История изучения восточных языков в русской императорской армии: читать начало книги онлайн

Интеллектуальное влияние этих двух выдающихся офицеров Генерального штаба было не только доминирующим на начальном этапе военно-востоковедной реформы, но и во многом предопределило ее дальнейшее осуществление. С уходом Корнилова (1907) и Снесарева (1910) из ГУГШ влияние управления на разработку реформы значительно ослабло, что не могло не отразиться на качестве новой концепции подготовки военно-востоковедных кадров.

По поручению начальника Генерального штаба полковник Л. Г. Корнилов составил обширную аналитическую записку, в которой представил состояние изучения восточных языков в русской армии к началу 1907 г.[1015] Подробно рассмотрев все имевшиеся на тот момент военно-востоковедные учебные заведения, Корнилов сделал вывод об основных недостатках всей системы изучения восточных языков в русской армии. Основными, по его мнению, были несоответствие учебных программ существовавших курсов и школ потребностям армии и дальнейшей служебной деятельности офицеров; неопределенность служебного положения офицеров – выпускников военно-востоковедных учебных заведений; отсутствие для офицеров служебных и материальных стимулов.

Корнилов высказался за отход от академического уклона в подготовке военно-востоковедных кадров в пользу практического подхода, как наиболее соответствующего потребностям войск. Он отмечал в этой связи: «При современном положении нашей армии нам необходимо и пока совершенно достаточно иметь офицеров, знающих практически главнейшие языки туземного населения наших азиатских окраин и стран, с ними сопредельных, и основательно ознакомленных с современным бытом и устройством (главным образом военным) последних. Для этой цели нет надобности учреждать учебные заведения в Петербурге, вроде академий и институтов, для подготовки офицеров-ориенталистов. Не говоря уже о дороговизне таких заведений, необходимо иметь в виду, что их слушатели никогда не будут обладать знанием живого разговорного языка, что только и необходимо для наших практических военных целей; кроме того, большинство слушателей высших учебных заведений вряд ли удовольствуется службой в строевых частях и в низших войсковых штабах и, наверное, постарается устроиться на службу в других ведомствах. Для нужд армии совершенно достаточно будет иметь офицерские курсы в двух-трех военных центрах наших азиатских окраин, с программой, строго примененной к потребностям военного ведомства, и с постановкой дела на чисто практическую почву»[1016].

Корнилов предлагал учредить один курс в Ташкенте для подготовки языковых специалистов по персидскому и тюркским языкам для потребностей Туркестанского и Кавказского военных округов. Второй курс – в Иркутске, для подготовки специалистов по японскому, китайскому, маньчжурскому и монгольскому языкам для войск Дальнего Востока. При этом Корнилов предлагал перевести в Иркутск или Восточный институт в полном составе, или одно его офицерское отделение. Свое предложение он обосновывал тем соображением, что «нахождение этого высшего учебного заведения в приморской крепости нельзя назвать удобным, имея в виду неустойчивость наших отношений с Японией и необходимость переводить институт в другое место при первом же признаке разрыва с нею»[1017].

Чтобы дать офицерам возможность применять свои познания в языках на практике, Корнилов предлагал предоставить им «если не исключительное, так, по крайней мере, преимущественное перед другими право» на назначение помощниками старших адъютантов разведывательных отделений азиатских округов, в состав русских дипломатических миссий (консулами или военными агентами) в Японии, Китае, Индии, Персии и Турции, а также начальниками мелких пограничных отрядов и постов. Он также высказался за учреждение должностей военных драгоманов при штабах пограничных округов, корпусов и дивизий.

Особо была им отмечена важность поощрения офицеров-востоковедов: «С целью побудить офицеров, изучивших языки и оставшихся в строю, поддерживать свои знания на известном уровне необходимо дать им прибавку к содержанию и периодически проверять их знания. Все, кому приходилось заниматься вопросом о восточных языках, полагают, что прибавка к содержанию является наиболее действительным средством для распространения и поддержания среди офицеров знания языков. Можно даже полагать, что при соответственности денежных прибавок и надлежащей постановке испытаний последняя мера могла бы, по истечению некоторого числа лет, дать возможность обходиться без курсов и школ для изучения восточных языков (курсив мой. – М. Б.), побудив офицеров к самостоятельному изучению последних»[1018].

Корнилов выступал против денежных премий как стимула в изучении восточных языков – как раз того, за что выступал полковник А. Е. Снесарев, о чем будет сказано ниже. Корнилов отмечал: «Премии, являясь хорошим средством для побуждения офицера изучить язык, не дают никакой гарантии, что они будут заботиться о поддержании своих знаний на необходимом для дела уровне»[1019].

Другим важным элементом в системе военно-востоковедного образования Корнилов считал кадетские корпуса. Примечательно, что кадетские корпуса достаточно редко упоминались в период военно-востоковедной реформы как учебные заведения, в которых могло быть организовано базовое или начальное изучение восточных языков[1020]. Корнилов считал возможным ввести восточные языки в учебную программу кадетских корпусов Хабаровского (японский), Иркутского (китайский или монгольский), Омского (китайский или татарский), Ташкентского (персидский) и Тифлисского (азербайджанский), исключив из их программы французский или немецкий языки. При этом из двух европейских языков Корнилов отдавал предпочтение для оставления в учебной программе немецкого языка. Целесообразность такой меры объяснялась следующим образом: «В силу естественного тяготения к родным местам большинство питомцев названных корпусов стремится попасть в войска, расположенные в Сибири, Туркестане и на Кавказе, и, следовательно, им может представиться несравненно больше случаев применить к делу знание перечисленных азиатских языков и усовершенствоваться в них, чем в немецком и во французском, в последнем в особенности»[1021].

Относительно языковой подготовки нижних чинов Корнилов высказался за введение системы поощрений для выдержавших экзамен на знание восточного языка: производство в унтер-офицеры, пожалование особых значков, выплату денежных премий, а главное – предоставление по окончанию обязательного срока службы хорошо оплачиваемых должностей или в частях войск (сверхсрочнослужащие унтер-офицеры), или в других ведомствах (жандармы, полицейские, переводчики на постах пограничной стражи)[1022].

Корнилов также поднял вопрос о необходимости придать всему процессу подготовки военно-востоковедных кадров строгую централизацию, сосредоточив управление в одном ведомстве. Такой же взгляд, как мы увидим ниже, высказывал и коллега Корнилова по ГУГШ полковник Снесарев. Корнилов отмечал, что к концу 1906 г. офицерские курсы восточных языков при Первом Департаменте МИД и офицерское отделение в Восточном институте находились в ведении Азиатской части Главного штаба, а все другие курсы и школы восточных языков – в ведении ГУГШ[1023]. «Вопрос о заведывании до сих пор не выяснен, – отмечал Корнилов, – и в интересах дела необходимо его скорейшее разрешение»[1024].

Весьма интересна реакция начальника Генерального штаба, ознакомившегося с мнением полковника Корнилова: «Прежде всего, надо разделиться с В[оенным] М[инистерством][1025] и поднять вопрос о всех школах. Пока школы не будут в ведении нач[альника] Г[енерального] шт[аба] и не будет органа для их заведов[ания], мы не тронемся с места. Поэтому начать с этого и выяснения всех средств, которые В[оенное] М[инистерство] отпускает на это дело. Возлагаю это на ген.-м. Вебеля[1026]. И прошу вас путем сбора данных и сведений привести его в ясность. Я ничего не имею [против], чтобы ведение осталось в Азиат[ской] части Гл[авного] шт[аба] – и тогда вопрос о распор[яжении] делами восточных языков должен быть у них. Прежде всего уничтожить двойственность. Почему МИД до сих пор не ответил на вопрос наш в 1906 г. об Ак[адемии] В[осточных] яз[ыков][1027]. 19/I»[1028].

При общей рациональности подходов полковника Л. Г. Корнилова в вопросе изучения восточных языков обращают на себя по меньшей мере два момента, которые следует признать ошибочными. Первый из них относится к категории офицеров-восточников с высшим военно-востоковедным образованием, которых Корнилов считал совершенно не отвечающими реальным потребностям войск. Второй относится к возможности самостоятельного изучения офицерами восточных языков («без курсов и школ»), в чем с ним был солидарен и подполковник А. Е. Снесарев. Мы не будем специально останавливаться на ошибочности этих взглядов, это станет очевидным из совокупности рассматриваемых ниже вопросов, относящихся к военно-востоковедной реформе. Остановимся лишь на попытке вскрыть генезис таких подходов, которые были присущи сразу после русско-японской войны Л. Г. Корнилову и другим выдающимся представителям русского Генерального штаба.

Следует заметить, что русско-японская война в качестве одного из уроков указала на неудовлетворительное обеспечение действующих войск переводчиками, т. е. специалистами, предназначенными непосредственно для строевых частей. Нехватка таких переводчиков была памятна всем, кто находился на театре войны. Эта свежесть воспоминаний на какой-то момент заставила забыть о существовании офицеров-восточников с высшим военным образованием. В русско-японскую войну их было слишком мало (всего несколько человек), чтобы они по своей полезной деятельности могли обратить на себя внимание. И строевым частям, даже при наличии достаточного числа таких офицеров-восточников, были действительно нужны другие специалисты: менее образованные, но доступные немедленно, в значительном числе, находящиеся непосредственно в боевых порядках войск, – для своевременного допроса военнопленного, опроса местного населения, уточнения направлений на местности, покупки продовольствия и фуража и пр. Поэтому сразу после войны именно войсковой переводчик стал центральной фигурой. Неудивительно, что и Корнилов, как участник войны, видел практическую пользу именно в таком специалисте, а не в академике-востоковеде. Этот взгляд вполне отразился в составленной им справке. Только по прошествии времени, когда эмоции и впечатления от недавней войны стали возвращаться в состояние обыденного, к вопросу о роли офицеров-востоковедов удалось вернуться с более взвешенных и рациональных позиций, что и показала дискуссия по военно-востоковедной реформе.

Следует также заметить, что взгляды Корнилова на вопрос изучения офицерами восточных языков находились под влиянием самой генштабовской корпорации, в которой крепко держались монополии на вопросы разведки и военно-географического и статистического изучения стран Востока. Появление офицеров-востоковедов, которые в силу своей профессиональной подготовки были лучше подготовлены к выполнению вышеуказанных задач, неизбежно подрывало монополию офицеров-генштабистов. Как следствие этого, полуосознанное, почти инстиктивное, диктуемое внутренней природой корпорации стремление не допустить к «большому генштабовскому делу» новоявленных специалистов со стороны. Не думается, что в своей справке Корнилов открыто преследовал эту цель, но совершенно очевидно, что и он, опытный в делах Востока и передовой для своего времени офицер, невольно испытывал на себе подспудное влияние этого распространенного в среде генштабистов предубеждения.

В период подготовки военно-востоковедной реформы Генерального штаба подполковник А. Е. Снесарев в январе 1907 г. подготовил служебный документ[1029], в котором изложил ряд подходов к постановке системы изучения офицерами восточных языков. Снесарев считал, что сложившийся в русской армии порядок изучения восточных языков не носит системного характера, и затрачиваемые большие средства дают весьма скромные результаты. Снесарев предлагал также определиться («поставить в ясные рамки») с вопросом, какое ведомство – ГУГШ или Главный штаб – должно осуществлять общее руководство подготовкой военно-востоковедных кадров.

Снесарев отметил, что вся существовавшая на тот момент система изучения восточных языков отличалась разнообразием форм – учебные заведения академического типа (офицерские курсы восточных языков при Азиатском департаменте МИД, Восточный институт), курсы и премии (курс языка индустани и курсы восточных языков в Хабаровске, «гродековские» премии), школы восточных языков для нижних чинов (Пекинский охранный отряд). Вся эта громоздкая система, как указывал Снесарев, ежегодно обходилась военному ведомству почти в 100 000 руб[1030]. С учетом количества единовременно обучающихся офицеров (90 чел.) стоимость подготовки одного слушателя в этих учебных заведениях обходилась в среднем свыше 1000 руб. в год. К другим недостаткам существовавшей системы Снесарев относил: оторванность офицеров от строя; академический характер занятий («искусственность усвоения языка») и обусловленное этим «быстрое забвение» знаний; отсутствие в офицерах активности и стремления к самостоятельной работе.

С целью совершенствования системы обучения офицеров восточным языкам Снесарев предлагал произвести ее унификацию и остановиться на одной, наиболее оптимальной форме учебного заведения. В качестве наиболее соответствующей задачам подготовки военно-востоковедных кадров Снесарев рассматривал систему денежных премий для офицеров за самостоятельное изучение восточных языков[1031]. Среди преимуществ такой системы он выделял: значительную дешевизну по сравнению с другими формами обучения; имеющийся опыт ее примения как в России («гродековские» премии), так и зарубежом (полвека существования этой системы в Британской Индии); возможность удержания офицеров в строю («не ослепляя их какими-либо привилегиями»); самостоятельность изучения и связанная с ней прочность знаний; возможность в «свободных условиях» (вне стен учебных заведений. – М. Б.) ознакомиться с туземцами и их бытом[1032].

Исходя из потребностей войск на различных восточных театрах, Снесарев предлагал все изучаемые в русской армии восточные языки разделить на три группы – дальневосточные (Приамурский, Иркутский, Омский военные округа), среднеазиатские (Туркестанский) и ближневосточные (Кавказский и Одесский). В первую группу языков входили: китайский, японский, монгольский и корейский (маньчжурский язык исключался ввиду его малозначимости); во вторую – персидский и тюркский («сартовское, киргизское, туркменское или узбекское наречие»), афганский (пушту) и индустани (урду); в третью – турецкий, персидский и татарский («азербайджанское наречие») и курдский. Предлагалось все языки по их практической значимости разделить на группы: главные – китайский, японский, турецкий, персидский, тюркский; и второстепенные – монгольский, корейский, афганский, индустани, татарский, курдский.

Снесарев предлагал ввести градацию премий за изучение офицерами восточных языков. В зависимости от уровня знаний языков премии делились на три категории – начальную, промежуточную и основную. Каждая категория премий основывалась на конкретном уровне знаний языка. Начальная премия предполагала «способность офицера говорить на языке, и быть понятым без труда туземцами, и уметь решить элементарные задачи по разведке, движению отрядов и т. д., пользуясь данным языком»[1033]. Премия за этот уровень знаний составляла 500 руб. за основной язык и 300 руб. – за второстепенный. Промежуточная премия выдавалась за базовое знание письменного языка («вести переписку, разбираться в судебных тяжбах») и свободное владение устным языком («говорить вполне свободно на любую тему»). Размер этой категории премий составлял 800 руб. за основной язык и 500 руб. – за второстепенный. Основная премия подразумевала «высшее знание языка», заключавшееся в «полном ознакомлении с языком, его грамматикой и более важными его диалектами, в имении хорошего выговора и в умении свободно писать на этом языке»[1034]. Этот вид премии предусматривал вознаграждение в 1000 руб. и дополнительные 1000 руб. для заграничной командировки с целью совершенствования познаний в языке. За знание второстепенных языков высшая премия не предусматривалась.

Годовую стоимость проекта языковых премий Снесарев определил в 60 000 руб. (из них – 7200 руб. на организацию экзаменационных комиссий), с возможностью в случае необходимости сократить расходы до 40–50 тыс. руб. При этом предусматривалось иметь для основных языков пять начальных, три промежуточных и одну основную премии. Для второстепенных языков имелись премии только начальные – три и промежуточные – две.

Оценивая в целом проект подполковника А. Е. Снесарева, следует признать его полную концептуальную несостоятельность и явный анахронизм, отчетливо заметный на общем фоне передовых идей и мнений, которые появились в период дискуссии по вопросу военно-востоковедной реформы. Проект выглядит тем более странным, что принадлежит авторитетному специалисту по Востоку, одному из ключевых в Генеральном штабе разработчиков концепции военно-востоковедной реформы. Не исключено, что при разработке проекта над Снесаревым довлел его собственный опыт самостоятельного изучения персидского языка в период службы в Туркестане[1035]. Показательно, что аналогичный опыт привел другого разработчика проекта реформы, полковника Л. Г. Корнилова (самостоятельно изучал персидский язык в Ташкенте), к совершенно обратному выводу – о необходимости системной подготовки офицеров в специализированных военно-востоковедных учебных заведениях.

Проект Снесарева ставил подготовку военно-востоковедных кадров в зависимость от элемента случайного – частного желания офицеров изучать восточные языки – и исключал из этого процесса системные и плановые начала. Снесарев в своем проекте как бы предлагал забыть весь накопленный опыт и, по сути, вернуть систему подготовки военных востоковедов к тому состоянию, в котором она пребывала в эпоху Кавказской войны и туркестанских походов.

Весьма спорным выглядит и желание Снесарева удешевить стоимость подготовки языковых специалистов. При идеальных условиях – наличии офицеров-энтузиастов и использования всех премий, предусмотренных годовым лимитом, – армия получала всего 14 офицеров, владеюших восточными языками в разной степени совершенства. При этом стоимость одного такого офицера-самоучки (4285 руб.) была сопоставима со стоимостью подготовки одного офицера в высших учебных заведениях и на курсе языка индустани (4000 руб., по данным самого Снесарева). Конечно, расход на премии мог быть уменьшен, как то допускал Снесарев, но при этом следовало ожидать и сокращения числа их получивших, т. е. знающих язык. Главным же оставался вопрос, где взять офицеров-энтузиастов, способных, не покидая строй, освоить сложные восточные языки за 500 и даже 2000 руб. премии. Расплывчатыми в проекте выглядят и критерии знания восточных языков, отсутствуют четкие нормативы и требования применительно к конкретным языкам по степени их сложности, к примеру, минимальное количество изученных иероглифов для китайского языка или необходимый к освоению объем военной лексики.

Более интересной частью проекта Снесарева является раздел о наборе восточных языков, представляющих интерес для Генерального штаба и штабов азиатских военных округов. Снесарев был первый, кто сделал привязку восточных языков к театрам военных действий, сгруппировав их в порядке приоритетности для каждого из военных округов. В результате такой систематизации восточные языки становились компонентой военного планирования и важным элементом общего плана подготовки государства и вооруженных сил к войне. Предложенный Снесаревым языковой алгоритм для потребностей восточных театров и азиатских военных округов был практически без изменений принят в новом «Положении об изучении офицерами восточных языков» (1911). Весьма интересным выглядит и предложение Снесарева о необходимости изучения курдского языка, имевшего большое практическое значение для войск Кавказского военного округа.

Важное значение для разработки военно-востоковедной реформы имела деятельность региональных центров русского военного востоковедения, прежде всего туркестанского и дальневосточного. Штабами Туркестанского, Иркутского и Приамурского военных округов были представлены интересные проекты по реформированию системы подготовки военно-востоковедных кадров. Выше уже был рассмотрен проект Корнилова – Ягелло, в разработке которого принял активное участие штаб Туркестанского военного округа.

Одним из интересных и малоизвестных эпизодов военно-востоковедной реформы стал проект создания высшего учебного заведения в формате военной академии. Впервые проект был представлен генерал-квартирмейстером штаба Приамурского военного округа генерал-майором С. Е. Дебешем в служебной записке в Генеральный штаб. Не исключено, что проект Дебеша был составлен под влиянием идей проекта Восточной военной академии, обсуждавшегося в ГУГШ в 1906 г., а также идей и мнений выпускников офицерского отделения Восточного института, проходивших службу в штабе Приамурского военного округа.

Во вступительной части к проекту генерал Дебеш указывал на недостатки в подготовке слушателей в Восточном институте, среди которых выделил совместное обучение студентов и офицеров, продолжительный отрыв офицеров от строя, невозможность слушателям пополнять военные знания. «Нельзя умолчать, – замечал генерал Дебеш, – что, живя целых четыре года чисто университетской жизнью, далекой от требований военного режима, всецело поглощенные изучением обширного курса наук и не имеющие возможности уделять время на свое военное образование, офицеры эти утрачивают до некоторой степени свои качества строевых офицеров, а диплом высшего учебного заведения, давая им возможность пристроиться на гражданской или частной службе, приводит их к убеждению, что они могут не дорожить военной службой»[1036].

Дебеш считал необходимым прекратить прием офицеров в Восточный институт и открыть во Владивостоке особое высшее учебное заведение, которому дать название «Восточная военная академия». Новое учебное заведение, по мнению Дебеша, должно было «дать офицеров, не только научно знакомых с Дальним Востоком, но и вполне подготовленных к чисто военной деятельности в этих странах»[1037]. Академия должна была иметь широкую программу военных и востоковедных дисциплин и готовить военных востоковедов с высшим образованием, а не простых переводчиков. Выпускники академии могли составить особый корпус офицеров-ориенталистов, который мог решать задачи по планированию обороны восточных границ империи.

Общее количество слушателей в академии составляло 40 чел., по 10 чел. на каждом курсе. Для поступления в академию офицеры должны были сдать вступительный экзамен по программе НАГШ и продемонстрировать знания в английском и французском языках. В качестве преподавателей общенаучных предметов предлагалось пригласить профессоров Восточного института. Преподавание предметов военных и военно-востоковедных разделялось между двумя группами преподавателей. Военные науки читали офицеры Генерального штаба и офицеры специальных родов оружия (артиллеристы, инженеры), на офицеров – выпускников Восточного института возлагалось преподавание предметов военно-востоковедного характера.

Программа Восточной военной академии предполагала изучение следующих языков: восточных – японского, китайского, маньчжурского, монгольского, корейского и тибетского; западноевропейских – английского, французского и немецкого. В программу учебного курса были включены география и история Востока, а также курс юридических наук. Преподавание всех этих предметов предлагалось возложить на профессоров и преподавателей Восточного института[1038]. Предметами военного цикла, которые должны были преподаваться офицерами Генерального штаба и специальных родов оружия, являлись: тактика и основы стратегии, организация войсковой и агентурной разведки, военная топография и геодезия, курс артиллерии, фортификации и военных сообщений. На офицеров-восточников возлагались предметы военно-востоковедной тематики: военная география и статистика, военная администрация стран Дальнего Востока, сведения из уставов строевой службы армий Дальневосточного региона[1039].

[1015] См.: Записка Корнилова.

[1016] Справка Корнилова. Л. 35 об. – 36.

[1017] Там же. Л. 36–36 об.

[1018] Справка Корнилова. Л. 36 об. – 37.

[1019] Там же. Л. 37.

[1020] О предложении командующего войсками Омского военного округа генерала от кавалерии Е. О. Шмита ввести преподавание восточных языков в программу Омского кадетского корпуса уже говорилось выше. Возможность изучения восточных языков в кадетских корпусах рассматривалась в армейской печати и до военно-востоковедной реформы. В качестве примера отметим статью в журнале «Разведчик», автор которой предлагал ввести «в виде необязательных предметов» персидский, арабский и азербайджанский языки в учебные программы Тифлисского, Оренбургского, Сибирского и проектировавшегося на тот момент Ташкентского кадетских корпусов. Для стимулирования интереса кадетов к изучению восточных языков предлагалось поощрять их льготами и преимуществами, к примеру, по выпуску из военного училища предоставлять право на занятие вакансии на Кавказе или в Туркестане. См.: Восточные языки // Разведчик. 1899. № 434. С. 130. Подпись: С.

[1021] Справка Корнилова. Л. 37–37 об.

[1022] Следует обратить внимание на то, что мнение Л. Г. Корнилова об обучении нижних чинов восточным языкам было высказано еще до заключения комиссии Мышлаевского, сделавшей общий вывод о бесперспективности подобного обучения.

[1023] Против этого места в справке Корнилова генерал Ф. Ф. Палицын поставил отметку: «Впервые слышу». Деталь, которая ясно указывает на степень организационной неразберихи, царившей в центральных органах военного управления в вопросе о восточных языках в тот период.

[1024] Справка Корнилова. Л. 38–38 об.

[1025] С момента учреждения должности начальника Генерального штаба (Приказы по военному ведомству, 21 июня 1905 г., № 424) начальник Генерального штаба был непосредственно подчинен Государю. В 1908 г. (Приказы по военному ведомству, 11 ноября 1908 г., № 506) начальник Генерального штаба вновь подчинен военному министру.

[1026] Вебель Фердинанд Маврикиевич (1855–1919) – генерал от инфантерии. В указанный период – Генерального штаба генерал-майор, обер-квартирмейстер ГУГШ.

[1027] По всей видимости, речь идет об учреждении академии восточных языков в Петербурге на базе учебного отделения Первого Департамента МИД.

[1028] Справка Корнилова. Л. 29.

[1029] См.: Проект Снесарева.

[1030] Там же. Л. 39 об. В эту цифру Снесарев не включал стоимость обучения восточным языкам нижних чинов.

[1031] В обоснование этой системы он представил составленную им справку о постановке изучения иностранных языков в индо-британской армии. См.: РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Д. 3723. Л. 93–97 об.

[1032] Проект Снесарева. Л. 40.

[1033] Там же. Л. 40 об.

[1034] Там же. Л. 41.

[1035] См.: Басханов М. К. «У ворот английского могущества»: А. Е. Снесарев в Туркестане, 1899–1904. СПб.: Нестор-История, 2015. 328 с.

[1036] Проект Дебеша. Л. 58–58 об.

[1037] Там же. Л. 58 об.

[1038] Примечательно, как в военном ведомстве смотрели на профессоров и преподавателей Восточного института, словно они были частью военной корпорации. Различные проекты военного ведомства строились на странной заведомой уверенности в том, что профессора a priori готовы втянуться в любой проект военного ведомства. При этом мнения их, разумеется, никто предварительно не спрашивал.

[1039] Проект Дебеша. Л. 65.