История изучения восточных языков в русской императорской армии: читать начало книги онлайн

Глава VII

Отдельные курсы восточных языков на Дальнем Востоке после окончания русско-японской войны

Русско-японская война со всей очевидностью указала на серьезные недостатки в русской армии, связанные с подготовкой квалифицированных военно-востоковедных кадров. Сразу после подписания мирного договора с Японией в штабах русских Маньчжурских армий началась работа по преодолению выявленных в ходе войны проблем. Примечательно, что процесс был иницирован, что называется, снизу – из рядов действующей армии, лицезревшей «языковую Цусиму» в течение всей войны с Японией. Эта деятельность была хаотична и находилась под шоковым воздействием недавнего тяжелого поражения. Как результат – появилось множество разнообразных проектов, докладных записок, планов и пр. по учреждению различных курсов и школ восточных языков. В них было мало осознания подлинных причин создавшегося положения и еще менее рационального и взвешенного подхода. Имелось лишь желание любыми средствами дать быстрый результат.

Предлагаемые средства часто были далеки от реальности, порой даже экзотичны. Однако для нашей темы они представляют несомненный интерес как первые попытки исправить положение дел с изучением восточных языков, когда войска еще пребывали на театре войны и когда впечатления от погрома были еще слишком свежи и потребность изменений осознавалась вполне ясно и отчетливо как в штабах, так и в войсках. Эти первые попытки стали сигнальными огнями последовавшей в скором времени военно-востоковедной реформы, системной и серьезной, в корне изменившей дело постановки изучения восточных языков в русской императорской армии. Без рассмотрения этих первых проектов, содержащихся в них идей и мнений, история военно-востоковедной реформы в части ее генезиса и эволюции лишится важного базисного элемента. По этой причине мы несколько подробнее остановимся на основных событиях послевоенного периода.

Проект школы толмачей в Цицикаре

Одним из самых ранних проектов по созданию военного учебного заведения для изучения офицерами и нижними чинами восточных языков, появившихся сразу после русско-японской войны, стал проект учреждения в Маньчжурии в г. Цицикаре школы толмачей. В августе 1905 г. российский военный комиссар[880] Хэйлунцзянской провинции Генерального штаба полковник К. П. Линда разработал проект школы толмачей, предназначенной для подготовки переводчиков разговорного китайского языка для частей русских войск, дислоцированных в Маньчжурии, а также для войск Приамурского военного округа.

Согласно Положению о школе толмачей[881], школа должна была размещаться в Цицикаре – втором по величине городе Хэйлунцзянской провинции Китая. Предполагалось, что она будет находиться под общим управлением российского военного комиссара Хэйлунцзянской провинции. Непосредственное заведование школой возлагалось на «особого офицера». Школа была рассчитана на обучение 100 чел. нижних чинов, причем от каждой строевой части в школу определялось не более двух человек (п. 3). По внутреннему управлению школа составляла отдельную роту, заведующий школой пользовался правами командира неотдельного батальона. К приему в школу допускались нижние чины «грамотные, хорошего поведения, последнего срока службы, из числа желающих». Предпочтение отдавалось тем нижним чинам, которые дадут обязательство по увольнению в запас армии остаться на местожительство на Дальнем Востоке. В школу допускался прием и «казачьих малолеток» от Амурского, Забайкальского и Уссурийского казачьих войск.

Преподавателями школы являлись драгоманы российского военного комиссара и дипломатического чиновника, а также приглашенные учителя-китайцы, знающие русский язык, преимущественно из числа лиц, окончивших цицикарскую русско-китайскую школу. Кроме того, назначался один преподаватель из числа офицеров для обучения русскому языку, основ географии Маньчжурии, Северного Китая и базовым сведениям по военной топографии.

Проект школы содержал примерную учебную программу с кратким перечнем изучаемых тем. В частности, программа китайского языка предусматривала «теоретическое ознакомление с основами китайского языка, дабы придать практическим занятиям характер сознательного изучения. Практические уроки по главнейшим категориям сведений, необходимых при сношениях с китайцами. Переговоры о покупке фуража, провианта, скота и других продуктов, о сборе рабочих, подвод, лодок и других материалов. Требование вызвать старшину, проводника; распросы о дорогах, горах, лесах, болотах, реках и о различных на них переправах. Распросы о селениях и об имеющихся там различных средствах. Опрос китайских солдат, названия частей, имена начальников и др. сведения»[882].

Программа курса по географии заключалась в предоставлении кратких сведений по географии Маньчжурии – города и населенные пункты, пути сообщения. Курс по географии должен был привить слушателям навыки в работе с географическими картами. В курс географии входил и страноведческий раздел – административное устройство и органы местного управления Маньчжурии, внешние отличия военных и гражданских чинов китайской службы, семейный и общественный быт китайцев, система денежного обращения и единицы мер емкости, длины, веса и перевод их в русскую систему мер, китайское времяисчисление, производительные силы страны и др. Одельно в программе были выделены военные вопросы – организация китайских и японских войск, их форма одежды, краткие сведения о русских вооруженных силах на Дальнем Востоке.

Финансирование школы предполагалось осуществить из средств каждой отдельной части, направлявшей своих слушателей в школу толмачей из расчета по 60 руб. за человека. Эти средства поступали в управление военного комиссара и расходовались на вознаграждение преподавателей, на приобретение учебных пособий, оборудование школы и аренду помещения.

Ежегодно в августе месяце слушатели школы должны были держать экзамен перед особой комиссией, в которую назначались два офицера – выпускника Восточного института или другие лица, хорошо владевшие китайским языком.

Проект полковника Линды с точки зрения степени его проработки представлял собой лишь общую идею, некий набор мыслей и в этом отношении являлся продуктом совершенно непригодным для практических целей. В проекте отсутствовали такие важные положения, как сроки обучения, требования к уровню знаний выпускников, порядок проведения переводных и выпускных экзаменов, дальнейшее прохождение службы выпускниками и др. Проект был разработан для подготовки переводчиков из числа нижних чинов, т. е. рассчитан на ту категорию военнослужащих, которая как по общеобразовательному уровню, так и по условиям службы и кратковременности пребывания в рядах армии не могла дать сколько-нибудь подготовленного и устойчивого резерва переводческих кадров.

Вместе с тем проект полковника Линды был первой попыткой решить проблему подготовки переводческих кадров непосредственно для строевых частей войск, еще находившихся на бывшем театре военных действий в Маньчжурии. Неудивительно, что за него сразу же ухватилось командование русских Маньчжурских армий. Проект получил положительные отзывы генерал-квартирмейстеров 1-й Маньчжурской армии (П. И. Огановский), 2-й (А. Р. Эйхгольц) и 3-й (М. В. Алексеев).

В отзыве на проект генерал-майор П. И. Огановский отмечал: «Распространение знания китайского языка и параллельно с этим ознакомление с китайским населением нельзя не признать в высшей степени желательным для войск, которые теперь и в будущем должны действовать в Маньчжурии и сопредельных с нею театрах военных действий. Особенно полезным является знание простонародной обиходной китайской речи, так как со времени военных действий войска сталкиваются именно с деревенским населением, в сношениях с которым простой толмач оказывается едва ли не желательнее ученого переводчика литературного китайского языка»[883].

Генерал-майор М. В. Алексеев в свою очередь замечал: «Опыт минувшей кампании показал, что отсутствие надежных переводчиков сильно отражалось не только на боевых действиях войск в смысле трудности ведения тайной разведки, но также и на хозяйственных операциях войск. Войска находились в руках туземных переводчиков, которые, с одной стороны, нисколько не заботились об интересах, конечно, русской казны, а с другой, пользуясь своим, так сказать, привилегированным положением, без всякого угрызения совести грабили своего же брата китайца. Отсюда видно, какую громадную пользу может для будущего принести предлагаемая Вами мера в отношении обучения известного числа нижних чинов в Цицикарской школе китайского языка. Я предложил бы как непременное условие вести самый строгий учет всем, изучившим китайский язык, <…> для образования своего рода запаса толмачей»[884].

Мнение генерал-квартирмейстеров Маньчжурских армий вполне разделял и начальник Генерального штаба генерал-лейтенант Ф. Ф. Палицын. В письме военному министру он отмечал: «…считаю осуществление проекта школы толмачей в Цицикаре весьма желательным. Предлагаемый полковником Линда способ комплектования школы путем командирования в школу нижних чинов из полков на счет самих частей вполне практичен»[885].

Поскольку военно-востоковедными заведениями на тот момент ведал Главный штаб, то переписка по вопросу устройства школы в Цицикаре была передана в Азиатский отдел Главного штаба для дальнейшего решения вопроса. В конце декабря 1905 г. и. д. начальника Главного штаба генерал-майор А. А. Поливанов обратился с запросом к министру иностранных дел, желая выяснить, «насколько представляется соответственным учреждение школы в пределах Маньчжурии или в одном из городов Приамурского края»[886]. Ответ Министерства иностранных дел последовал только пять месяцев спустя, когда обстановка в Маньчжурии претерпела существенные изменения в связи с близившейся к завершению эвакуации русских войск с бывшего театра войны[887]. В ответе указывалось, что хотя Министерство иностранных дел и разделяет мысль о необходимости школы толмачей, но «не находит г. Цицикар подходящим местопребыванием для означенной школы ввиду того, что при открытии ее в названном городе, находящемся вне полосы отчуждения [КВЖД], у нас оказалось бы по окончании эвакуации Маньчжурии обучающимися в китайском городе сто нижних чинов, каковое обстоятельство вызвало бы без сомнения протест со стороны китайских властей»[888]. МИД предлагал учредить школу по выбору военных властей в полосе отчуждения КВЖД, к примеру в г. Харбине, и возложить руководство школой не на временную организацию тыла армии, а на Приамурский военный округ.

В октябре 1906 г. Азиатский отдел Главного штаба вернул всю переписку по вопросу школы толмачей в Цицикаре в ГУГШ, к которому в начале 1906 г. отошла функция управления военно-востоковедными учебными заведениями. В связи с общим изменением обстановки на Дальнем Востоке и отсутствием средств Генеральный штаб не счел возможным дальнейшее рассмотрение проекта полковника Линды[889].

Проект Восточной коммерческой школы

Сразу после окончания русско-японской войны штабом 2-й Маньчжурской армии был разработан необычный проект подготовки военных разведчиков в специальной «школе для подготовки коммерсантов-разведчиков», получившей в проекте название «Восточная коммерческая школа». Проект основывался на опыте русско-японской войны и изучении вопроса о японском шпионстве на русском Дальнем Востоке и в Маньчжурии накануне и во время войны. При этом особое внимание уделялось опыту заблаговременного развертывания японской разведывательной сети, действовавшей под прикрытием различных коммерческих учреждений.

Общая идея проекта сводилась к тому, чтобы создать среднее учебное заведение, в которое набирались бы юноши с хорошим здоровьем, умственно развитые и имеющие склонность к изучению восточных языков. По завершении учебы в школе выпускники получали возможность открыть свое собственное коммерческое дело в странах Дальнего Востока, что не вызвало бы подозрений у местных властей. После определенного периода обустройства они могли бы приступить к сбору военных сведений о стране пребывания.

С тем, чтобы получить надежных разведчиков, в школе предполагалось создать специальную систему психологической подготовки и патриотического воспитания учащихся. В общей идее предложенной системы воспитания угадывались принципы японского военного образования, особенно самурайский воинский кодекс поведения. Авторы проекта указывали: «Имея в виду особый нравственный уклад, требуемый от воспитанников школы, нужно прийти к заключению, что соответственное воспитание в духе исключительного (здесь и далее подчеркнуто в документе. – М. Б.) признания интересов своей нации и готовности применить все средства к достижению наибольшей выгоды своему отечеству – должно быть поставлено на первое место, так как недостаток в занятиях всегда пополнить можно, перевоспитываться же, особенно в направлении, требуемом целью школы, почти невозможно, если система воспитания не пройдет красной нитью [через] всю жизнь школы»[890].

Согласно проекту, Восточная коммерческая школа должна была состоять из детского сада и собственно училища. В детском саду воспитывались мальчики-сироты как русские (предпочтительно «инородцы монгольского типа»), так и китайцы в возрасте от пяти до десяти лет. Общее количество воспитанников в детском саду определялось в 150–175 чел. Срок пребывания в детском саду ограничивался одним годом, после чего воспитанники переводились в начальный класс училища. Училище состояло из семи общих и одного специального класса. При приеме в училище предпочтение отдавалось воспитанникам детского сада. В проекте отмечалось: «Имея в виду специальность воспитания, выгодно получить в свое распоряжение детей малолетних; следовательно, наиболее желательным элементом явятся окончившие детский сад, которым и можно предоставить 30 вакансий (из 40) I класса, оставляя остальные десять для приема соответственных мальчиков со стороны»[891]. В каждом классе училища обучались 40 воспитанников, всего – 300–320 чел. Ежегодный выпуск из училища составлял 20 чел. (с учетом отсева части воспитанников по состоянию здоровья и успеваемости).

Детский сад, как отмечалось в проекте, имел своей целью сообщить воспитанникам знания, необходимые к поступлению в I класс школы, укрепление их здоровья и развитие ловкости, привитие любви к школе, обучение китайских мальчиков русскому языку, русских мальчиков – китайскому.

Курс школы был адаптирован под программу коммерческих училищ, с частичным сокращением этой программы в пользу расширенного изучения стран Востока и знаний, которые могли бы пригодиться выпускникам для ведения разведки. Кроме предметов коммерческих предусматривалось изучение государств Востока, «твердое знание до степени совершенства» разговорного китайского, японского и английского языков. В программу специальных предметов входили: черчение, ремесла, телеграфное и железнодорожное дело (применительно к задачам разведки), отдельные разделы курсов топографии, тактики, администрации и фортификации («для сложных разведок и составления простейших чертежей»), а также военно-морского дела. Цель курса по специальным предметам заключалась в подготовке воспитанников к выполнению разведывательных задач.

В программе предусматривалось ежегодное командирование юношей трех старших классов на три-четыре месяца в Японию для изучения языка и «военных наблюдений». По итогам поездки воспитанники обязаны были представлять отчеты начальнику училища, по которым можно было судить о способности юношей к разведке.

Школу предлагалось передать под управление штаба Приамурского военного округа, в котором должна была вестись обработка сведений, поступающих от выпускников школы. Полученные сведения штаб округа должен был доводить до сведения Генерального штаба. По окончании школы все выпускники прикомандировывались к штабу Приамурского военного округа. Они должны были лично представляться начальнику штаба округа, имея на руках аттестации начальника школы с указанием степени пригодности каждого выпускника. В течение двух-трех месяцев прикомандирования штаб округа мог ознакомиться с деловыми и нравственными качествами каждого из выпускников. По итогам отбора самые выдающиеся (3–5 чел.) зачислялись в строй в качестве вольноопределяющихся и отправлялись для дальнейшей подготовки в военные училища. Остальные воспитанники получали специальные задания и отправлялись к местам своей деятельности. Юноши, не признанные годными к ведению агентурной разведки, прикомандировывадись к русским дипломатическим представительствам, чтобы «не потерять их для пользы службы».

Для поощрения выпускников школы к более продолжительной деятельности в разведке предлагалось отказаться от гарантирования им пенсионного обеспечения, а ограничиться единовременным пособием и теми средствами, которые будут выдаваться им для дальнейшей деятельности. При этом выпускники школы обязаны были прослужить в интересах военного ведомства не менее четырех-пяти лет. В случае удачного опыта школы предлагалось создать аналогичную школу ближневосточного профиля для подготовки специалистов по ведению разведки в Турции, Персии, Британской Индии и других странах.

Нельзя не заметить, что проект, представляющий собой очевидный курьез, был продуктом того нравственного потрясения и неустойчивости мысли (к счастью, недолгих), которые были распространены в среде русского военного руководства непосредственно после окончания войны с Японией. Оставляя в стороне моральный и этический аспекты этого проекта (дети и опасное ремесло разведки), нельзя не заметить наивность его авторов, искренне полагавших, что с созданием таких школ «Россия вполне будет обеспечена подробными сведениями о возможных театрах войны, лежащих на пути к открытым морям»[892]. Что удивительно, проект получил утверждение командующего 2-й Маньчжурской армии генерала от инфантерии Л. Н. Соболева, опытного специалиста по делам Востока, и даже был представлен на рассмотрение начальнику Генерального штаба. Как и следовало ожидать, он остался без последствий.

[880] Институт российских военных комиссаров в Маньчжурии – в Мукденской, Гиринской и Хэйлунцзянской (Цицикарской) провинциях – был учрежден на основе решений Особого совещания с участием министров военного, иностранных дел и финансов, состоявшегося в Петербурге в начале ноября 1900 г. Особым совещанием была принята к руководству инструкция «Основания русского правительственного надзора в Маньчжурии». В соответствии с ней, помимо общего контроля над китайской администрацией со стороны командующих русскими войсками в Маньчжурии при каждом из китайских цзянцзюней учреждались должности русского военного комиссара в штаб-офицерском чине. У военного комиссара имелся незначительный штаб служащих, в который входил дипломатический чиновник.

[881] РГВИА. Ф. 2000. Оп. 1. Д. 1120. Л. 16–17. Генерального штаба полковник К. П. Линда. Положение о школе толмачей в городе Цицикаре.

[882] РГВИА. Ф. 2000. Оп. 1. Д. 1120. Л. 16 об.

[883] РГВИА. Ф. 2000. Оп. 1. Д. 1120. Л. 18. Копия письма генерал-квартирмейстера 1-й Маньчжурской армии на имя российского военного комиссара Хэйлунцзянской провинции от 31 августа 1905 г.

[884] Там же. Л. 19. Копия письма генерал-квартирмейстера 3-й Маньчжурской армии на имя российского военного комиссара Хэйлунцзянской провинции от 28 августа 1905 г.

[885] Там же. Л. 15 об. Письмо начальника Генерального штаба военному министру, 15 декабря 1905 г.

[886] Там же. Л. 20. Письмо и. д. начальника Главного штаба к министру иностранных дел, 22 декабря 1905 г.

[887] Эвакуация Маньчжурских армий длилась 8,5 месяцев (с 3 октября 1905 г. по 13 июня 1906 г.).

[888] РГВИА. Ф. 2000. Оп. 1. Д. 1120. Л. 21–21 об. Письмо вице-директора Первого департамента МИД в Главный штаб, 29 мая 1906 г.

[889] Там же. Л. 29. Отношение начальника Генерального штаба к начальнику штаба войск Приамурского военного округа, октябрь 1906 г.

[890] РГВИА. Ф. 2000. Оп. 1. Д. 1164. Л. 9. Проект устройства школы особой цели.

[891] Там же. Л. 9 об.

[892] РГВИА. Ф. 2000. Оп. 1. Д. 1164. Л. 11 об. Проект устройства школы особой цели.