История изучения восточных языков в русской императорской армии: читать начало книги онлайн

В период летней командировки 1908 г. совершил поездку в Китай слушатель II курса поручик Песоцкий, впоследствии известный военный востоковед и автор многих работ на военно-востоковедную тематику. В Пекине поручик Песоцкий обратился с просьбой к русскому военному агенту в Китае Генерального штаба полковнику Л. Г. Корнилову с просьбой оказать содействие в ознакомлении с новой китайской армией. В один из июньских дней Л. Г. Корнилов пригласил Песоцкого совершить вместе с ним поездку в летний лагерь китайской 1-й пехотной дивизии близ Пекина. Русские офицеры осмотрели пехотную роту, артиллерийскую батарею и кавалерийский взвод. Также им была предоставлена возможность наблюдать за тактическим учением пехоты, боевыми стрельбами и учениями кавалерии. Во время пребывания в лагере китайской дивизии Песоцкий сделал около 60 фотографическких снимков. Охотно разрешили себя снять начальник дивизии и начальник штаба, оба любители фотографии. По впечатлениям от поездки Песоцкий опубликовал заметки в газете «Русский инвалид»[811] и в журнале «Разведчик»[812].

В августе 1908 г. на первый курс Восточного института были зачислены 17 офицеров-слушателей. В течение 1908–1909 академического года из института отчислены 9 офицеров-слушателей: с I курса – 2 чел., со II курса – 3 чел., с III курса – 4 чел. Всего из Восточного института к концу 1908 г. были отчислены 37 офицеров (из 141 чел. поступивших)[813]. К 1 января 1909 г. общее количество офицеров-слушателей определялось числом в 83 чел. (из них четверо – офицеры ЗОПС), которые распределялись по курсам: на I курсе – 17 чел., на II курсе – 19 чел., на III курсе – 32 чел., на IV курсе – 15 чел. Из этого количества состояли штатными 79 чел., сверхштатными – 1 чел. и посторонними – 3 чел. На языковых отделениях в конце академического года состояло штатных и сверхштатных офицеров-слушателей: на II курсе – китайско-маньчжурском – 8 чел., китайско-монгольском – 3 чел., японско-китайском – 5 чел., корейско-китайском – 3 чел.; на III курсе – китайско-маньчжурском – 18 чел., китайско-монгольском – 6 чел., японско-китайском – 7 чел., корейско-китайском – 1 чел.; на IV курсе – китайско-маньчжурском – 4 чел., китайско-монгольском – 4 чел., японско-китайском – 5 чел.[814]

Среди офицеров, поступивших на офицерское отделение в 1908 г., был штабс-ротмистр ЗОПС А. Ф. Лашкевич. До поступления в институт он в течение года изучал китайский язык в Пекинском отделе правления КВЖД (1907–1908). Лашкевич – участник русско-японской войны, награжден четырьмя боевыми орденами, включая орден Св. Владимира 4-й ст. с мечами и бантом. В период Первой мировой войны за мужество и героизм награжден двумя орденами и орденом Св. Георгия 4-й ст.[815]

К 1908 г. во всей системе подготовки востоковедных кадров в Восточном институте наметились очертания серьезного интеллектуального и организационного кризиса. Со стороны офицеров все чаще раздавались критические голоса относительно учебной программы в целом, методик преподавания, учебных пособий и др. В 19081909 академическом году количество выбывших из института студентов и слушателей впервые превысило количество принятых в институт (67 чел. против 57 чел.)[816].

Поручик Песоцкий явился первым офицером-слушателем, кто вынес вопрос о состоянии дел в Восточном институте на страницы военной печати. В официальном органе Военного министерства, газете «Русский инвалид», он опубликовал статью, в которой высказал мнение, что «вопрос реформы института – вопрос назревший»[817]. В качестве основных проблем он называл «ненормальность» изучения офицерами коммерческих наук, неэффективность отчетов о заграничных поездках, которые «не носят специально-военного характера и для армии бесполезны», а также неопределенность дальнейшей служебной деятельности офицеров после окончания института.

Представляется, что руководству института было известно о существовавших проблемах, но начинать маштабную реформу института профессор А. В. Рудаков не решался. О необходимости такой реформы он заявит только в 1916 г., когда ни обстоятельства военного времени, ни приближавшиеся события Февральской революции 1917 г. уже не оставляли шансов на ее проведение. Более того, имеются указания на то, что конференция института старалась не предавать общественной огласке имевшиеся проблемы, порой сознательно приукрашивала действительность. Несоответствия официальных отчетов и реального положения очевидны. К примеру, в отчете конференции института за 1908–1909 академический год, в разделе «Учебные занятия», сообщалось: «Учебные занятия в Институте в отчетном году велись в течение положенных учебных сроков без каких-либо перерывов»[818]. Другая картина возникает из записок подполковника Поморцева: «1908–1909 учебный год. Зимние занятия этого года начались не при нормальных условиях. До Рождества, за отсутствием профессоров, не читались лекции по китайскому и маньчжурскому языкам и по международному праву. После Рождества лекции по языкам читались с пятого на десятое. В общем по китайскому языку вместо ста лекций было едва пятьдесят, а по маньчжурскому языку вместо шестидесяти – едва десять»[819].

Представляет интерес мнение Генерального штаба капитана Кривенко о существе проблем, накопившихся к тому времени. «Восточный институт, – отмечал Кривенко, – обладает следующими капитальными недочетами: 1) страшной загроможденностью программы, благодаря чему частности поглощают главное; 2) отсутствием профессорского состава как в отношении качества, так и количества; 3) чрезмерной многочисленностью слушателей, исключающих возможность правильного ведения практических занятий»[820].

Комментируя каждый пункт вышеуказанных недостатков, Кривенко отмечал: «1) Загромождение программы имеет свое объяснение. Институт имеет в составе своих слушателей большое количество студентов, которые готовятся к коммерческой и консульской деятельности, и вот почему в программу включены политическая экономия, международное, государственное, гражданское право, товароведение и бухгалтерия. Но непосредственного отношения к изучению языков и стран восточных народов эти науки не имеют, и в этом смысле для офицеров они являются обузой, лишь отвлекающей их от главной задачи. Однако обстоятельная сила науки столь велика, что, будь постановка дела в их постижении организована правильно, не много бы нашлось офицеров-слушателей, кои бы усмотрели в них вред себе. И именно потому, что постановка преподавания так плоха, слушателю приходится жаловаться на массу непроизводительного времени и труда, им затрачиваемых.

2) В составе лекторов по общим наукам в Восточном институте нет ни одного профессора; кафедры занимают не люди науки, посвятившие свою жизнь и труды служению этой науке, а преподаватели. Но это не молодые преподаватели, готовящие свои диссертации, лекции которых, быть может, иногда и менее обстоятельны, но зато полны жизни и искреннего увлечения. Нет, это просто чиновники, стремление коих не идет далее того, чего они уже добились, и научные интересы коих сужены до минимума, до объема того чужого учебника, по которому они читают свой курс. Между тем фактическое обладание кафедрой делает их полными авторитета и педагогического апломба, убивающего самостоятельность и инициативу слушателя. Приспособившись к изложению курса по известной программе и книжке, они установили свои точки зрения на излагаемые ими предметы, малейшее уклонение от коих считается уже расходящимся с истинным пониманием вопросов. Как старосте первого курса, мне пришлось часто сталкиваться с этими исп[олняющими] должн[ости] профессоров и выслушивать поразительные замечания.

Так, я обратился по просьбе курса к преподавателю политической экономии[821] с ходатайством рекомендовать нам пособия. Ответ был таков: “Мои литографированные записки”. На мое же замечание, что таковых осталось лишь несколько экземпляров, а нас много, их не хватит, мне ответили: “Есть Ходский[822], Исаев[823], Чупров[824], Железнов[825], но они к экзамену не годятся, я требую по запискам”. И мы с большими трудностями доискивались и учили на память эти записки по политической экономии, ибо нам объявили с кафедры, что все лучшие образцы ее изложения не годятся к экзамену. Сам преподаватель читал курс тоже только по своим запискам.

При подобном отношении к предметам изучение их, конечно, является лишь ненужным и крайне обременительным балластом для всякого, кто вступает в институт с особыми задачами.

Во всем составе преподавателей есть лишь один молодой лектор, обещающий стать научной силой и стремящийся к этому; это и. д. профессора Кюнер. Но и он пока бесполезен как лектор, ибо, увлекшись своим первым научным трудом по Тибету, он обширный курс географии Востока сводит пока к изложению географии Тибета, нам ненужного. Так, весь 1-й семестр прошлого (учебного) года он посвятил “Краткому изложению истории исследования Тибета”, и в результате на изложение географии Китая, Японии и Кореи времени не хватило. А между тем место географии Востока отводится лишь на первом курсе, и предмет этот для нас очень важен.

В несколько лучших условиях находится преподавание восточных языков; тут имеются два профессора по китайскому языку (профессора Шмидт и Рудаков). Но и в этой области большое нестроение. Так, преподавание китайского языка распределено между профессором Шмидтом и Рудаковым, из коих первый ведет I и III курсы, а второй – II и IV курсы. Между тем методы их преподавания диаметрально противоложны: профессор Шмидт кладет в основание изучения грамматику, а профессор Рудаков отрицает существование подобной в китайском языке. Таким образом, слушатель переходит на II курс с запасом грамматических правил, с тем, чтобы бросить его на пороге этого курса, засаживаясь на этот раз за изучение по новой системе, но затем на III курсе ему вновь предстоит возвращение к грамматике, а на IV – вновь забвение ее. Но помимо путаницы, происходящей от разного понимания научных методов, изучение языков находится в зависимости и от личных качеств профессоров. Профессор Рудаков много занят по должности директора института, преподаватель Спальвин (японского языка) – по должности заведующего библиотекой, и потому продолжительность лекций в большинстве ограничивается 25–30 мин., отношение – чисто формальное; в результате страдает тот, кто идет учиться.

<…> 3) В институте обучаются 89 офицеров и 160 студентов, и на весь этот состав имеется всего три китайских и два японских практических лектора. В частности, на моем курсе было всего 40 студентов и 22 офицера (всего 62 человека), и на нас всех полагался один китайский сян-шинь[826] и один учитель английского языка.

При таких условиях из практических занятий (один час в день) ничего не выходило, и для громадного большинства зимний курс проходил бесплодно. На самых маленьких японских отделениях и то на одного лектора приходится по 8–9 человек, с которыми он едва успевает прочесть ежедневно несколько фраз из японских текстов. А между тем и самый состав слушателей крайне затрудняет совместную работу, ибо тут и студенты, и офицеры, и дамы[827], между которыми общего так мало и отношения которых натянуты.

И в результате всех этих причин слушатели оканчивают курс весьма малообразованными, с ничтожными знаниями языка и полным незнанием тех народов, языку которых обучались (курсив мой. – М. Б.). В настоящее время даже на IV курсе нет говорящих по-японски, тогда как иностранцы и наши русские, живущие в Японии, свободно владеют им после двух лет занятий»[828].

Подполковник Поморцев на основе анализа программы института и постановки преподавания наук также считал, что «сравнительная подготовка офицеров невелика»[829]. По степени успеваемости Поморцев выделял в институте три категории офицеров (то же относилось и к студентам): «1) знавшие до поступления в институт какой-либо из преподаваемых в нем языков, который они обыкновенно избирают своей специальностью и легко идут впереди других[830]. Ими впоследствии хвастается институт; 2) тех, кто успел достать от старших курсов переводы и слова необходимых образцов того или другого языка, что держится обыкновенно в глубоком секрете; это дает им возможность экономить время и идти в середине; 3) и наконец тех, которые не имеют ни слов, ни переводов и поневоле идут в конце»[831].

Обращаясь к вопросу об основных проблемах Восточного института, подполковник Поморцев отмечал несовершенство учебной программы, методики обучения и «непонимание институтом военных задач».

Относительно профессорско-преподавательского состава института и его взглядов на процесс обучения подполковник Поморцев замечал: «Все профессора восточных языков в институте кончили курс на Восточном факультете Петербургского университета. Сами они постоянно говорят, что познания студентов этого факультета далеко ниже студентов [Восточного] института, поэтому нужно думать, как поверхностны эти познания. Наглядное подтверждение этого обстоятельства мне пришлось слышать от одного русского старожила в Калгане, видевшего наших профессоров в первый год заграничной командировки по окончании университета[832], когда они не могли самостоятельно нанять мула по незнанию языка.

Все это, конечно, давно было и быльем поросло. Теперь они уже известные научными трудами профессора литературы разных восточных языков, но прошлое, конечно, не осталось без влияния на их деятельность в институте. Они до сих пор центр тяжести изучения языка видят в летних командировках, где они сами познали язык, а не в зимних теоретических занятиях, забывая, что их заграничная командировка была совершенно при других условиях, чем наши современные. Их командировка была после окончания университета, когда у них не было других забот кроме изучения языка, и при этом они могли заниматься беспрерывно в течение двух лет. Таким же способом они подготавливают своих помощников для занятия в будущем их кафедр.

Совсем не таково положение студентов и офицеров: 1) они вовсе не свободны от забот о занятиях будущего года; 2) переезды, поиски квартиры, стола и т. п. житейско-необходимые вещи мешают ходу занятий – не успеет командированный со всем этим устроиться, смотришь, надо ехать обратно»[833].

В записке подполковника Поморцева содержится подробный разбор учебной программы Восточного института с комментариями по каждому из предметов, за исключением специальных языков – японского, корейского и монгольского, по которым он не был компетентен сделать заключение. За период 1904–1909 гг. на курсе Поморцева не велись занятия по богословию; в сильно сокращенном варианте был прочитан курс географии и этнографии Китая (всего две лекции в неделю), причем курс политической организации современного Китая не был прочитан вовсе; в курсе лекций по новейшей истории (XIX в.) Китая, Кореи и Японии не хватило времени на Корею; в курсе коммерческой географии Восточной Азии была пропущена Япония; в курсе политической экономии вовсе не знакомили «с особенностями народного хозяйства Китая»; в курсе гражданского и торгового права не полностью был прочитан раздел судопроизводства; счетоводство было пройдено по очень широкой программе; курс лекций по товароведению не давал «широкого кругозора» по предмету, при этом мало использовались возможности институтского музея.

«Обращаясь к общей оценке программы, – писал Поморцев, – можно отметить одну черту, проходящую красною нитью через все предметы, – это отсутствие практического взгляда на преподавание (т. е. того принципа, который и был заложен в основу Восточного института изначально. – М. Б.). В результате получается странное явление, что студенты или офицеры отправляются за границу не во всеоружии знания и осведомленности о том, что их ожидает, как бы следовало питомцам специального учреждения, но совсем наоборот, для них все является неожиданностью: разговорный язык народа, денежная единица данной местности, местный [обменный] курс, способы передвижения, нет даже расписания соседней с Куанченцзы[834] ветки железной дороги, гостиницы и другие места остановок, пункты, где можно встретить европейцев в качестве миссионеров или торговцев, продовольственный вопрос, способ защиты нарушенных прав, городская и сельская администрация, необходимые местные знакомства и т. д. и т. п. Надлежащего путеводителя по этому предмету вообще нет. Изучать все это приходится на месте, столкнувшись с нуждой, без всякой возможности предвидеть и предотвратить ее заранее. Не дается никакого метода или системы для изучения края и народа»[835].

В записке Поморцева весьма ценные сведения содержатся о порядке преподавания восточных языков в Восточном институте. Основным недостатком постановки учебного процесса Поморцев считал отсутствие в нем системности. «Главной причиной этому, – отмечал он, – служит своеобразный взгляд профессоров, открыто выражающих, что для авторитетного учебного заведения желание профессора – закон, и все сделанное им должно считаться целесообразным и полезным. Конечно, в этом отношении нельзя было бы возражать им, если бы, например, они читали лекции по китайской литературе, здесь свобода действий была бы уместна и целесообразна, но дело в том, что преподавать-то им приходится лишь азбуку и первоначальное чтение по языку, а это, всеми безусловно признано, требует системы; только система может сэкономить время и обеспечить успех.

Что же мы видим в институте? В 1904–1905 [академическом] году по китайскому языку на первом курсе был принят учебник профессора Ш[мидта], в 19051906 [академическом] году на том же курсе этот учебник был бесповоротно забракован профессором Р[удаковым]. Началось преподавание по Веду[836], но тут опять задержка: учебник Веда – на английском языке, которым на первом курсе не владеют свободно. Надо сделать русский перевод. Начали переводить, но дошли лишь до 8-го урока (всех – 200) и остановились. Ждали целую зиму, но напрасно, пришлось готовиться по учебнику профессора Ш[мидта].

В 1906–1907 [академическом] году на втором курсе преподаются другие образцы, но слов к ним нет. Чтобы приготовиться к лекции, приходится рыться в словарях, отыскивать слова и значения иероглифов; это по каждому языку занимает 3–5 часов времени, если прибавить к этому, что слова и иероглифы нужно еще выучить и что кроме языков есть другие предметы, то будет понятно, что работа является непосильной для добросовестного к ней отношения. Поневоле все приходится делать наспех и ко всему относиться поверхностно.

Лекторские лекции. Профессора преподают теорию языка, практические же занятия возложены на лекторов – китайцев, корейцев, японцев, монголов и маньчжур. Лекторских лекций в два раза больше, чем профессорских. На практике лекторскими лекциями совсем не пользуются – все в силу того же неустройства. Не вдаваясь в подробности, замечу лишь, что присутствие профессорских ассистентов на этих лекциях желательно и полезно.

Особенного внимания заслуживает преподавание лекторами английского языка (профессора по этому языку нет). Здесь неурядица с преподавателями полная. Для иллюстрации привожу подслушанный разговор.

Офицер I курса: “Скажите, что требуют по английскому языку на экзаменах?”

Офицер II курса: “Об этом не беспокойтесь, здесь вы понемногу будете забывать то, что знали при поступлении, и экзамен все-таки выдержите”.

[811] Песоцкий В. Д. В новой армии (Корреспонденция из Китая) // Русский инвалид. 1908. № 232.

[812] Песоцкий В. Д. Новая армия // Разведчик. 1908. № 940. С. 717–718. В заметке опубликовано 10 фотографий, сделанных Песоцким, в т. ч. совместная фотография Генерального штаба полковника Л. Г. Корнилова, поручика В. Д. Песоцкого и начальника китайской 1-й пехотной дивизии.

[813] РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Д. 3723. Л. 46. Справка штаб-офицера, заведующего офицерами-слушателями Восточного института, ноябрь 1908 г. В этом же деле имеется полный список офицеров, отчисленных из института, с указанием причин отчисления (Л. 47 об. – 48). Список приводится в Прил. № 7 настоящего издания.

[814] Все статистические данные, относящиеся к 1908–1909 академическому году, приводятся на основе источника: Отчет о состоянии и деятельности Восточного института за 1908 г.: прил. к «Изв. Вост. ин-та». 10-й год изд. 1908–1909 акад. год. Владивосток: Тип. Вост. ин-та, 1909. С. 13–14.

[815] РГВИА. Ф. 409. Оп. 1. П/с 97–343. Послужной список подполковника Заамурского пехотного полка Лашкевича, июль 1916 г.

[816] Отчет о состоянии и деятельности Восточного института за 1908 г.: прил. к «Изв. Вост. ин-та». 10-й год изд. 1908–1909 акад. год. Владивосток: Тип. Вост. ин-та, 1909. С. 13.

[817] Песоцкий В. О Восточном институте // Русский инвалид. 1908. № 12.

[818] Отчет о состоянии Восточного института за 1909 год с историческим очерком его десятилетней деятельности: прил. к «Изв. Вост. ин-та». 11-й год изд. 1909–1910 акад. год. Владивосток: Тип. Вост. ин-та, 1910. С. 48.

[819] Записка Поморцева. Л. 30–30 об.

[820] Записка Кривенко. Л. 16.

[821] Имеется в виду Н. И. Кохановский, преподаватель курса политэкономии и права.

[822] Ходский Леонид Владимирович (1854–1919) – русский экономист, статистик и публицист.

[823] Исаев Андрей Алексеевич (1851–1924) – русский экономист, статистик и социолог.

[824] Чупров Александр Иванович (1842–1908) – русский экономист, статистик и общественный деятель.

[825] Железнов Владимир Яковлевич (1869–1933) – русский экономист, педагог и общественный деятель.

[826] Учитель (кит. сяньшэн).

[827] В Восточном институте обучалось небольшое число женщин (одна-две на каждом курсе).

[828] Записка Кривенко. Л. 16 об. – 18 об.

[829] Записка Поморцева. Л. 47 об.

[830] До поступления в институт в разной степени владели корейским языком Н. Д. Кузьмин, С. В. Афанасьев и В. И. Надаров (служили военными инструкторами в Корее); китайский язык неплохо знал поручик В. В. Блонский (изучал язык в Пекине до 1900 г.).

[831] Записка Поморцева. Л. 50.

[832] А. В. Рудаков и П. П. Шмидт после окончания Санкт-Петербургского университета в 1896 г. были командированы на три года в Пекин.

[833] Записка Поморцева. Л. 31–33.

[834] Куанченцзы – совр. г. Чанчунь, адм. центр пров. Гирин, КНР.

[835] Записка Поморцева. Л. 45 об. – 47 об.

[836] Очевидно, речь идет об учебном пособии, составленном известным британским синологом Томасом Уэйдом (Thomas Francis Wade, 1818–1895): Wade T. F. Yό-yen Tzŭ-erh Chi, a Progressive сourse designed to assist the student of сolloquial Chinese. London, Trόbner & Co., 1867.