака Хэнтий, Монголия.

[1125] Улясутай – совр. г. Улиастай, адм. центр Завханского аймака, Монголия.

[1126] Кобдо – совр. г. Ховд, адм. центр одноименного аймака, Монголия.

[1127] Шара-Сумэ – совр. г. Алтай, адм. центр Или-Казахского авт. окр., Синьцзян-Уйгурского авт. р-на КНР.

[1128] РГВИА. Ф. 2000. Оп. 1. Д. 7766. Л. 18–21.

[1129] Там же. Л. 18.

[1130] В документе едва ли не впервые указывалось на полулегальный характер самого термина «офицер-восточник», который, хотя и был зафиксирован во «Временных правилах об офицерах-восточниках, привлекаемых к работам по сбору и обработке сведений о сопредельных с Россией азиатских государствах» (1910), не был закреплен на законодательном уровне. К определению юридического статуса этого звания в Генеральном и Главном штабах предполагали вернуться после выяснения общих результатов применения Положения 1911 г., но в связи с войной этого так и не произошло.

[1131] Как следует из прим. к ст. 5 «Правил», «форма для офицеров-восточников – штабная Главного управления Генерального штаба, но с желтым кантом повсюду, где вообще положены канты».

[1132] ShFEA. Письмо Ф. К. Боржимского к Е. В. Грегори, 28 октября 1911 г., г. Иркутск. Автограф рукописи, 4 л.

[1133] ShFEA. Письмо Е. В. Грегори к Ф. К. Боржимскому, ноябрь 1911 г., г. Хабаровск. Автограф рукописи, 2 л.

[1134] Матвеев М. Л. К познанию Востока // Разведчик. 1912. № 1118. С. 230.

[1135] Песоцкий В. Д. Офицеры Восточного института // Военный мир. 1912. № 4. С. 49–62.

[1136] РГВИА. Ф. 1396. Оп. 2. Д. 2369. Л. 71 об. – 72. Письмо начальника Главного штаба командующему войсками Туркестанского военного округа, 16 августа 1912 г.

[1137] Там же. Л. 73–73 об. Доклад заведующего окружной школой восточных языков генерал-квартирмейстеру штаба Туркестанского военного округа, 26 августа 1912 г.

[1138] Там же. Л. 96. Отношение начальника штаба Туркестанского военного округа к начальнику Главного штаба, 2 ноября 1912 г.

[1139] Там же. Л. 96. Отношение начальника штаба Туркестанского военного округа к начальнику Главного штаба, 2 ноября 1912 г.

[1140] Внешний вид знака публикуется в настоящем издании.

[1141] Записка Давлетшина. Л. 220 об.

[1142] Там же. Л. 216.

[1143] РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Д. 4273. Л. 26–26 об. Отношение делопроизводителя Азиатской части Главного штаба на имя генерал-квартирмейстера штаба Туркестанского военного округа, 4 декабря 1913 г.

[1144] Там же. Л. 8–8 об. Докладная записка начальника Главного штаба военному министру, 12 ноября 1913 г.

[1145] РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Д. 4006. Л. 239–239 об. Письмо начальника Азиатской части на имя помощника 1-го обер-квартирмейстера ГУГШ, декабрь 1912 г.