История изучения восточных языков в русской императорской армии: читать начало книги онлайн

Полковник Казанович считал желательным распространить права офицеров-переводчиков на офицеров, окончивших курсы языка индустани в 1905, 1907 и 1909 гг. Офицерам предыдущих выпусков он предлагал предоставить право на сдачу экзаменов, подтверждающих знание восточных языков. Такое же право предусматривалось предоставить офицерам, самостоятельно изучившим два местных языка, при условии сдачи проверочного экзамена. С разрешения командующего войсками округа в число слушателей школы могли допускаться лица, предназначенные к занятию административных должностей в Туркестанском военном округе. При этом допускалось, что кандидаты могли иметь чин выше поручика.

В период заграничных командировок офицерам сохранялось положенное жалованье, и дополнительно выплачивались командировочные в размере 2000 руб. при командировании в Индию или 1500 руб. – при командировании в Персию или Синьцзян. На время внутриокружных стажировок офицерам выплачивалось по 2 руб. суточных.

Проект полковника Казановича выглядел достаточно сырым, в нем отсутствовала регламентация целого ряда важных вопросов: порядок проведения экзаменов и требования к уровню знаний восточных языков, порядок экзаменовки после окончания языковых стажировок, качественные параметры заграничных командировок, прохождение службы выпускниками, структура школы и преподавательский состав и др. Проект не предусматривал изучение в Туркестанском военном округе китайского языка. Представляется, что в период работы над проектом Казанович не получал консультацию со стороны ташкентских военных востоковедов, а больше полагался на свой опыт и материалы комиссии Мышлаевского, с которыми он был хорошо знаком.

В начальный период дискуссии по военно-востоковедной реформе наблюдалась высокая активность военных востоковедов и строевых офицеров в армейской печати. Наибольшее количество статей на тему реформы появилось на страницах газеты «Русский инвалид» и журнала «Разведчик», которые часто перепечатывались в провинциальной прессе. Основные обсуждаемые темы в этот период – недостатки подготовки кадров в военно-востоковедных учебных заведениях, роль Генерального и Главного штабов в проведении реформы, унификация системы военно-учебных заведений, разработка учебных программ, использование языковых специалистов, создание корпуса военных ориенталистов и Восточной военной академии и др.

В статье анонимного автора в журнале «Разведчик» среди прочих тем был поднят вопрос об эффективности всей системы подготовки военно-востоковедных кадров. «Кроме <…> офицерских курсов при учебном отделении восточных языков при Министерстве иностранных дел в Петербурге, – отмечалось в статье, – курса языка индустани в Ташкенте и Восточного института во Владивостоке, военное ведомство тратит еще ежегодно значительные суммы пенсионерам (стипендиатам. – М. Б.) в Ургинской школе переводчиков, поднят вопрос о командировании офицеров в Китай и Японию для практического изучения языков. Вообще, всего военным ведомством тратится в год не менее ста тысяч рублей на изучение восточных языков, так что за последние десять лет на этот предмет затрачено от полумиллиона до миллиона рублей. И если нам за этот период времени укажут даже 5–10 офицеров, нашедших себе специальную службу по своим познаниям в военном ведомстве, то и тогда замещение каждой такой вакансии обошлось казне в 100–200 тыс. руб.; но на самом деле и этого нет – весь расход является совершенно непроизводительным и пропадает для военного ведомства без всякой пользы. Сведениями по языкознанию, приобретаемыми офицерами за счет военного ведомства, пользуются все, кому это нужно и не нужно, но только не по их специальному назначению для потребностей военного ведомства»[1057].

Поручик В. В. Будкевич в статье, опубликованной в «Русском инвалиде»[1058], считал необходимым уделить больше внимания практической направленности всего процесса изучения офицерами восточных языков, организовывать больше зарубежных языковых и страноведческих стажировок с предоставлением офицерам продолжительных отпусков (до полутора лет) с сохранением содержания. Он также призвал усилить отбор офицеров, желающих посвятить себя изучению восточных языков и последующей службе на Востоке, и установить практику назначения офицеров-восточников на должности помощников военных агентов для более широкого сбора сведений об иностранных армиях.

В пользу расширения сети русских военных агентов в странах Востока высказался в этот период известный военный востоковед генерал-майор М. В. Грулев. «<…> Не выгоднее ли с точки зрения государственного хозяйства, – замечал М. В. Грулев, – а главным образом в интересах пользы государственных потребностей и сущности дела, объединить в одном лице деятельность консульскую и военную агентуру там, где это возможно и желательно в интересах дела. <…> это представляется необходимым прежде всего в отношении государств Ближнего и Дальнего Востока»[1059].

С М. В. Грулевым соглашался поручик А. Г. фон Толь, который в статье о деятельности офицерских курсов восточных языков замечал: «Страны Ближнего Востока, Турция и Персия важны для нас не только как рынки сбыта, но и как возможные арены военных действий. Русско-японская война доказала, сколько трудностей представляет необходимость вести войну в местности, неизученной военными специалистами в мирное время, а равно при незнании местных языков <…>. Отчего бы не назначать офицеров, прошедших курсы восточных языков, для службы при русских консульствах в Персии и Турции (причисляя их на время в запас армии), где, кроме усовершенствования в языках, они могли бы ко многому присмотреться, многое изучить, что пригодилось бы в случае военных действий»[1060].

В ноябре 1908 г. в Петербурге состоялось чествование 25-летия офицерских курсов восточных языков при Азиатском департаменте МИД. Это событие послужило хорошим информационным поводом для широкого обсуждения в печати успехов и проблем курсов, а также общего состояния в России дела подготовки военно-востоковедных кадров. Свои мысли по этому поводу представили в статьях специалисты Генерального штаба, слушатели и выпускники курсов, представители Министерства иностранных дел.

А. Е. Снесарев в статье[1061], посвященной истории курсов, указал на неопределенность служебного положения офицеров-выпускников, на малое число в военном ведомстве штатных должностей для специалистов по восточным языкам, на некоторые «нецелесообразности в программе». Выпускники часто оказывались «совершенно неподготовленными для службы по администрации. Изученные ими языки не совсем подходили к местным наречиям на Кавказе и в Средней Азии, и им нередко приходилось вновь засаживаться за изучение киргизской, джагатайской или азербайджанской грамматики». Вместе с тем Снесарев высоко оценивал значение офицерских курсов восточных языков для подготовки высококвалифицированных кадров военных востоковедов.

В связи с юбилеем некоторые выпускники курсов опубликовали ряд статей, посвященных не только истории курсов, но и вопросам военно-востоковедной реформы. Штабс-капитан Н. В. Терлецкий (вып. 1905 г.) в своей статье[1062] отмечал «ненормальность постановки» обучения на курсе и предлагал «в этот отживающий организм вдохнуть новую жизнь». Терлецкий считал необходимым расширить программу курса за счет введения таких предметов, как военная администрация[1063], военная статистика (Персия, Турция, Индия и пр.), политическая экономия, геодезия и топографическая съемка[1064], а также знакомить слушателей с общими сведениями по артиллерии, инженерному искусству и морскому делу, с современными социальными науками. Для изучения такого расширенного курса Терлецкий предлагал увеличить продолжительность обучения на курсе еще на один год и, наконец, завершить реформу курсов преобразованием их в «Восточную академию».

Представляет интерес взгляд Терлецкого на тот набор знаний, которым должен обладать «офицер, желающий посвятить себя изучению Востока»: «1) Для изучения страны нужно знать географию и хотя бы краткую ее историю; 2) затем, безусловно, необходимо знать ее язык. Ибо, как говорит арабская пословица, “если хочешь знать душу народа, познай его язык”. А уж кому же больше не желательно знать душу народа, как ни тем, кто должен знать изучаемый народ с точки зрения “боевого материала”; 3) кроме общей географии необходимо основательное знакомство с военной географией, геодезией и производством глазомерной съемки местности; 4) у офицера должен быть развит военный взгляд для правильной оценки всех поступающих к нему сведений, а для этого необходимо основательное знакомство с военной администрацией, краткое понятие о современном состоянии инженерного искусства и о современных образцах артиллерийских орудий, ружей и пулеметов; 5) так как в наше время, время больших народных армий, для изучения военной обстановки вовсе не достаточно ограничиться изучением только военных элементов, из которых слагается физическая и духовная жизнь армии, а изучать надо шире, заглядывать почаще в первоисточники того или иного факта или явления, то изучение политической экономии как общей науки, позволяющей правильно оценить экономическое состояние страны, надо признать необходимым; 6) знакомство с различными социальными течениями, все более и более проникающими в страны Востока, также весьма не бесполезно, так как оно зачастую может дать самый верный ключ к разгадке иного события, на первый взгляд кажущегося случайным».

Слушатель курсов штабс-капитан Н. Н. Малиновский в статье, опубликованной в журнале «Разведчик»[1065], призывал обратить внимание на вопрос о прохождении службы выпускниками офицерских курсов восточных языков. По мнению Малиновского, выпускники должны были использоваться в качестве дипломатических агентов и консулов на Востоке, а не занимать должности по военно-народному управлению. Он высказался против практики замещения должностей негласных военных агентов в русских консульских учреждениях на Востоке только офицерами Генерального штаба, которые в своей деятельности не могли обойтись без офицеров-ориенталистов. «Получая специальную высшую подготовку, – отмечал Малиновский, – офицеры-ориенталисты могли бы быть применимы с большей пользой не только к должностям военно-дипломатического характера, но и к должностям просто дипломатическим, консульским и вице-консульским»[1066]. Как отмечал Малиновский, мысль эту вынашивал еще военный министр генерал-адъютант Ванновский, который в рапорте о востоковедных трудах поручика Туманского оставил резолюцию: «Надо бы снестись с Министерством иностранных дел и просить его назначать офицеров, окончивших курсы восточных языков, консулами или вице-консулами в сопредельных нам восточных государствах. Выиграла бы Россия, т. е. и Министерство иностранных дел, и Министерство военное»[1067].

Между тем руководство Генерального штаба в первые годы военно-востоковедной реформы категорически отказывалось от идеи назначать выпускников офицерских курсов восточных языков на консульские должности в азиатских государствах, причем это касалось и офицеров-восточников, получивших опыт службы в разведке при штабах округов. Как пример создавшегося положения можно указать на случай со штабс-капитаном К. Н. Смирновым, занимавшимся делами зарубежной агентуры в разведывательном отделении штаба Кавказского военного округа. Когда летом 1907 г. стало известно о скором оставлении надворным советником В. Т. Маевским должности вице-консула в Ризе, штабс-капитан Смирнов, находившийся в Тегеране в ожидании назначения на должность воспитателя наследника персидского шаха, обратился к начальнику штаба Кавказского военного округа с просьбой назначить его в Ризе. На просьбу Смирнова начальник штаба округа сообщил: «Пост вице-консула в Ризе <…> не может быть предоставлен Вам, так как в бытность мою в Петербурге начальник Генерального штаба категорически высказался, что на эти должности должны назначаться исключительно офицеры Генерального штаба»[1068].

В другой своей статье[1069], приуроченной к юбилею офицерских курсов восточных языков, Малиновский высказался против практики назначения офицеров – выпускников курсов на должности по линии военно-народного управления. «Что касается той служебной деятельности, – отмечал Малиновский, – для которой призываются теперь офицеры, оканчивающие курсы восточных языков, службы по военно-народному управлению, службы административно-полицейского характера, то еще раз можно сказать, для этой цели более пригодны (тому имеются многочисленные примеры) офицеры Кавказского и Туркестанского военных округов, офицеры – служившие, служащие на наших азиатских окраинах, уже знакомые с туземным населением, его языком и бытом, без всякой для того специальной высшей подготовки. Кроме того, для подготовки к подобного рода деятельности скорее применимы ташкентские курсы восточных языков (где изучается и сартовский язык). Подобные офицеры могут оказать делу службы по военно-народному управлению даже более пользы, чем офицеры, получившие высшее образование при Азиатском департаменте Министерства иностранных дел, которые при фактической работе по военно-народному управлению оказываются вынужденными вновь, на местах, садиться за изучение некоторых местных языков, как, например, сартовского, оставляя в то же время без применения свои приобретенные познания в языках французском и английском и международном праве».

С целью реформирования курсов Малиновский предлагал придать им права академии с соответствующим названием – «Военная академия восточных языков» или «Военная восточная академия». По выпуску из академии давать выпускникам прозводство в следующий чин (до капитана армии или штабс-капитана Гвардии), а не имеющим уже права на подобное производство – годовой оклад жалованья. Образовать из числа выпускников академии особый корпус офицеров-ориенталистов, дать ему свою линию производства, самостоятельное старшинство и определить должности, на которые могли бы быть назначены только офицеры этого корпуса. Предлагалось также выделить офицеров корпуса за счет введения особой формы одежды.

С идеями Малиновского полностью солидаризировался выпускник офицерского отделения Восточного института штабс-капитан В. П. Викторов. В своей статье[1070], написанной в связи с предложениями Малиновского, он в то же время предлагал распространить практику замещения офицерами-ориенталистами должностей военных агентов не только на страны Ближнего Востока, но и на Японию, Китай, Монголию, Корею и Тибет. «Вполне естественно думать, – замечал Викторов, – что раз Ближний Восток нуждается в организации корпуса ориенталистов, то и Дальний Восток имеет на него такие же основания. В самом деле, стоит только немного вдуматься в жизнь современного Китая, как до очевидности станет ясно, как важно для нас, русских, иметь внутри его своих агентов, способных ориентироваться во всей сложной и, безусловно, интересной его настоящей обстановке. То же самое необходимо сказать и об Японии.

Пока положение офицеров-восточников таково: один помощник военного агента в Китае, двое в распоряжении того же военного агента для переводных работ, один в распоряжении начальника Китайской-Восточной железной дороги для сношения с китайскими властями, и другой для той же цели в распоряжении начальника Амурской флотилии. Штаб Приамурского военного округа имеет в своем распоряжении двух офицеров для китайской и японской прессы. Штабы Иркутского, Омского и Туркестанского военных округов также хотели бы иметь таких же офицеров, но задержаны в осуществлении своего желания отсутствием кредита. Вот этими несколькими офицерами и исчерпывается все применение восточников по их живой специальности – остальные же, а их насчитывается уже достаточно, если не организуют прохождения их специальной службы по определенному порядку, уйдут без всякого применения их знаний в строй».

К группе публикаций в военной печати прилегает также записка капитана Поморцева, упоминавшаяся нами ранее. В ней содержится ряд интересных предложений по реформированию системы русского военного востоковедения. Поморцев сообщал об отсутствии единого взгляда у выпускников и слушателей офицерского отделения Восточного института на свое служебное предназначение: «Среди офицеров в этом отношении существует три господствующих мнения: 1) более ранние выпуски рисовали свое будущее не иначе как в качестве консулов или военных агентов; 2) современные не идут дальше переводчиков, обложенных кипами вырезок из газет, мечтая о месте консула или агента как венце служебной карьеры; 3) небольшая часть из них мечтает о создании корпуса ориенталистов по образцу корпуса топографов или судебного ведомства, но при этом не рисуют точно будущей деятельности ориенталистов»[1071].

Поморцев выступал против идеи создания отдельного корпуса военных ориенталистов, считая, что подобная мера еще более отдалила бы офицеров-восточников от реальных потребностей армии. Он указывал, что главная цель создания офицерского отделения в Восточном институте изначально заключалась в желании «иметь в рядах войск Приамурского военного округа образованных офицеров». Он предлагал вернуться к этой изначальной идее и готовить офицеров-восточников к «службе не при войсках, а в войсках», причем в роли строевых офицеров. Офицеру-восточнику кабинетного типа Поморцев противопоставил «войскового офицера-восточника». «Польза их для войск, – отмечал Поморцев, – может выразиться в утилизировании их знаний по вопросам Дальнего Востока, как живой энциклопедии. Конечно, трудно быть специалистом всех стран сразу, поэтому каждому войсковому офицеру-восточнику должен быть поручен известный участок нашей пограничной полосы для изучения прилегающей к ней области соседнего государства в топографическом, экономическом, политическом и других отношениях. Величина участка может быть указана опытом. Для изучения своего участка войсковые офицеры-восточники должны командироваться туда через известный промежуток времени, например, через год, не порывая при этом связи с войсками. Составленные ими отчеты должны печататься и рассылаться всем участникам изучения границы, чтобы каждый из них, изучая специально свой участок, был бы в курсе дела общего положения вещей. Поставить условием, что повышение по службе войсковых офицеров-восточников, помимо строевых способностей как офицера, зависит еще от успеха разведки»[1072].

Часть вторая (1909–1911 гг.)

В начале 1909 г. были обнародованы новые основания, которые предполагалось заложить в разрабатываемое Положение об изучении офицерами восточных языков. Сущность нового Положения заключалась в следующих ключевых моментах. Офицеры, желавшие изучать восточные языки, после непродолжительного курса теоретической подготовки в особых школах командировались по соглашению с русскими дипломатическими представителями за границей на два года в страны изучаемого языка. Работа их по изучению языков периодически проверялась военными агентами, а где они отсутствовали – соответствующими дипломатическими представителями. По окончании командировки офицеры возвращались в свои части и затем сдавали экзамены на знание языка специальным комиссиям. В случае удовлетворения требований экзаменов офицерам присваивалось звание переводчиков с добавочным содержанием к окладу в размере 300 руб. в год. Право держать экзамен на звание офицера-переводчика предоставлялось всем офицерам, закончившим специализированные военно-востоковедные заведения или самостоятельно изучившим восточный язык.

В феврале 1909 г. указанные предложения были внесены на рассмотрение Военного Совета. В апреле того же года начальник Азиатского отдела Главного штаба генерал С. В. Цейль обращался к начальнику канцелярии Военного министерства генералу А. Ф. Забелину с просьбой содействовать введению в действие нового порядка изучения офицерами восточных языков еще до его официального утверждения[1073]. Необходимость такой меры он объяснял тем соображением, что «дальнейшее рассмотрение указанного вопроса в общих законодательных учреждениях, не изменяя дела по существу, будет касаться несомненно лишь его финансовой стороны», но само рассмотрение может продлиться достаточно долго. Между тем в мае 1909 г. при штабах военных округов должны были состояться предварительные экзамены для офицеров, желавших поступить на курсы восточных языков. Как отмечал Цейль, при отсутствии решения по новому порядку изучения восточных языков положение таких офицеров становилось бы неопределенным и затруднительным. В этой ситуации Главный штаб не был заинтересован в том, чтобы процесс подготовки военно-востоковедных кадров прервался.

Канцелярия Военного министерства не разделяла такого подхода начальника Азиатского отдела Главного штаба. В ответе канцелярии на имя начальника Главного штаба сообщалось: «Установление нового порядка подготовки для армии офицеров, знающих восточные языки, так тесно связано с необходимыми для этого расходами, что выделить что-либо и представить на Высочайшее утверждение теперь, не ожидая решения всего дела, представляется совершенно невозможным»[1074].

В связи с этим начальник Главного штаба вновь обратился в канцелярию Военного министерства с предложением отменить в 1909 г. прием офицеров на офицерские курсы восточных языков в Петербурге и на офицерское отделение Восточного института[1075]. С этой целью он предлагал выйти с докладом по Главному штабу на Высочайшее имя о прекращении приема в военно-востоковедные учебные заведения до разрешения всего вопроса в законодательном порядке. Начальник канцелярии Военного министерства поддержал предложение начальника Главного штаба. 18 мая 1909 г. последовало Высочайшее соизволение на прекращение приема офицеров на офицерские курсы восточных языков и в Восточный институт[1076]. Прием офицеров в Ташкентскую офицерскую школу восточных языков предполагалось оставить ввиду наибольшего соответствия ее учебной программы готовившему новому Положению.

После рассмотрения в Военном Совете проект Положения поступил в конце 1909 г. в Совет Министров, который признал необходимым предложения Военного министерства дополнить путем согласования с предложениями других заинтересованных ведомств. Причем на начало 1910 г. Военное министерство не было в полной уверенности, что предложенный проект нового Положения об изучении офицерами восточных языков будет принят Советом Министров (по причинам финансового порядка), и было готово, в случае отклонения проекта, вновь испросить Высочайшего соизволения на возобновление приема офицеров на офицерские курсы восточных языков и на офицерское отделение Восточного института[1077]. В 1910 г. новый порядок изучения офицерами восточных языков был введен в действие еще до окончательного утверждения его в законодательном порядке. Осенью 1910 г. состоялся прием офицеров в окружные подготовительные школы восточных языков Кавказского и Приамурского военных округов. В Ташкентской офицерской школе восточных языков набор офицеров не производился по причинам, о которых будет сказано ниже.

В войска для руководства к действию поступали еще не утвержденные законодательно проект (1909 г.) и «Временные правила» (1910 г.), которыми Главный штаб и призывал руководствоваться при организации окружных подготовительных школ. Эта спешка приводила к организационной неразберихе в штабах военных округов. Последним было предоставлено право вносить рекомендации в готовившийся проект. В ожидании результатов его законодательного утверждения штабы округов в отдельных случаях приступали к реализации на практике некоторых положений проекта, которые для округов представляли наибольшее значение.

По получении же штабами утвержденного Положения обнаруживалось несоответствие между его содержанием и уже проводимыми на местах мероприятиями. Так было, к примеру, с курсами разведки и китайского языка в Ташкентской офицерской школе восточных языков, которые после введения нового Положения оказались на полулегальном основании, и борьбу за их легализацию штаб округа вел вплоть до начала Первой мировой войны. Новое Положение допускало возможность его пересмотра по прошествии двух-трех лет применения на практике, это создавало юридическую основу для перманентной его ревизии, чем активно и занимались окружные штабы.

Ввиду большого интереса, вызванного новым проектом, Азиатская часть Главного штаба была вынуждена выступить с разъяснениями на предмет предполагавшихся преобразований. Делопроизводитель Азиатской части полковник А. А. Давлетшин опубликовал в журнале «Разведчик» специальную статью[1078], в которой дал более развернутое описание проекта нового Положения об изучении офицерами восточных языков. Сущность проекта не изменилась по сравнению с первоначально заявленными основаниями, обнародованными в начале 1909 г. Однако в проекте Положения на стадии его проработки в 1910 г. появился ряд новых моментов. Прежде всего, был детализирован порядок зарубежных командировок для войск Кавказского и Туркестанского военных округов – на первый год в пределах округа, в «местности со сплошным туземным населением»; на второй – в сопредельные страны. Разработаны меры для удержания получивших востоковедное образование в строю (обязательная выслуга из расчета полтора года службы за год обучения). Регламентированы условия получения добавочного содержания – проверочные экзамены на знание языка через каждые два года.

Как отмечал Давлетшин, вопрос о подготовке офицеров с высшей квалификацией (офицеров-востоковедов) в новом проекте не регламентировался по причине отсутствия средств. Не был решен в проекте и вопрос о создании штатных мест для выпускников окружных подготовительных школ. Проект предусматривал закрытие Ургинской и Кульджинской школ по мере насыщения войск офицерами-переводчиками. Окружные школы предполагалось открыть при штабах Приамурского, Иркутского, Туркестанского и Кавказского военных округов с ежегодным набором по пять слушателей, за исключением Иркутской школы (семь слушателей), в которую предполагалось направлять по одному представителю от Туркестанского и Омского военных округов для изучения китайского языка. Программы для вступительного экзамена в школы, а также учебные программы по состоянию на 1910 г. еще только разрабатывались.

[1057] Разведчик. 1907. № 894. С. 728.

[1058] Будкевич В. В. Восточные языки // Русский инвалид. 1908. № 12.

[1059] Грулев М. В. Консульское дело и военная агентура // Разведчик. 1908. № 910. С. 228.

[1060] Толь А. Г. фон. Курсы восточных языков при Министерстве иностранных дел // Санкт-Петербургские ведомости. 1908. № 287.

[1061] Снесарев А. Е. 25-летие офицерских курсов восточных языков // Голос правды. 1908. № 950.

[1062] Терлецкий Н. В. К 25-летию курса восточных языков (19 ноября 1908 г.) // Русский инвалид. 1908. № 253.

[1063] Военная администрация – деятельность штабов, управлений, отдельных воинских начальников по вопросам реализации военного законодательства в сфере повседневной жизни войск, внутреннего порядка и дисциплины, удовлетворения материальных и духовных потребностей войск и др. Военная администрация в качестве самостоятельного предмета входила в учебные программы военных училищ и академий императорской армии.

[1064] Примечательно, что Терлецкий годом ранее был отчислен из НАГШ как раз за несдачу зачетной работы по топографической съемке.

[1065] Малиновский Н. Н. К юбилею офицерских курсов восточных языков при Азиатском департаменте Министерства иностранных дел // Разведчик, 1908. № 944. С. 783–784.

[1066] Там же. С. 784.

[1067] Там же.

[1068] РГВИА. Ф. 1300. Оп. 1. Д. 1220. Л. 31–31 об. Письмо начальника штаба Кавказского военного округа командированному в распоряжение российского посланника в Тегеране 30-й артиллерийской бригады штабс-капитану Смирнову, 8 августа 1907 г.

[1069] Малиновский Н. Н. К 25-летию офицерских курсов восточных языков при Азиатском департаменте Министерства иностранных дел // Русский инвалид. 1908. № 192.

[1070] В[икторов В. П.]. По поводу статьи о восточных курсах // Русский инвалид, 1908, № 268.

[1071] Записка Поморцева. Л. 52 об. – 53.

[1072] Записка Поморцева. Л. 54 об. – 56 об.

[1073] РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Д. 3723. Л. 211–211 об. Отношение начальника Азиатского отдела Главного штаба на имя начальника канцелярии Военного министерства, апрель 1909 г.

[1074] Там же. Л. 214. Отношение начальника канцелярии Военного министерства на имя начальника Главного штаба, 2 мая 1909 г.

[1075] Там же. Л. 215–215 об. Отношение начальника Главного штаба на имя начальника канцелярии Военного министерства, 9 мая 1909 г.

[1076] Там же. Л. 218–218 об. Доклад по Главному штабу, 17 мая 1909 г.

[1077] Положение вопроса об изучении офицерами восточных языков // Русский инвалид, 1910. № 73.

[1078] Д[авлетшин] А. Новый порядок изучения офицерами восточных языков // Разведчик, 1910. № 1015. С. 230–231.