История изучения восточных языков в русской императорской армии: читать начало книги онлайн

Обнародование деталей нового порядка изучения офицерами восточных языков вызвало новую фазу (условно названную нами промежуточной) дискуссии по вопросам военно-востоковедной реформы. О характере дискуссии и ее содержании в этот период наглядное представление дают два редких исторических документа – записки профессора В. А. Жуковского и есаула П. З. Черепахина, адресованные на имя военного министра.

Записка профессора В. А. Жуковского представляет собой заключение Министерства иностранных дел на представленный Военным министерством проект нового Положения об изучении офицерами восточных языков. В записке кроме вопросов, представляющих интерес для Министерства иностранных дел[1079], содержится общее заключение по существу намечаемой в военном ведомстве реформы. В записке Жуковский рассмотрел основные положения проекта и провел сравнение старой и новой систем изучения восточных языков в русской армии.

Жуковский отмечал, что устанавливаемое проектом Положения обязательное изучение одного избранного офицером языка не может быть признано верным для всех окружных школ. «Если языки Дальнего Востока, – писал Жуковский, – китайский, японский, монгольский, по отзывам специалистов, могут быть изучаемы с одинаковым успехом независимо от другого, то сказать это про языки Ближнего и Среднего Востока нельзя. Здесь некоторые языки в силу культурно-исторических причин столь тесно между собою связаны, что при первоначальном даже изучении не могут быть один от другого отделимы; трудно изучать персидский без арабского, турецкий без персидского, индустани без персидского и т. д. Поэтому в школах Туркестанской и Кавказской должно быть обязательным групповое изучение языков (не менее двух в каждой группе), причем программа по одному языку, вспомогательному, должна ограничиваться пределами необходимыми для более легкого и правильного понимания и усвоения другого»[1080].

Относительно предусмотренных проектом годичных командировок Жуковский высказался против «внутриокружной командировки», поставив под сомнение ее практическую ценность. Недоумение Жуковского вызвала формулировка проекта о командировании офицеров в местности «со сплошным туземным населением». «Какие в Туркестанском и Кавказском военных округах, – задавался он вопросом, – можно указать местности со сплошным туземным населением, где можно было бы практически научиться персидскому языку? То же самое буквально следует сказать и относительно офицеров, изучавших турецкий (османский) язык в школе Кавказской и индустани – в Туркестанской»[1081].

Относительно испытаний офицеров по окончании теоретического курса и двух годичных командировок Жуковским была высказана мысль о желательности установить всего два экзамена – по окончании теоретического курса и по завершении последней командировки. Проведение поверочных испытаний для офицеров силами консульских работников он также признал нежелательным. Производить такой экзамен могли специалисты квалифицированные, состоящие в ранге первых драгоманов, которые входили в состав посольств и миссий, но таковые большей частью отсутствовали в предполагаемых районах языковых стажировок (Корея, Монголия). Возлагать же проверочные экзамены на вице-консулов, которые нередко сами не владели восточными языками или владели в таком объеме, который не позволял принимать экзамены по установленным военным ведомством программам, не представлялось никакой возможности. Жуковский выступал за передачу права производства проверочных экзаменов самому учебному заведению, в котором осуществлялась подготовка военных востоковедов.

В отношении проверочных экзаменов через два года после выпуска из школы для подтверждения офицерами-переводчиками прав и преимуществ по службе Жуковский высказал предложение заменить такой экзамен на краткосрочную командировку офицера (до четырех месяцев) по прошествии пяти лет после окончания учебного заведения. Такая командировка позволила бы офицеру обновить знания, тем более что проект Положения, указывая на последствия несдачи поверочного экзамена (через два года после выпуска) и лишение права на добавочное жалованье, совершенно не указывал на способ возобновления утраченных или ослабших знаний.

Сравнивая старую и новую системы подготовки военно-востоковедных кадров, Жуковский отметил «категоричное и решительное» изменение целей подготовки специалистов – переход от военных ориенталистов к военным переводчикам. «Таким образом, – замечал Жуковский, – сказавшаяся в острой форме во время нашей последней войны на Востоке необходимость иметь в войсках надежных переводчиков, по-видимому, устранила необходимость в офицерах, знающих восточные языки для всякого рода другой службы и надобности. Конечно, действительные и притом постоянные потребности государства не таковы»[1082].

Жуковский верно подметил, что решение о переходе к более простой форме подготовки востоковедных кадров было принято под шокирующим впечатлением минувшей войны. В послевоенный период участники войны, военные специалисты и русская пресса, в целом верно отмечая проблему с нехваткой переводчиков на полях Маньчжурии, несколько «перегрели» тему и привели общественность к ложному заключению, что война была проиграна чуть ли не по причине отсутствия переводчиков. Бесконечные упоминания в военной литературе и в прессе темы переводчиков исподволь поставили в центр общественного внимания переводчика и совершенно задвинули в тень военного востоковеда – специалиста универсального типа знания, более адаптированного к комплексным задачам военного планирования и ведения войны на Востоке. Жуковский был одним из первых, кто указал на это малозаметное даже для специалистов смещение акцентов, которое в дальнейшем имело весьма негативные последствия для всей системы русского военного востоковедения.

Проанализировав новый проект и его конечную цель – готовить для армии 22 переводчика в год, – Жуковский задавался вопросом, «нужно ли для подготовки переводчиков созидать новые школы, закрывать для офицеров прием в прежние установления с восточными языками, или для этого можно с успехом использовать последние, и ответ на первую часть вопроса, кажется, может быть только отрицательный, а на вторую – положительный»[1083].

Жуковский также опроверг расхожее мнение о том, что программы офицерских курсов восточных языков при Азиатском департаменте МИД и Восточного института не удовлетворяли военное ведомство по причине их перегруженности второстепенными предметами. Жуковский замечал, что Министерство иностранных дел не имело никакого отношения к установлению учебной программы офицерских курсов. Программы для офицеров и студентов были совершенно различными ввиду того, что студенты приходили на отделение уже владея восточными языками, а офицеры – без всякой подготовки. Кроме того, общая программа была исключена ввиду разницы сроков обучения у студентов (2 года) и офицеров (3 года). Что касается программы Восточного института, то она хотя и была общей для студентов и офицеров, но конкретные предметы, подлежащие изучению офицерами, определялись властью командующего войсками Приамурского военного округа. И если офицеры изучали «лишние» для них предметы, то в этом не было вины руководства Восточного института или Министерства народного просвещения.

В заключении записки Жуковский отмечал: «На какой бы организации изучения офицерами восточных языков военное ведомство ни остановилось, успех ее всегда будет зависеть: 1) от сознания офицерами необходимости знания этих языков для известного рода службы; 2) от возможности применять эти знания и 3) от того, чтобы они достойно поощрялись и ценились, и чтобы носители их пользовались преимуществами. В чем последнее должно выразиться – в денежных премиях и наградах, прибавках к жалованью, нагрудных значках, льготном производстве в чины, особой форме одежды, создании отдельного корпуса офицеров-ориенталистов, предоставлении им известных должностей и пр., – сказать трудно»[1084].

Другой важный документ, относящийся к промежуточному периоду дискуссии по вопросам военно-востоковедной реформы, представляет собой записку есаула П. З. Черепахина. Записка написана в связи с появлением статьи в газете «Русский инвалид»[1085], в которой сообщалось о введении в русской армии новой системы изучения офицерами восточных языков. Комментируя само событие, Черепахин сетует на то, что в военном ведомстве смотрят на вопрос как на уже решеный и что мнение самих офицеров на предполагавшуюся реформу в Петербурге осталось неуслышанным. «Таким образом, – отмечал Черепахин, – наша многострадальная армия обогащается еще одной новой реформой, реформой, правда, небольшой, малоприметной и почти неощутимой для главной массы армии, но все же такой, от которой мы в праве были бы ждать и требовать реальной пользы для армии вообще и для “строя” в особенности»[1086].

В записке Черепахин вновь поднимает тему военных переводчиков и военных востоковедов, или «строевых и нестроевых языковедов» (в его терминологии). Черепахин разделял взгляд подполковника Поморцева о необходимости располагать военными переводчиками («войсковые офицеры-восточники») непосредственно в строевых частях в мирное время и в боевых порядках войск на войне, но при этом считал, что «нельзя считать “строй” армии единственным и исключительным претендентом на пользование услугами восточных языков вообще, так как существуют еще и другие отрасли службы и деятельности вне строя, где офицер, достаточно образованный и вместе с тем знающий местный восточный язык, может принести несомненную пользу своей армии, своему строю, своей родине»[1087]. К числу «нестроевых» отраслей службы Черепахин относил деятельность военных агентов, пограничных комиссаров, драгоманов при штабах, преподавательский состав языковых курсов, инструкторский состав языковых школ восточных языков для нижних чинов и др. Как основную проблему применительно к деятельности «нестроевых языковедов» Черепахин называл отсутствие для них штатных должностей. В то же время должности, соответствующие их профилю знаний, нередко занимались офицерами без специального лингвистического образования, часто офицерами Генерального штаба.

В связи с этим Черепахин отмечал: «Приходится с грустью признать, что большинство этих “нестроевых” служебных функций, необходимость которых очевидна, у нас отсутствует вовсе, несмотря на многолетнее существование наших восточных курсов и Восточного института; конечно, это не более как результат нашей недооценки современных условий и потребностей наших приграничных областей и армий, нашего хронического недоверия к своему же ближнему и нашему национальному “авось, да как-нибудь”.

Весьма нелишним будет обратить также внимание еще и на то, что крупные военно-политические функции, которые существуют уже давно и которые по своему назначению относятся специально к области востоковедения, замещаются у нас лицами, правда, с высшим военным и достаточно разносторонним образованием, но, к сожалению, ничего не имеющего с языкознанием (подчеркнуто Черепахиным. – М. Б.), не знающими Востока, а часто даже не желающими его узнать.

В результате мы оказываемся в почти полной неосведомленности накануне войны или обладателями невероятной путаницы и неразберихи полученных сведений, где дельные, серьезные сообщения одних агентов переплетаются и теряются в массе неточных, неверных и даже заведомо ложных сведений от других агентов, находящихся во власти своих местных переводчиков»[1088].

Черепахин отмечал, что кроме «нестроевых языковедов», обладающих знаниями восточных языков и народов, имеющих специальное высшее образование, армия нуждалась в «строевых языковедах». Он разделял служебные задачи этой категории специалистов на два периода – мирного и военного времени. В мирный период «строевые языковеды» отвечали за изучение страны и вооруженных сил противника, для действий против которых предназначалась конкретная воинская часть, а также за обучение нижних чинов основам разведки и восточных языков. В военное время на «строевых языковедов» возлагались задачи по разведке и административному управлению особым «полковым участком»[1089], под которым понимался район, занимаемый частью при передвижениях, стоянках и ведении боевых действий. Административное управление таким «полковым участком» со стороны «строевого языковеда» заключалось в управлении местным населением в районе расположения части – предупреждение беспорядков, злоупотреблений, бесчинств; привлечение населения к сотрудничеству с русским военным командованием; допрос шпионов, пленных и перебежчиков; организация разведки.

Особое значение Черепахин уделял необходимости присутствия «строевого языковеда» непосредственно на линии боевого соприкосновения с противником. Только в этом случае, по его мнению, появлялась возможность оперативно использовать разведывательные данные, «добытые от первоисточника на месте, а главное, при условии, что они могут быть использованы нами тотчас без проволочки, без необходимости направлять источники в штабы дивизий и корпусов». Черепахин решительно выступал против сложившейся в войну с Японией порочной практики войсковой разведки – «поймать в гаоляне, а допросить в ресторане», т. е. захватить пленного на передовой, а вести его опрос в высоких штабах, расположенных порой за сотни километров от линии фронта.

Важность «строевых языковедов» в организации разведывательной работы в боевых условиях Черепахин объяснял еще и тем обстоятельством, что научно-технический прогресс в военной сфере значительно повлиял на традиционные приемы и способы разведки в русской армии, которые до того полагались преимущественно только на ухо и глаз разведчика. Дальнобойная артиллерия и автоматическое оружие, как показал опыт русско-японской войны, увеличили эффективную дальность огня и сильно снизили возможности визуальной разведки. Война выявила общую тенденцию к скрытности подготовки и ведения военных действий. В этих условиях Черепахин предложил усилить разведку за счет нового средства – знания языка противника. «Все увеличивающаяся дальность ружейного огня, – отмечал он, – оттесняет “глаз” разведчика на приличное для противника расстояние <…>. Отважные попытки отдельных лиц, смелые рейды и отдельные случаи не могут приниматься в расчет, прежде всего, как величины непостоянные и изменчивые. Так как мы не можем, к сожалению, снабдить нашего разведчика шапкой-невидимкой, то нам не остается ничего иного, как вооружить его еще одним, третьим, новым, современным элементом разведывательных средств, именно, языком противника (курсив мой. – М. Б.) и местного населения. “Язык, Глаз и Ухо” разведчика – вот тот мощный триумвират разведывательных средств, которому не страшны ни дальность, ни скрытность, ни бдительность противника»[1090].

Обобщая вопрос о двух категориях языковых специалистов, Черепахин предложил свое определение каждому из них, исходя из специфики полученного образования и служебной деятельности: «Строевой офицер-востоковед (курсив Черепахина. – М. Б.) – это офицер строевой части, который, начиная (подчеркнуто Черепахиным. – М. Б.) на службе изучение языка, народа и страны, попутно прилагает приобретенные им знания и сведения к строевому делу в рядах своей части. Нестроевой офицер-языковед (курсив Черепахина. – М. Б.) – это офицер с академическим образованием, разносторонне подготовленный и знающий не один, а несколько восточных языков, стран и народов; точнее, это бывший строевой офицер-языковед, который успешно прослушал затем курс той или иной Восточной академии»[1091].

Для подготовки военно-востоковедных кадров Черепахин предлагал воспользоваться двухуровневой системой. Основу ее составляло самостоятельное изучение офицерами восточных языков в строю. По прошествии трех лет офицеры сдавали экзамены на знание восточного языка и затем поступали в специализированные Восточные академии. Черепахин предлагал иметь две такие академии: одну – для дальневосточных языков, другую – для ближневосточных.

Рассматривая недостатки нового проекта изучения офицерами восточных языков, Черепахин указывал на ошибочность отказа от подготовки офицеров с высшим востоковедным образованием. «Мера решительная, – замечал Черепахин, – нам не нужны, мол, востоковеды с высшим образованием; а не нужны они, по-видимому, лишь потому, что до сих пор не могли или, вернее, не хотели подыскать для них подходящую работу, службу и деятельность. А как же решено поступить в будущем с тем десятком “нестроевых” политических, военных и научных функций <…>? Быть может, они тоже имеют быть признаны излишними по существу, или, быть может, для этих ролей востоковеды отнюдь не нужны?»[1092]

Черепахин также высказал сомнение в пользе продолжительных зарубежных командировок: «Взамен научной и подконтрольной подготовки специалистов своего дела [военное ведомство] предлагает довольно либеральный, любительский и почти бесконтрольный способ простого командирования офицера почти на два года за счет казны (подчеркнуто Черепахиным. – М. Б.) за границу и, конечно, не иначе, как в заманчивые уголки Японии или в европейски-оживленные центры Китая»[1093].

Примечательно, что в ходе дискуссии по вопросам военно-востоковедной реформы Черепахин оказался едва ли не единственным, кто поднял вопрос об обучении нижних чинов основам восточных языков. Несмотря на то что комиссия генерала Дубасова и упоминала в своем названии эту категорию военнослужащих, о ней совершенно забыли в ходе последующего обсуждения вопроса. В специальном разделе записки Черепахин предлагал создать при каждой отдельной воинской части команды разведчиков и военной полиции из числа нижних чинов, получивших предварительную подготовку в специальных школах восточных языков. В каждой такой команде (до 15 чел.) предлагалось иметь взводного унтер-офицера из сверхсрочнослужащих, хорошо владевшего основным восточным языком, и соответствующее число нижних чинов, имеющих базовые знания главного языка (10 чел.) и второстепенного языка (4 чел.). В команде разведчиков главным языком являлся язык противника, второстепенным – местного населения; в команде военной полиции – наоборот. Изучение восточных языков нижними чинами должно было вестись под руководством «строевых языковедов» в школах при каждой отдельной части. Основными трудностями в подготовке нижних чинов Черепахин называл недостаточное число «строевых языковедов», отсутствие унифицированных учебных программ и специальных языковых пособий, адаптированных для нижних чинов.

Из материалов прессы того периода, затрагивавших вопросы военно-востоковедной реформы, следует выделить статью выпускника Восточного института штабс-капитана И. Н. Кохана[1094]. В статье подвергаются критическому разбору основные положения нового проекта изучения офицерами восточных языков, особенно в части целесообразности отказа от подготовки офицеров-востоковедов в пользу офицеров-переводчиков. Кохан отмечал, что, несмотря на затраты в один миллион рублей, сделанные военным ведомством, на подготовку в Восточном институте около 100 военных востоковедов, значительная часть специалистов оказалась не востребована в армии.

Многие офицеры, получив высшее востоковедное образование, по возвращении в свои части получали неофициальный статус «нестроевого» офицера ввиду четырехлетнего отсутствия в части на время обучения в Восточном институте. «Что звание “нестроевого”, – отмечал Кохан, – в части легко приобрести, то за примерами ходить не приходится. Офицеры Восточного института служат тому ярким примером. Нам кажется, что положение последних в полках отобьет всякую повадку и стремление ко всяким наукам, выходящим из рамок чисто военной специальности».

О незавидной участи офицеров-востоковедов, вернувшихся в свои части, упоминал в своей записке и есаул Черепахин: «Плохо приходится теперь тем офицерам, которые, окончив институт или курсы и не находя должного приложения своим знаниям и специальной подготовке, принуждены возвращаться в строй. Вернувшись в свою часть после трех- или четырехлетней отлучки из строя офицер-востоковед отовсюду встречает косые, неприветливые взгляды и становится пасынком и строя, и службы, и своих вновь приобретенных знаний. Утешением ему остается лишь сознание, что он работал научно и добросовестно, да нагрудный знак, который не дается без того и другого»[1095].

Кохан справедливо замечал, что военно-востоковедная реформа назрела давно и всеми признавалась необходимой, но ее осуществление было направлено военным ведомством по ложному курсу. «Нам кажется, – отмечал он, – что военному ведомству в деле изучения Востока не следовало бы прибегать к каким-либо особенным экспериментам (курсив Кохана. – М. Б.), а лишь обратить должное внимание на готовых офицеров-востоковедов <…>. Не следовало бы бросаться из стороны в сторону и гоняться за кажущимися дешевыми “офицерами-переводчиками”, которые даже и при отличных успехах, но при старом положении – возвращение в части по окончании командировки – все равно забудут изученное».

Критический разбор нового порядка изучения офицерами восточных языков представил также один из выпускников Ташкентской офицерской школы восточных языков, опубликовавший за подписью «Восточник» статью в газете «Русский инвалид»[1096]. Автор статьи поставил под сомнение вывод комиссии Главного штаба о неэффективности всей системы подготовки военно-востоковедных кадров в русской армии: «Как кончивший один из подобных курсов восточных языков, смею заметить, что подобное заключение комиссии является несправедливым укором такого рода учебным заведениям и их преподавательскому персоналу. <…> Не говоря уже о том, что окраинное высшее начальство неоднократно заявляло, что курсы начинают давать молодых офицеров, ознакомленных с местными языками, что вопрос об изучении офицерами округа местных языков фактически уже разрешен и остается положение дела только узаконить и дополнить командировками в среду туземцев для практического усовершенствования, – всякий преподававший и бывший на каком-либо из существующих курсов восточных языков может с чистой совестью заявить, что курсы дают и могут давать прекрасную теоретическую подготовку. Хромало же дело организации изучения офицерами восточных языков не потому, что курсы не могут дать знатоков, а потому, что программа курсов была случайная, офицеры не обеспечивались по окончании курса преимуществами по службе и теоретическое изучение не дополнялось практическим».

Применительно к программе Ташкентской офицерской школы восточных языков автор статьи считал большой ошибкой замену двухлетнего теоретического курса на шестимесячный. «Всякое компетентное лицо скажет, – отмечалось в статье, – что для восточного языка срок этот ничтожный, и сделать за этот срок ничего положительного невозможно». При этом автор ссылался на мировую практику изучения восточных языков, в которой сроки теоретического изучения языка составляли от двух до пяти лет. По мысли автора, при шестимесячном сроке теоретического изучения языка малоэффективными оказываются и стажировки в среде носителей языка ввиду того, что эти стажировки будут происходить в удаленных местностях, часто глухих уголках, где отсутствуют квалифицированные местные преподаватели. «В результате, – отмечал автор статьи, – изучение языка будет носить совершенно случайный и затяжной характер, между импровизированным учителем и командированным лицом будут происходить постоянные недоразумения и недомолвки, язык будет усваиваться неправильно и время будет уходить непроизводительно. Если даже допустить, что офицеры после краткого теоретического обучения на курсе вернутся из двухлетней командировки со сносным практическим результатом (что весьма сомнительно), то наверно не приобретут знаний для сносного чтения и понимания туземных книг и документов».

[1079] Министерством было выражено мнение о невозможности возложить на своих консульских работников контроль за пребыванием офицеров в период языковых заграничных стажировок, а также производство экзаменов с целью определения уровня их знаний. Тем самым МИД фактически уклонился от содействия военному ведомству в вопросе организации зарубежных языковых и страноведческих стажировок для офицеров – слушателей окружных подготовительных школ.

[1080] Записка Жуковского. Л. 7 об. – 8.

[1081] Там же. Л. 8 об.

[1082] Записка Жуковского. Л. 10–10 об.

[1083] Там же. Л. 11.

[1084] Записка Жуковского. Л. 14.

[1085] Русский инвалид, 1909, № 21.

[1086] Записка Черепахина. Л. 93.

[1087] Записка Черепахина. Л. 94–94 об.

[1088] Там же. Л. 95.

[1089] Концепция создания «полкового участка» возникла у Черепахина на основе опыта русско-японской войны, когда русская армия практически не контролировала обстановку в среде китайского населения, находившегося в тыловых районах соединений и частей.

[1090] Записка Черепахина. Л. 101.

[1091] Записка Черепахина. Л. 96–96 об.

[1092] Там же. Л. 97.

[1093] Там же.

[1094] К[о]хан И. Н. Офицеры-востоковеды // Разведчик. 1910. № 1040. С. 603–604.

[1095] Записка Черепахина. Л. 98.

[1096] См.: Восточник. О курсах восточных языков // Русский инвалид. 1909. № 106.