История изучения восточных языков в русской императорской армии: читать начало книги онлайн

В сентябре 1906 г. полковник В. К. Самойлов отправил в штаб Приамурского военного округа рапорт, в котором замечал, что в его служебные обязанности не входит следить, «как и где занимаются офицеры и какая может быть польза от их пребывания в Японии», и предлагал внести ряд изменений в практику командирования офицеров-слушателей. Основные положения его рекомендаций сводились к следующему: 1) сообщать военному агенту заранее списки командируемых офицеров с тем, чтобы он мог уведомлять об их прибытии Военное министерство Японии для избежания возможных осложнений; 2) вменить офицерам в обязанность уведомлять военного агента о своем прибытии и местожительстве; 3) предупреждать офицеров заранее как о том, что жизнь в Японии дорога, так и о невозможности выдачи пособий через посольство (консульство, военного агента); 4) предупредить офицеров о невозможности получать частную корреспонденцию из России через посольство с пометкой «до востребования»; 5) не выдавать полностью содержание офицерам на руки, «имея в виду слабость характера», а переводить его частями через Русско-Китайский банк, чтобы впоследствии им было с чем выехать в Россию; 6) внушить офицерам держать себя прилично, одеваться в штатское платье (но при этом «не в рубахи, как рабочим») и помнить, что «за каждым шагом их следят и осмеивают в лице их всю русскую армию»; 7) командируемых офицеров желательно снабжать удостоверениями во избежание недоразумений, так как имелись прецеденты, когда лица, исключенные из службы, выдавали себя за офицеров[757].

В 1907 г. из Восточного института была отчислена большая группа офицеров-слушателей: корнет В. В. Гусковский, штабс-капитан С. Н. Здоренко, поручики Арапов, Веселкин, Зимовнов, Копылов, Сомов, Скворцов, подпоручики Жилинский, Оноре, Сецинский[758].

Выпуск офицеров-слушателей в 1907 г. состоялся 3 февраля, на три месяца раньше установившейся в институте даты. Отдельно от основной группы сдал выпускные экзамены капитан К. И. Теренин-Рыбников (16 мая). В этом году выпускалось шесть офицеров, которые проходили обучение в следующих языковых отделениях: китайско-маньчжурское – 3 чел.; японско-китайское – 1 чел.; корейско-китайское – 2 чел.

Среди выпускников 1907 г. следует отметить военно-востоковедную деятельность наиболее выдающихся из них. Войсковой старшина Василий Мелентьевич Мендрин (1866–1922) – участник похода в Китай в 1900–1901 гг. и русско-японской войны. В период учебы в Восточном институте командировался в Токио (1903), по окончании института оставлен в институте для приготовления к профессорскому званию, вышел в отставку, штатный преподаватель института (1910). Мендрин внес важный вклад в изучение японского языка, известен как переводчик японской литературы. Ценный научный архив В. М. Мендрина оказался утрачен в годы гражданской войны на Дальнем Востоке.

Капитан Валериан Николаевич Шаренберг[759] (1876 – после 1936 г.) по окончании института находился в распоряжении военного агента в Китае (ноябрь 1907 г.), состоял штатным преподавателем китайского языка в Ташкентской офицерской школе восточных языков. После 1922 г. находился в эмиграции, продолжая преподавать китайский язык в различных учебных заведениях. Занимался изученим китайских вооруженных сил, посвятил этому вопросу несколько работ. В период командировки в Китай издал первый в России словарь китайской военной лексики[760]. Словарь содержал ценные приложения с краткими сведениями о вооруженных силах Китая, таблицы форм одежды и знаков отличия китайской армии, условных знаков, принятых на китайских картах, наименование учреждений центральных и провинциальных органов власти. Шаренберг составил также учебное пособие по языку китайских военных текстов[761]. Активно сотрудничал с журналом «Вестник Азии» Общества русских ориенталистов в Харбине и опубликовал в нем несколько интересных статей.

Революционные события 1905–1907 гг., затронувшие Восточный институт, выявили непростую картину взаимоотношений между сочувствующими революционному движению студентами и офицерами-слушателями. Последние разделились на тех, кто негативно воспринял революционные события (бσльшая часть), и тех, кто колебался или симпатизировал революционерам. В период революционной смуты во Владивостоке между студентами и офицерами имело место несколько конфликтов, которые усилили взаимную подозрительность и неприязнь. В более поздний период эти отношения приняли спокойный характер и не приводили к каким-либо особым осложнениям.

Весьма любопытен взгляд подполковника Поморцева на внутреннюю атмосферу в институте тех дней и на взаимоотношения между профессорами, студентами и офицерами-слушателями. Не все в оценках Поморцева можно бесспорно принять за истину, но они важны как редкие свидетельства непосредственного очевидца событий.

«В январе месяце [1907 г.], – сообщал Поморцев, – лекции начались при сгущенной атмосфере. Учащим и учащимся надоело, видимо, заниматься. Надо было изыскать предлог прекратить занятия. Патентованный для этого способ – студенческая забастовка – теперь был неприменим. Главной преградой к этому были офицеры, которые в силу служебного положения, конечно, не могли примкнуть к забастовке, и лекции волей-неволей надо было читать. Необходимо было что-нибудь экстраординарное.

Решено было поссорить студентов с офицерами. Кто был инициатором этого дела, сказать не могу, но что все это было неслучайно (подчеркнуто Поморцевым. – М. Б.), положительно уверен. Я лично не верю, что существует антагонизм между студентами и офицерами, и никогда не испытывал на себе ни малейшей тени его, напротив, я всегда встречал с их стороны полную предупредительность и вежливость. Конечно, сам я старался быть всегда корректным по отношению к ним без вызывающей заносчивости и всегда был готов товарищески помочь всякому. Подобные взгляды я проводил и между офицерами.

Но как бы то ни было, 20 февраля инцидент был изобретен[762]. В результате офицерам приказано ходить на лекции с револьверами, а со стороны профессорской конференции последовало закрытие института для занятий. Лично для меня последствием этого инцидента была более чем резкая несправедливая выходка директора (профессора А. В. Рудакова. – М. Б.). Выходка была неожиданна для меня и беспричинна. Цель ее я могу лишь определить гадательно. Мне кажется, что для полноты скандала необходимо было столкновение офицеров с профессорами. Я, как старший[763], был подходящим объектом для этого. Малейшая моя ответная резкость была бы использована надлежащим образом. Я сдержался, и неблаговоление директора висит надо мной до сих дней»[764].

Взаимоотношения студентов и офицеров вызывали большое беспокойство у руководства института. Значительное увеличение числа офицеров-слушателей, последовавшее после введения в действие Приказа № 842 от 31 декабря 1905 г., фактически приводило к изменению профиля учебного заведения, в котором военные стали весьма значительным контингентом.

Инцидент, имевший место 20 февраля 1907 г., был использован руководством института для лоббирования идеи выделить офицерское отделение из структуры института. В представлении директора института профессора А. В. Рудакова на имя Приамурского генерал-губернатора от 25 июня 1907 г. отмечалось, что совместное обучение студентов и офицеров изменило саму идею учреждения Восточного института, заключавшуюся в подготовке гражданских специалистов для службы в административных учреждениях и торгово-промышленных заведениях русского Дальнего Востока и соседних стран Восточной Азии. По мнению Рудакова, выявилась полная несостоятельность идеи совместного обучения студентов и офицеров, что было обусловлено разницей мировоззрения, возрастом и степенью жизненного опыта. «В то время, – отмечал он, – как офицерство представляет обособленную общественную группу, связанную особыми традициями и служебною дисциплиною, студенчество состоит в огромном большинстве из молодых людей, еще не вступивших в жизнь и вместе с научною школой учащихся жить. К этому присоединяются еще по общему правилу различная предшествовавшая школа, затем – различия в условиях жизни и обучения студентов и офицеров, в частности резкое различие в материальной обеспеченности и тех, и других. Влияние всех этих обстоятельств усугубляется крайней теснотой помещений Восточного института, в которых смешиваются оба разнородных элемента. В силу этих вышеуказанных соображений и др., обучение значительного числа офицеров совместно и по одной программе со студентами не было естественным развитием строя и задач нашего высшего учебного заведения, но искажением его, с чем связана неизбежность внутренних неурядиц и столкновений между этими двумя элементами, столь разнородными по духу и несовместимости, в особенности – при нынешних условиях общественной и политической жизни России»[765].

По свидетельству подполковника Поморцева, профессора и преподаватели Восточного института вообще благоволили к студентам, что порождало политику двойных стандартов как во внутренней институтской жизни, так и в организации учебного процесса. Он также высказал мысль о существовавшей заинтересованности руководства института в ликвидации офицерского отделения. «Отношение профессоров, – отмечал Поморцев, – к студентам и офицерам совершенно различно: насколько первые желательны им, настолько вторые мешают им. Объясню это подробнее. Студенты необходимы для института, их в нем мало, ежегодно кончают около 10 человек, их надо привлечь, иначе институт без студентов может быть закрыт. Но как же привлечь студентов в институт?.. Очень просто: по возможности поверхностно относиться к их научным познаниям, легко переводить с курса на курс и легко выдавать дипломы при выпуске. Только такая поблажка может удержать студентов в стенах института. Сделать же это можно без всякого риску:

автономное высшее учебное заведение никем не контролируется[766], а по окончании студенты сами за себя отвечают.

Совсем другое дело офицеры: их выпускные познания контролируются военным начальством, надо дать им действительные знания, чтобы поддержать реноме института, но на экзаменах очевидно трудно сделать явную несправедливость: поставить студенту за худшее знание лучшую отметку, чем более знающему офицеру, экзаменующемуся рядом, хотя это и бывает. Другое дело, отделить студентов от офицеров, тогда все пойдет как по маслу. К познаниям студентов по-прежнему можно относиться легко, на офицеров можно приналечь. Выгодно это отделение и в материальном отношении – можно получать вознаграждение за двойное чтение лекций. Это последнее обстоятельство, по-моему, именно было главною причиною инцидента 20 февраля 1907 года. Мешают офицеры и в случае забастовок студентов, они не присоединяются к забастовкам, – волею-неволею, а надо читать [лекции]»[767].

Мнение А. В. Рудакова о разных государственных задачах, стоящих перед студентами и офицерами, было вполне характерным. Либеральное подыгрывание руководства института протестным настроениям в студенческой среде и шатание мысли в вопросе о государственных интересах были очевидны и не могли остаться незамеченными со стороны офицеров-слушателей.

Генерального штаба капитан В. В. Кривенко в специальной записке, представленной в Главный штаб, отмечал, что Восточный институт отличался «абсолютным отсутствием руководящих идей как научных, так и государственных – национальных, сводящих всю работу к механическому прохождению известного числа параграфов хрестоматии грамматики или текстов, при чем затериваются и главная цель – познание народов Востока во всей совокупности их черт, и главный смысл – готовить из нас, русских, работников, способных принести пользу Отечеству на поприще соревнования и борьбы с этими народами»[768].

В другом месте записки капитан Кривенко критически высказывался об общей атмосфере, сложившейся в институте: «Никакая работа не способна быть производительной, раз в основу ее не заложены и могущие служить стимулом [побуждения], вечно зовущие к труду. И в области высших наук такими факторами являются: интерес к предмету и любовь к делу, которому собираются служить. В жизни института этот интерес направлялся бы к постижению народов Востока, а любовь и преданность делу отождествлялась бы с увлечением патриотической идеей служить русскому национальному делу на этой отдаленной нашей окраине. И учебное заведение не в праве игнорировать эту психологическую область настроений своих адептов, ибо на рассвете этих чувств – залог лучшего успеха. <…> Между тем в жизни Восточного института нет и намека на подобное отношение. Сухо, бесталанно и даже ненаучно преподается сухая материя, расписанная по курсам и параграфам, а вся идейная сторона дела никогда не видит света. Мы прибыли в институт полные желания начать трудную, но важную работу, а нас никто даже не встретил живым словом поощрения и призыва. Мы аккуратно высиживали часы в аудитории, и ни разу ни один лектор не попытался увлечь нас, обрисовав хоть отдаленными контурами облик тех народов, таинственная жизнь которых должна быть нами разгадана в будущем. Мы слушали целый год сухой перечень разных иностранных исследователей стран Востока, но ни разу никто с кафедры не сказал нам ни слова о том, какова роль России на Дальнем Востоке, в чем смысл и цель пребывания нашего на этом Востоке, как исторически тянулись мы к нему, на что Россия может надеяться и к чему стремиться здесь. В разгар учебного года в Китае умер наш посланник[769], а в Восточном институте никому и в голову не пришло отметить это событие, дать нам очерк работы покойного, трудившегося над близким нам делом, дать хотя бы критическую оценку его деятельности, указав на промахи, на ошибки, вредившие русскому делу в Китае. <…> Восточный институт – это заведение космополитическое по тому индифферентизму, с каким оно относится к идеалам государственным, и по той формальности и бездушию, с каким оно относится как к окружающему миру, так и к тем, кто идет в него учиться. <…> Такое отношение института в лице ученой корпорации кладет неизгладимый отпечаток на жизнь этого заведения: он сквозит равнодушием, ироническим отношением со стороны преподавательского состава, он же еще ярче отражается апатией, частой ленью и большой озлобленностью учащихся, все помыслы коих вскоре уходят на заботы об подыскании теплых мест, где платят дороже.

Для офицеров-слушателей атмосфера Восточного института в этом смысле прямо отрава. Уже со II курса трудно найти среди них охотников вернуться в будущем в строй и очень часто слышишь рассуждения: “Пойду коммивояжером или поступлю приказчиком в немецкую фирму, но в строю шагать – благодарю покорно”»[770].

В представленном на имя Приамурского генерал-губернатора документе директор Восточного института высказался в пользу идеи создания при институте «особых курсов для офицеров». Основным условием создания таких курсов ставилась необходимость пересмотреть учебную программу для офицеров, убрав из нее «известный балласт» (по определению профессора А. В. Рудакова) в виде предметов, не представляющих интереса для последующей служебной деятельности офицеров. В интересах военного ведомства предлагалось ограничить обучение офицеров трехлетним сроком, а в программу обучения включить изучение восточных языков в разговорной и письменной форме, английского языка, географии, этнографии и культуры стран Дальнего Востока. По специальности изучаемых языков предлагалось разделить курсы на отделения: китайское, китайско-монгольское, китайско-маньчжурское, японское, японско-корейское. При необходимости военное ведомство могло бы дополнить учебную программу специальными военными предметами. Прослушавшим курсы и выдержавшим установленные испытания предлагалось предоставлять права и преимущества окончивших высшее учебное заведение военного ведомства.

В целом предложение профессора А. В. Рудакова выглядело вполне рациональным, но военное ведомство еще не было готово к реализации проекта самостоятельного военно-востоковедного учебного заведения на Дальнем Востоке как по причине отсутствия средств, так и в связи с неясностью самой концепции подготовки военно-востоковедных кадров, которая тогда еще только обсуждалась в центральных и региональных органах военного управления. Приамурский генерал-губернатор обещал внимательно изучить вопрос совместно с министром народного просвещения. Между тем в архивных фондах не удалось обнаружить материалов, связанных с рассмотрением этого проекта в военном ведомстве. Неизбежные финансовые затраты, связанные с проектом, и начавшийся в военном ведомстве пересмотр общей постановки изучения офицерами восточных языков оставляли мало надежд на какое-либо дальнейшее развитие проекта, и он был оставлен без движения.

Летние командировки офицеров-слушателей в 1907 г. вернулись к обычной схеме организации. Вместе с офицерами слушателями за границу командировался выпускник 1907 г. капитан К. И. Теренин-Рыбников, посетивший Нингуту для изучения китайского языка и быта китайцев. С тем, чтобы полнее представить картину летних командировок 1907 г., вновь обратимся к записке подполковника Поморцева. «На этот раз, – сообщал Поморцев, – летняя командировка была при благоприятных условиях. Экзамены были кончены. Можно было свободно предаться практическим занятиям. Обаятельный город, я был в Пекине, культурная обстановка – все заставляло думать, что на этот раз командировка будет плодотворна. Если эти предположения не вполне оправдались, то лишь благодаря непредвиденным случайностям: болезни от укуса скорпиона[771], инциденту с китайскими солдатами, неприсылке своевременно жалованья и отчасти удушливому непривычному жару. Но, несмотря на все это, можно с уверенностью сказать, что это была первая командировка, соответствовавшая своему назначению»[772].

Командировка офицеров в Японию летом 1907 г. получила неожиданное осложнение. 14 августа 1907 г. в токийском парке Сиба средь бела дня японским фанатиком Имамурой Сётаро был зарезан Маэда Кёцугу, лектор японского языка в Восточном институте. Накануне японская пресса обвиняла Маэду, ненадолго вернувшегося в Японию по семейным делам, в шпионаже в пользу России, в том, что он якобы состоял личным переводчиком генерала А. Н. Куропаткина во время войны и пр. Убийство «русского шпиона» подняло большую шумиху в прессе и взволновало японское общество, в котором имелось немало людей, открыто восхищавшихся Имамурой Сётаро. Сразу после убийства многие русские стали покидать японскую столицу. Происшествие оказало тяжелое впечатление на весь личный состав Восточного института, особенно на тех студентов и офицеров, которые находились в это время в летней командировке в Японии. Российское посольство отправило руководству Восточного института меморандум, в котором просило усилить меры личной безопасности для преподавателей, студентов и офицеров, командируемых с научной целью в Японию[773]. Программа летних командировок в Японию в 1907 г. была свернута, и практиканты отозваны в Россию.

В скором времени после возвращения из Японии ротмистр А. Н. Титов, поручик Е. А. Федоров и капитан В. И. Кеммриц обратились к конференции института с просьбой перевести их с японско-китайского отделения на китайско-маньчжурское. Просьба была обоснована «особо тяжелой обстановкой в Японии после убийства лектора института З. А. Маэды»[774]. Свернутая программа летней командировки не позволила поручику Маю пополнить знания в японском языке, и он просил конференцию института оставить его на повторный год на III курсе[775].

В августе 1907 г. на офицерское отделение Восточного института были зачислены 22 офицера, из которых штатных – 9 чел., сверхштатных – 13 чел.[776] Особенностью этого набора стало значительное увеличение среди поступивших офицеров из частей, дислоцированных в Европейской России, – 10 чел., в то время как от войск Дальнего Востока было принято 12 чел. Впервые на офицерское отделение института был принят офицер от войск Гвардии – Л.-гв. Кексгольмского полка поручик О. К. Струве. Обращает на себя внимание и тенденция к снижению возраста поступавших[777]. Среди поступивших было немало офицеров в чине поручика и подпоручика (эта категория полностью доминирует в пехотных частях), штабс-капитаны (подъесаулы) представлены двумя артиллерийскими, одним пехотным и одним казачьим офицерами.

Предписанием штаба Приамурского военного округа капитану Корпуса военных топографов А. Н. Картыкову было разрешено слушать лекции в Восточном институте в качестве вольнослушателя[778]. Капитан Картыков состоял в должности начальника съемочного отделения Приамурского ВТО и с 1906 г. принимал участие в масштабных работах 1-й Маньчжурской съемки[779]. Знание китайского и маньчжурского языков было весьма востребовано среди военных топографов, находившихся на работах в Маньчжурии. А. Н. Картыков явился единственным представителем Корпуса военных топографов, обучавшимся в Восточном институте.

Наличие во вновь принятом контингенте значительного числа офицеров из Европейской России, преобладание группы «поручик – подпоручик», наличие офицера Гвардии – все это может косвенно указывать на возросшую после русско-японской войны популярность офицерского отделения Восточного института среди офицеров императорской армии. Более того, образовался значительный конкурс среди офицеров, желавших поступить в Восточный институт. Отбор на предварительных экзаменах в военных округах по-прежнему оставался строгим. К примеру, несколько лет самостоятельно изучавший китайский язык и даже организовавший занятия по этому языку с офицерами 5-й Восточно-Сибирской стрелковой дивизии есаул П. З. Черепахин пытался поступить в Восточный институт в 1907 г., но не прошел по конкурсу[780]. При этом приемная комиссия оставила совершенно без внимания тот факт, что есаул Черепахин был участником войны с Японией, имел боевые награды и находился полтора года в японском плену.

К 1907 г. относится история введения в программу обучения Восточного института тибетского языка. Впервые вопрос о необходимости изучения тибетского языка в качестве самостоятельного предмета с открытием отдельной кафедры был поставлен конференцией института в 1902 г. По представлению директора института А. М. Позднеева министр народного просвещения летом 1902 г. входил в переписку с министром финансов относительно возможности создать в институте кафедру тибетского языка. Министр финансов статс-секретарь С. Ю. Витте в ответе от 6 сентября 1902 г. уведомил, что «изучение тибетского языка, представляющего главным образом лишь научный интерес, едва ли может быть признано настолько значительным в практическом отношении, чтобы для него следовало учреждать особую кафедру при Восточном институте»[781].

Профессор А. М. Позднеев не соглашался с мнением министра финансов, считая, что изучение тибетского языка важно не только с точки зрения общенаучного интереса, но в связи с политическими процессами, протекающими как в самом Тибете, так и вокруг него. Позднеев замечал в этой связи: «Политические интересы России настоятельно требуют с нашей стороны соответствующего противодействия подготовляющемуся захвату [Тибета англичанами], и настоящим оружием для предстоящей борьбы мы будем, несомненно, располагать лишь в том случае, если у нас будет начато изучение тибетского языка и самого Тибета – в согласовании этого изучения с современными политическими и лингвистическими требованиями, как это проектировалось конференцией Восточного института»[782]. Ввиду важности вопроса, Позднеев обращался к министру народного просвещения с просьбой представить проект о создании кафедры тибетского языка на рассмотрение Государственного Совета.

Значительную поддержку идея изучения тибетского языка в Восточном институте получила со стороны Г. Ц. Цыбикова, приглашенного в институт в 1902 г. в качестве руководителя практическими занятиями студентов-монголоведов. Цыбиков, совершивший в 1899–1901 гг. под эгидой ИРГО путешествие в Лхассу, считался большим знатоком тибетского языка и Тибета и пользовался определенным влиянием в Главном штабе, по заданию которого им в ходе тибетской экспедиции был выполнен ряд секретных поручений. В 1905 г. Цыбиков представил руководству Восточного института докладную записку о необходимости изучения тибетского языка и Тибета в связи с развитием монголоведения. В записке Цыбиков замечал, что «от тибетцев монголы заимствовали религию, а некоторые из них – и всю современную культуру», в связи с чем возникает необходимость «преподавание монголоведения <…> соединить с тибетоведением»[783].

[757] См.: Подалко П. Э. Япония в судьбах россиян: очерки истории цар. дипломатии и рос. диаспоры в Японии / П. Э. Подалко. М.: Ин-т востоковед. РАН: Крафт+, 2004 (Киров: ОАО Дом печати-Вятка). С. 105.

[758] Протоколы заседаний конференции Восточного института за 1907–1908 акад. год: прил. 2-е к «Изв. Вост. ин-та». 9-й год изд. 1907–1908 акад. год. Т. XXII. Владивосток: Тип. Вост. ин-та, 1909. С. 27–28.

[759] Существует и другое написание фамилии – Шаренберг-Шорлемер, используемое премущественно в выходных сведениях его печатных работ. В «Общем списке офицерским чинам Русской императорской армии. Сост. по 1 января 1909 г.» (С. 1062) и в послужном списке (См.: РГВИА. Ф. 400. Оп. 9. П/с 33903) используется только одно написание фамилии – Шаренберг.

[760] Шаренберг-Шорлемер В. Н. фон. Опыт краткого словаря военных и морских терминов и выражений, вошедших в современный китайский язык / В. Н. фон Шаренберг-Шорлемер. Пекин: Тип. Успенского монастыря при Рус. дух. миссии, 1910. II, 475, 13 c.

[761] Шаренберг-Шорлемер В. Н. фон. Пособие к изучению китайского газетного и делового стиля военного характера. (Приспособлено для нужд подготовительных окружных школ, в частности для ташкентской): Ч. 1. Китайский текст / Сост. шт. – кап. В. Н. фон Шаренберг-Шорлемер. Ташкент: [Литогр. в Штабе Туркест. воен. окр.], 1912. 138 с.

[762] Офицеры – слушатели первого курса поручики Габрик и Петрашевский сорвали с двери одной из учебных аудиторий студенческий плакат политического содержания. Это событие вызвало бурный протест со стороны студентов. В конфликт между студентами и офицерами-слушателями вынуждено было вмешаться командование Владивостокской крепости, которому удалось дипломатично его погасить.

[763] Это было в прямом и в переносном смысле. Из всех имевшихся на тот момент офицеров-слушателей П. В. Поморцев имел самый высокий чин (капитан) и солидный возраст (46 лет).

[764] Записка Поморцева. Л. 25–28. Записка была составлена Поморцевым в самом конце институтского курса, весной 1909 г.

[765] Протоколы заседаний конференции Восточного института за 1907–1908 акад. год: прил. 2-е к «Изв. Вост. ин-та». 9-й год изд. 1907–1908 акад. год. Т. XXII. Владивосток: Тип. Вост. ин-та, 1909. С. 6.

[766] Это утверждение не совсем верно. Институт контролировался со стороны Министерства народного просвещения и Приамурского генерал-губернатора.

[767] Записка Поморцева. Л. 37 об. – 40 об.

[768] Записка Кривенко. Л. 16.

[769] Имеется в виду российский посланник в Китае Д. Д. Покотилов, почетный член Попечительного совета Восточного института, скоропостижно скончавшийся 23 февраля 1908 г.

[770] Записка Кривенко. Л. 18 об. – 20.

[771] Скорпионы были широко распространены в Пекине. «В комнате, – сообщал один из русских путешественников, – ожидает нередко неприятное открытие: на стене около постели или на потолке приютился один или несколько, в разных местах, скорпионов, вышедших из своих нор на ночную добычу. <…> В Северном Китае скорпион менее ядовит, и укусы его для человека не смертельны. В Пекине и его окрестностях скорпионов также очень много. В течение июля и августа месяца в некоторых квартирах находят по три-четыре штуки, а иногда и больше. В помещениях скорпионы заползают в одежду, в туфли, в шляпы, по вечерам их можно найти на стенах и в углах. Днем они прячутся всегда в темные и прохладные места». См:. Корсаков В. В. Лето в Пекине // Русская мысль. 1904. Кн. XI. С. 119–120.

[772] Записка Поморцева. Л. 28 об. – 29 об.

[773] В 1907 г. в летней командировке в Японию находилась большая группа офицеров – слушателей II–IV курсов, среди них (из нам известных): капитаны А. И. Кравцов и В. И. Кеммриц, поручики А. Н. Титов и Е. А. Федоров.

[774] Протоколы заседаний конференции Восточного института за 1907–1908 акад. год: прил. 2-е к «Изв. Вост. ин-та». 9-й год изд. 1907–1908 акад. год. Т. XXII. Владивосток: Тип. Вост. ин-та, 1909. С. 25.

[775] Там же. С. 26.

[776] Там же. С. 13–14.

[777] За исключением повторно зачисленного на курс подполковника И. Е. Иванова (46 лет), но его нельзя отнести к вновь поступившим, и его присутствие не влияло на общую тенденцию.

[778] Протоколы заседаний конференции Восточного института за 1907–1908 акад. год: прил. 2-е к «Изв. Вост. ин-та». 9-й год изд. 1907–1908 акад. год. Т. XXII. Владивосток: Тип. Вост. ин-та, 1909. С. 44.

[779] 1-я Маньчжурская съемка – временная полевая часть Корпуса военных топографов, образованная в нач. 1905 г. при штабе Главнокомандующего для проведения рекогносцировочных и топографических работ на театре военных действий в Маньчжурии. В июле 1905 г. образована 2-я Маньчжурская съемка.

[780] РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Д. 3640. Л. 109. Рапорт командующего кадром 4-й Забайкальской льготной батареи.

[781] Заседание конференции Восточного института от 9 сентября 1903 г. // Известия Восточного института. 5-й год изд. 1903–1904 акад. год. Т. X. / Вост. ин-т; под ред. А. Позднеева. Владивосток: Тип. газ. «Дальний Восток», 1904. С. XV.

[782] Там же. С. XVII.

[783] История отечественного востоковедения (2). С. 54.