История изучения восточных языков в русской императорской армии: читать начало книги онлайн

Глава VIII

Военно-востоковедная реформа: дискуссия и мероприятия

Часть первая (1905–1908 гг.)

Русско-японская война среди прочих недостатков военной организации России и русской армии выявила серьезные проблемы с подготовкой кадров специалистов по дальневосточным языкам. Мнение о том, что армия оказалась в Маньчжурии «глуха и нема», было господствующим в официальных документах военного ведомства и в личных оценках участников войны. Для иллюстрации масштаба проблемы приведем два исторических свидетельства – штабной документ и мнение строевого офицера – участника войны.

Одним из первых документов по этой проблематике, появившихся в недрах Генерального штаба, стала аналитическая записка обер-квартирмейстера Генерального штаба генерал-майора Ф. М. Вебеля, участника русско-японской войны и знатока Дальнего Востока. В записке представлена общая картина положения с переводческими кадрами русской армии в период войны с Японией.

«В минувшую войну, – отмечал генерал-майор Вебель, – в особенно резкой форме сказались невыгоды почти полного отсутствия в нашей армии офицеров или чиновников, знающих китайский и японский языки. Не только войсковым частям, но даже и крупным штабам при сношении с китайским населением приходилось обращаться к помощи из числа туземцев. Эти переводчики в подавляющем большинстве случаев были неграмотны, плохо знали и понимали русский язык, а кроме того, были совершенно неизвестны нанимавшим их штабам или частям войск. Получить же какие-либо гарантии надежности и добросовестности переводчиков, разумеется, не было никакой возможности, и волей-неволей приходилось брать в переводчики первого встреченного китайца, мало-мальски говорящего по-русски. Цена на переводчиков была очень высокая: от 120 до 200 и даже более рублей в месяц. Многие из переводчиков составили себе порядочные средства при помощи, как надо думать, недобросовестных сделок с купцами, являвшимися продавцами войскам разного рода припасов. Но, помимо недостаточной порядочности в денежном отношении, большинство китайцев-переводчиков не могло внушать особого доверия и в смысле верности их интересам русской армии. Нельзя было <…> поручиться, что переводчики не находились в сношениях с тайными японскими агентами.

Но, во всяком случае, вопрос о переводчиках китайского языка разрешался хоть в том смысле, что они были, хотя бы и плохого качества. Иначе обстояло дело с переводчиками японского языка, каковых почти не было вовсе. Например, штаб 2-й [Маньчжурской] армии при своем формировании не смог найти ни за какие деньги японского переводчика и оставался без такового до конца декабря 1904 г. Таким образом, в этой армии пленных, взятых в боях под Сандепу, допрашивать не было возможности. Лишь в декабре в штаб армии был прислан знавший японский разговорный язык один нижний чин, который до войны находился в бегах в Японии; а ко времени Мукденских боев в штаб армии был назначен офицер из запаса, знавший японские иероглифы и разговорный язык; затем был еще прикомандирован один студент Владивостокского института. В общем, только к концу войны штаб армии имел трех переводчиков японского языка; в войсках же армии таковых переводчиков не было вовсе, что вызвало большие неудобства при опросе пленных»[977].

Участник войны есаул П. З. Черепахин отмечал в свою очередь: «Если даже чуть вникнуть в корень дела, становится до боли очевидным, что в минувшую нашу войну с японцами на полях Маньчжурии наши строевые части, все как одна, были парализованы в своих лучших порывах, в своих лучших качествах и в самых лучших, наиболее благоприятных случаях полным незнакомством с языком противника, с языком местного населения и даже с местными условиями. Отсутствие в распоряжении наших строевых частей боевой линии этих трех с виду незначительных и даже как будто «нестроевых» данных нередко ставило целые отряды в безвыходное положение в незнакомой стране, среди чужого нам населения и перед лицом неизвестного для нас противника, который был у себя дома там, где мы чувствовали себя точно на Марсе»[978].

Генерального штаба подполковник П. И. Изместьев, занимавший в период русско-японской войны должности старшего адъютанта генерал-квартирмейстерской службы Маньчжурских армий и непосредственно соприкасавшийся с вопросами разведки, отмечал недостатки переводческих кадров, подготовленных в Восточном институте. В отдельной работе, посвященной вопросам организации разведки в русско-японскую войну, он, в частности, отмечал: «Мы не имеем под руками данных, которые позволили бы судить о том, сколько именно из этих офицеров (выпускников Восточного института. – М. Б.) изучало тот или другой язык, сколько Восточный институт дал армиям офицеров и какова была их подготовка. Так как лично нам не приходилось видеть или, вернее, иметь дело с такими офицерами.

О постановке курса в институте мы судим только по студентам-переводчикам, которые были приглашены в штабы армий и корпусов (не всех, конечно). Часть этих студентов явилась уже окончившими курс, часть же их – II–III курсов.

Пользы делу они принесли мало, так как совершенно не были подготовлены для службы в военном ведомстве. Специалисты китайского языка не могли вследствие этого передать лазутчику возлагаемую на него задачу, специалисты японского – правильно опросить пленного.

Мало того, специалисты китайского языка не могли разобрать иногда китайские документы и никогда не могли даже прочесть такового, если он был написан скорописью. Разговорным языком, надо отдать справедливость, некоторые из них владели в полной мере.

Что же касается специалистов японского языка, то при опросе пленных случались курьезы, так как иногда вместо ответа пленный смотрел недоумевающе. Это, конечно, крайне неблагоприятно отражалось на полноте опроса. Студенты не знали военной терминологии. Отсюда получалась путаница в предлагаемых пленному вопросах, что влекло за собой в свою очередь сбивчивый ответ. Между тем опрос пленного мог быть только тогда продуктивен, когда он даже при полном нежелании что-либо показать, путем умело и ловко заданных ему вопросов, volens nolens[979] вынужден дать желанный для нас ответ.

С большим трудом студенты разбирали и японскую письменность.

Итак, судя по тем лицам, с которыми нам пришлось иметь дело и работать, постановка курса в Восточном институте оставляет желать многого»[980].

Сразу после окончания войны с Японией подготовка военно-востоковедных кадров для армии стала предметом повышенного внимания со стороны руководства ГУГШ и Главного штаба, которое было едино во мнении о необходимости широкой реформы. В качестве первого шага в этом направлении стала ревизия итогов работы комиссии по реорганизации офицерского курса восточных языков (19021904). В июне 1905 г. Главный штаб вернулся к вопросу о пересмотре временного Положения о ташкентском курсе языка индустани (1900 г.), который так и остался нерешенным до начала русско-японской войны. ГУГШ, к которому в начале 1906 г. перешли вопросы подготовки военно-востоковедных кадров, в феврале того же года вновь указал штабу Туркестанского военного округа на необходимость пересмотра Положения о курсе языка индустани.

Результатом деятельности штаба Туркестанского военного округа в этом направлении стала уже упоминавшаяся нами выше записка подполковника И. Д. Ягелло[981], которая была представлена командующим войсками округа генерал-лейтенантом Д. И. Субботичем начальнику Генерального штаба[982]. В записке Ягелло поднимался вопрос о желательности образования при ГУГШ «специальной комиссии для расмотрения вопроса об изучении строевыми офицерами восточных языков во всем его объеме с участием компетентных лиц от окраин»[983]. Можно с полным основанием считать, что именно записка Ягелло иницировала создание совместной комиссии ГУГШ и Главного штаба для рассмотрения вопроса об изучении офицерами восточных языков. В апреле 1906 г. начальник Главного штаба в связи с запиской Ягелло обратился к начальнику Генерального штаба с письмом, в котором выразил мнение, что было бы «весьма полезным образовать небольшую комиссию <…>, которой можно было бы поручить предварительное обсуждение настоящего вопроса и проектирование главных оснований устройства офицерских курсов сообразно потребностям военного ведомства»[984]. Ближайшим же следствием записки Ягелло стало командирование делопроизводителя ГУГШ полковника Л. Г. Корнилова в Ташкент и разработка им совместно с Ягелло проекта преобразований ташкентского курса.

В конце октября 1906 г. временное управление военно-востоковедными учебными заведениями было передано Азиатскому отделу Главного штаба[985]. В дальнейшем все военно-востоковедные учебные заведения оставались под руководством Азиатской части Главного штаба. Вопросы военно-востоковедной реформы в этот период находились в ведении Генерального штаба.

Осенью 1906 г. в ГУГШ была образована особая комиссия, которая занималась рассмотрением трех основных вопросов: Положение о курсе восточных языков в Ташкенте (проект Корнилова и Ягелло), Положение о курсе восточных языков в Тифлисе и проект особой академии восточных языков.

В апреле 1907 г. обер-квартирмейстер ГУГШ генерал Ф. М. Вебель представил начальнику Генерального штаба документ с анализом состояния подготовки в армии военно-востоковедных кадров – «Доклад по вопросу об изучении офицерами восточных языков»[986]. Доклад был построен на основе трех справок, подготовленных офицерами части 3-го генерал-квартирмейстера ГУГШ – полковником Л. Г. Корниловым, подполковником А. Е. Снесаревым и капитаном В. Ф. Кирсановым[987]. В докладе отмечалось неудовлетворительное состояние с изучением восточных языков в русской армии, которая на тот момент имела трехуровневую организацию: «Восточный институт и курсы при Министерстве иностранных дел, курсы или премии для офицеров и школы языков для нижних чинов». Среди основных недостатков назывались отвлечение офицеров от строя, неестественный характер усвоения языков, отсутствие самостоятельности офицеров при изучении языков.

Центральной мыслью доклада было предложение о полном отказе от существовавшей системы и введение новой, построенной на основе денежных премий за самостоятельное изучение восточных языков. К преимуществам такой системы авторы доклада относили дешевизну, возможность удержания офицеров в строю («не ослепляя их какими-либо привилегиями, кроме премий»), самостоятельность офицеров в изучении восточных языков. Рациональность и жизнеспособность такой системы изучения языков в докладе подкреплялись ссылкой на имевшийся успешный опыт применения премий в Индии и в Хабаровске. В докладе было произведено разделение всех восточных языков, используемых в русской армии, на группы в соответствии с потребностями азиатских военных округов: дальневосточную, среднеазиатскую и ближневосточную. Автором этой идеи явился подполковник А. Е. Снесарев, о чем будет более подробно сказано ниже. Документ также регламентировал систему премий и требования, предъявляемые к уровню знания языков.

В докладе предлагалось ввести систему премий в качестве опыта на 2–3 года. При этом подготовка военно-востоковедных кадров в Восточном институте и на учебном отделении Первого Департамента МИД не претерпевала изменений. Начальник Генерального штаба, изучив документ, высказал мнение, что предложенный проект не основан на расчетах финансовых затрат и требует доработки. Одновременно начальник Генерального штаба признал нецелесообразной идею создания академии восточных языков. Относительно ташкентского и проектируемого тифлисского курсов восточных языков какого-либо решения принято не было.

Затягивание вопроса о судьбе курса восточных языков в Ташкенте вынудило командующего войсками Туркестанского военного округа дважды – в июне и августе 1907 г. – обратиться к начальнику Генерального штаба с просьбой ускорить утверждение проекта ташкентских курсов, представленного штабом округа в ГУГШ еще в августе 1906 г. Этот вопрос приобретал особое значение с приближением срока начала занятий на курсах (1 октября).

Тупиковое положение с реорганизацией всей системы изучения офицерами восточных языков становилось очевидным. В этих условиях начальник Генерального штаба распорядился о создании комиссии, которая рассмотрела бы постановку дела изучения офицерами восточных языков на более системных основаниях. В 1907 г. при ГУГШ была создана комиссия под руководством генерал-квартирмейстера ГУГШ генерал-лейтенанта Н. В. Дубасова для рассмотрения вопроса о постановке дела изучения восточных языков среди офицеров и нижних чинов. Комиссия носила название «соединенной» ввиду того, что в ней принимали участие представители Главного штаба.

Следует заметить, что между двумя ведомствами велось необъявленное соперничество за монопольную роль в «соединенной комиссии» и за право определять судьбу военно-востоковедной реформы. Создавшаяся ситуация достаточно точно была охарактеризована автором статьи, помещенной в журнале «Разведчик»: «К несчастью, нет надежды и теперь на скорое решение этого вопроса (реформы. – М. Б.), после того, как во главе военного ведомства у нас стоит не одноголовое Военное министерство, а двухголовое – из Генерального и Главного штаба. Все курсы состоят в ведении Главного штаба; применение на службе офицеров, оканчивающих курсы, – в ведении Генерального штаба, а прохождение их службы – опять в ведении Главного штаба. Ясно, что тут неминуемо пройдет еще четверть века, пока оба фланга полукруглого здания на Дворцовой площади столкуются и спишутся о своих взглядах и “где сосредоточить переписку”…»[988].

Создание очередной комиссии было восприято без особого энтузиазма в среде русских военных востоковедов. К многочисленным комиссиям, появившимся в органах центрального управления после русско-японской войны, офицерский состав относился достаточно скептически. Неслучайно видный военный писатель и теоретик, офицер Генерального штаба А. А. Свечин называл комитеты и комиссии военного ведомства «усыпальницами для замуровывания живого дела»[989].

Ввиду того, что Главный штаб заведовал делами военно-востоковедных учебных заведений, его руководство с самого начала деятельности комиссии предпринимало попытки взять на себя лидирующую роль и даже переподчинить комиссию Главному штабу. Первая такая попытка относится к 6 ноября 1907 г., когда начальник Главного штаба обратился к начальнику Генерального штаба с предложением создать объединенную комиссию из представителей Главного штаба и ГУГШ для рассмотрения вопроса о положении дела изучения офицерами восточных языков и с просьбой о переподчинении комиcсии. В своем ответе от 13 ноября 1907 г. начальник Генерального штаба сообщал, что не имеет ничего против передачи всего дела по этому вопросу в распоряжение начальника Главного штаба с целью объединения всего дела в одних руках[990]. 24 ноября в резолюции на письмо начальника Главного штаба (от 18 ноября) о совместной комиссии и назначении в ее состав представителей Главного штаба (С. В. Цейль и А. Давлетшин) генерал Ф. Ф. Палицын распорядился назначить в состав комиссии полковника Л. М. Болховитинова и подполковника А. Е. Снесарева. Последнему предлагалось и подготовить все необходимые материалы к первому заседанию комиссии[991]. Вместе с тем какого-либо организационного решения о переходе совместной комиссии в ведение Главного штаба со стороны начальника Генерального штаба не последовало.

В пользу сохранения контроля ГУГШ за подготовкой военно-востоковедных кадров высказывался полковник А. Е. Снесарев, один из разработчиков военно-востоковедной реформы. Он, в частности, отмечал: «Так как дело касается иностранных территорий и театров, которые составляют предмет изучения некоторых отделов Главного управления Генерального штаба, и так как вопрос о подготовке офицеров в смысле знания языков также по существу входит в задачу этого же учреждения, то было бы и целесообразно вопрос о языках сосредоточить под общим ведением начальника Генерального штаба»[992].

В конце сентября 1908 г. начальник Главного штаба вновь поднял вопрос о ведомственной принадлежности комиссии. Генерал-лейтенант А. З. Мышлаевский предлагал перенести работу комиссии в Главный штаб, включив в ее состав представителей ГУГШ, Азиатской части и от азиатских военных округов. Свою позицию Мышлаевский обосновывал теми соображениями, что «заведование кредитами на содержание учебных заведений, в коих офицеры изучают восточные языки, и вообще на расходы по этому вопросу сосредоточиваются в Главном штабе, а в зависимости от этих кредитов находится и успех всех мероприятий по подготовке контингента офицеров, знающих восточные языки»[993].

В конце октября 1908 г. начальник Генерального штаба сообщил начальнику Главного штаба о своем принципиальном согласии на переподчинение комиссии Главному штабу. Переход комиссии из ведения ГУГШ в Главный штаб имел принципиальное значение и не был формальным актом. В период после русско-японской войны офицеры-восточники готовились преимущественно к занятию должностей по линии Генерального штаба и использовались для целей разведки. В связи с этим вполне логичным выглядело бы руководство со стороны ГУГШ разработкой концепции подготовки военно-востоковедных кадров. Вполне возможно, что генерал Палицын отчетливо представлял себе важность такого контроля и не спешил выпускать его из ведения Генерального штаба.

В начале ноября 1908 г. начальник Азиатского отдела докладывал начальнику Главного штаба о необходимости переформировать комиссию с включением в нее представителей Главного и Генерального штабов, а также азиатских военных округов[994]. Комиссия с первых дней ее работы получила неофициальное название «комиссии Мышлаевского». В состав ее кроме генерала А. З. Мышлаевского (председатель) вошли полковник С. В. Цейль (от Главного штаба), подполковники А. Е. Снесарев и О.-П. К. Энкель (от ГУГШ) и три представителя от азиатских военных округов – начальник штаба Владивостокской крепости Генерального штаба полковник барон А. П. Будберг, штаб-офицер для поручений при штабе Туркестанского военного округа Генерального штаба полковник Б. И. Казанович, состоящий в распоряжении наместника на Кавказе полковник А. Г. Туманский.

[977] РГВИА. Ф. 2000. Оп. 1. Д. 1164. Л. 28–28 об. Доклад по части 3-го обер-квартирмейстера начальнику Генерального штаба, 4 сентября 1906 г.

[978] РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Д. 3640. Л. 93 об.

[979] Волей-неволей (лат.).

[980] Изместьев П. И. О нашей тайной разведке в минувшую кампанию // Русский инвалид. 1907. № 38.

[981] См.: Записка Ягелло (3).

[982] РГВИА. Ф. 2000. Оп. 1. Д. 955. Л. 4–5. Письмо командующего войсками Туркестанского военного округа начальнику Генерального штаба от 20 марта 1906 г. Письмо аналогичного содержания было отправлено и военному министру.

[983] Записка Ягелло (3). Л. 78.

[984] РГВИА. Ф. 2000. Оп. 1. Д. 955. Л. 11–11 об. Письмо начальника Главного штаба к начальнику Генерального штаба, 14 апреля 1906 г. В состав комиссии от Главного штаба генерал А. А. Поливанов предлагал включить генерал-майора Ф. Н. Васильева, полковника С. В. Цейля и подполковника А. А. Давлетшина.

[985] Там же. Д. 1164. Л. 35. Копия из записки управления дежурного генерала Главного штаба от 28 октября 1906 г.

[986] Там же. Непосредственную разработку доклада вел подполковник А. Е. Снесарев (на докладе стоит его подпись).

[987] Непосредственный анализ справок Л. Г. Корнилова и А. Е. Снесарева будет приведен ниже. В. Ф. Кирсановым была подготовлена справка «О курсе языка индустани». См.: РГВИА. Ф. 2000. Оп. 1. Д. 955. Л. 1–3 об. Справка представляет собой краткий свод сведений по истории и современному состоянию курса языка индустани. Она не содержит рекомендаций по совершенствованию системы подготовки военно-востоковедных кадров.

[988] Разведчик. 1907. № 894. С. 728.

[989] Свечин А. А. Освежение мысли // Русский инвалид. 1908. № 16.

[990] РГВИА. Ф. 2000. Оп. 1. Д. 1164. Л. 67–67 об. Отношение начальника Главного штаба на имя начальника Генерального штаба, 29 сентября 1908 г.

[991] РГВИА. Ф. 2000. Оп. 1. Д. 955. Л. 82.

[992] Проект Снесарева. Л. 39.

[993] РГВИА. Ф. 2000. Оп. 1. Д. 1164. Л. 67.

[994] РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Д. 3723. Л. 1–1 об. Докладная записка по Главному штабу, 4 ноября 1908 г. Об образовании при Главном штабе комиссии для разработки вопроса об изучении офицерами восточных языков.