История изучения восточных языков в русской императорской армии: читать начало книги онлайн

В отличие от других военно-востоковедных учебных заведений русской армии, система подготовки военных кадров в Восточном институте прошла «боевую аттестацию» в период русско-японской войны. Несмотря на имевшиеся недостатки, эта система в целом доказала свою жизнеспособность и эффективность.

Отмечая роль выпускников института в войне с Японией, В. Д. Песоцкий справедливо указывал: «Восточный институт, только четыре года существовавший до нашего крушения – русско-японской войны – и выпустивший к тому времени (в 1903 г.) лишь семь человек студентов и двух офицеров, не мог, само собою разумеется, предотвратить или, по крайней мере, предупредить катастрофу указанием на действительное соответствие государственных сил на Востоке <…>. Здесь, кстати, следует отметить в виде характерной мелочи, как раз касающейся русско-японского столкновения, что единственный на всю Россию голос в печати[726], указывавший с цифрами и фактическими данными, что Япония в финансовом отношении в состоянии выдержать войну с Россией, раздался из Восточного института, хотя всё и вся, в том числе и донесения официальных агентов, твердили совершенно другое»[727].

По состоянию на 1 января 1904 г. на офицерском отделении Восточного института числились 34 офицера-слушателя и 15 посторонних слушателей[728]. 25 января 1904 г. в штаб Владивостокской крепости были вызваны офицеры старших курсов, где им объявили о возможной мобилизации. Семейные офицеры-слушатели были опрошены штабом относительно пожеланий по отправке семей из Владивостока на случай объявления войны с Японией. Занятия в институте между тем продолжались обычным порядком[729]. С объявлением войны с Японией 27 января 1904 г. в свои части были откомандированы все офицеры-слушатели Восточного института[730]. Несмотря на условия военного времени, весной 1904 г. в Восточный институт был произведен набор на I курс офицеров-слушателей из войск, дислоцированных в Европейской России[731].

Тема участия офицеров-слушателей в русско-японской войне получила достаточно широкое освещение в литературе[732] и для целей настоящего исследования представляет интерес только как эпизод истории офицерского отделения Восточного института. В этой связи мы ограничимся сообщением сведений, дающих общую картину.

Точной цифры, определяющей число офицеров-слушателей Восточного института, участвовавших в русско-японской войне, не существует. Сведения, представленные официальными источниками, разнятся – от 18 до 30 чел[733]. Также отсутствуют данные по убитым и раненым офицерам. Известно о гибели штабс-капитана 2-го Восточно-Сибирского стрелкового полка А. П. Селиверстова (набор 1902 г.) и вольнослушателя мичмана Б. А. Хрущова (погиб на транспорте «Енисей» в Порт-Артуре 29 января 1904 г.). Офицеры-выпускники и слушатели в период войны занимали различные должности, на которых требовалось знание восточных языков. Многие были прикомандированы к штабу главнокомандующего, штабам армий и корпусов, занимали разнообразные должности в органах разведки действующей армии. В задачи офицеров-восточников в период войны входила организация разведки, допросы военнопленных, опросы местного населения, перевод японских боевых документов. Наибольшую известность в период войны получили капитан С. В. Афанасьев, штабс-капитаны В. И. Надаров, А. П. Болобан, В. В. Блонский, подъесаулы К. А. Кременецкий, В. М. Мендрин, поручик В. Н. Шаренберг и др.

Не все офицеры приняли участие в войне как языковые специалисты, были и те, кто прошел войну в составе строевых частей, командуя подразделениями. К примеру, подполковник И. Е. Иванов (набор 1903 г.) командовал ротой в 1-м Восточно-Сибирском стрелковом полку[734]. За героизм и мужество во время боевых действий удостоен ордена Св. Георгия 4-й ст. и пяти боевых орденов. Поручик П. М. Иванов-Мумжиев (набор 1903 г.), защитник Порт-Артура, был контужен, попал в японский плен. За подвиги на войне удостоен золотого оружия с надписью «За храбрость».

Обобщение опыта военно-востоковедной деятельности выпускников и офицеров-слушателей по итогам русско-японской войны и выработка соответствующих рекомендаций для использования этого опыта в учебном процессе не явились заботой со стороны конференции Восточного института. В период, когда сам институт переживал тяжелый внутренний кризис, на такие специфичные вопросы никто не обращал внимания. Впрочем, что можно было спросить с конференции Восточного института, когда более высокие и профильные организации – ГУГШ, Главный штаб, штаб Приамурского военного округа – не озаботились сбором и обобщением опыта деятельности офицеров-восточников в период войны с Японией. Одиноко звучали в русской прессе голоса офицеров-восточников, призывавших учесть трагический опыт войны для реформы всей системы подготовки русских военно-востоковедных кадров. Обобщения этого ценного и поучительного опыта военным ведомством так и не было сделано.

К концу 1904 г. резко обострилось положение на театре русско-японской войны в связи с неудачным исходом сражения на р. Шахэ (конец сентября) и капитуляцией крепости Порт-Артур (23 декабря). Из-за угрозы возможной блокады Владивостока не только с моря, но и с суши новый директор Восточного института Д. М. Позднеев возбудил перед министром народного просвещения В. Г. Глазовым вопрос о переезде института в Верхнеудинск. В начале января 1905 г. помощник командующего войсками Приамурского военного округа генерал-лейтенант М. С. Андреев сообщал Глазову о признании необходимости переезда Восточного института в Верхнеудинск и об отданных распоряжениях военному губернатору Забайкальской области для поиска помещений и приема личного состава института. Ввиду экстренной эвакуации учебных заведений из Владивостока было отдано распоряжение о начале эвакуции института еще до получения подтверждения министра народного просвещения. Это дало в дальнейшем основание некоторым профессорам института утверждать, что переезд института в Верхнеудинск был осуществлен «под секретом, без участия конференции». В Забайкалье прибыли весь штатный профессорско-преподавательский состав, 61 студент, 10 офицеров-слушателей и 6 посторонних слушателей[735].

История переезда и пребывания Восточного института в Верхнеудинске получила достаточно полное освещение в научной литературе[736], и мы не будем останавливаться на этом вопросе подробно. Для темы нашего исследования представляют интерес преимущественно вопросы, относящиеся к жизни и деятельности офицерского отделения в указанный период времени. В этой связи весьма ценные сведения предоставляют воспомининия подполковника Поморцева, непосредственного участника событий. Ввиду историографической ценности документа приведем его по возможности в более развернутом виде.

«В Верхнеудинск прибыли 4 февраля, – сообщал Поморцев. – Лекции предполагалось начать с 14 февраля. Но занятиям в этом году так и не суждено было начаться. Волна всероссийского народного движения докатилась до Верхнеудинска и повергла институтскую жизнь в полный хаос. Произошел конфликт между студентами и профессорским персоналом[737]. Все разделились на три лагеря: 1) директора (в единственном числе), желающего продолжать занятия; 2) профессоров, наружно сочувствующих легальности, а тайно подталкивающих студентов добиваться автономной университетской свободы; 3) и наконец студентов, игравших роль неспокойного воинствующего элемента, но вместе с тем и понурого стада, и в конце концов пострадавших как материально, так и морально.

Офицеры в большей своей части, конечно, остались вне партий. Я нарочно отмечаю подробно об этом конфликте, так как ему суждено было играть выдающуюся роль во всем будущем ходе занятий в институте и, в частности, в подготовке офицеров.

Телеграммой губернатора 20 февраля все студенты исключались из института, а офицеров приказывалось откомандировать в свои полки. Но такой неожиданный оборот дела был совсем не по вкусу директору. Институт без слушателей – явление ненормальное, могут совсем закрыть институт. Все это заставило директора усиленно хлопотать об оставлении офицеров как единственных слушателей при институте. Помог делу случайный проезд через Верхнеудинск вновь назначенного [Приамурского] генерал-губернатора генерала от кавалерии Хрещатицкого[738], который по докладу директора приостановил исполнение телеграммы об откомандировании офицеров и приказал ждать его особого о том распоряжения, которое пришло лишь в конце апреля, а до этого пришлось жить в неопределенном положении, готовясь каждый момент к отъезду. Заниматься при таком положении, конечно, было трудно»[739].

Война с Японией еще продолжалась, когда был поднят вопрос о продолжении практики летних заграничных командировок. В конце апреля в институт поступило распоряжение Главнокомандующего генерала от инфантерии Н. П. Линевича отправить офицеров в летнюю командировку. При этом было выражено пожелание, чтобы поездки были по возможности соединены с разведкой назначенного для командировки района. Отъезд в командировки офицеров-слушателей состоялся довольно поздно по причине того, что перевод денежных средств из штаба Приамурского военного округа пришел лишь 24 июня. Основными районами командировок стали Северная Монголия и Китай: Урга, Улясутай, Кобдо, Сайр-усу, Соцынхановский аймак, Калган, Пекин, Тяньцзин, район строившейся Шаньсийской железной дороги и северо-восточная часть Печилийской провинции. Все командированные офицеры представили отчеты применительно к полученным инструкциям и программам[740].

Командировки еще более дезорганизовали учебный процесс на офицерском отделении; особенно пострадали офицеры I курса, фактически не занимавшиеся с января по апрель 1905 г. «Я лично, – отмечал подполковник Поморцев, – был против этой командировки: 1) прошедшие едва половину курса офицеры прямо-таки не были подготовлены к главной цели командировки – практическому изучению китайского языка; 2) еще более рельефно выступала нецелесообразность командировки при избрании институтом местом командировки Монголии, где учиться китайскому языку совершенно невозможно; 3) более целесообразно было бы просто оставить офицеров при институте, чтобы подготовиться к осеннему экзамену для перехода на II курс. Мне от института была назначена командировка в Цэцэнханский аймак с особым заданием. Считая это задание невыполнимым по незнанию ни китайского, ни монгольского языка, я подал директору института рапорт»[741].

В представленном рапорте Поморцев просил изменить ему маршрут летней командировки, чтобы иметь возможность произвести тайную разведку Восточной Монголии, непосредственно прилегающей в театру военных действий. С этой целью он намеревался из Цицикара по Пекинскому тракту проехать в Шина-Гутер, откуда направиться к западу через Болочен к кумирне Улан-Халга и далее в Хайлар. Директор Восточного института отклонил просьбу Поморцева под предлогом того, что выбранный им район очень опасен, и директор не вправе взять на себя ответственность в случае непредвиденных обстоятельств. Кроме того, директор заявил, что предложенный Поморцевым план не соответствует установившимся в институте взглядам на летние командировки ввиду решения исключительно военных вопросов. Вместе с тем директор института сделал запрос в штаб Приамурского военного округа о возможности такой поездки, но из Хабаровска также пришел отрицательный ответ. В результате Поморцеву пришлось отказаться от своего плана и совершить рекогносцировку в одном из районов Восточной Монголии общей протяженностью 800 верст пути. По итогам поездки Поморцев представил описание района рекогносцировки, снабдив его картой с подробной легендой.

По причине позднего возвращения из летних командировок не все офицеры-слушатели успели подготовиться к сдаче переводных экзаменов. Некоторые из них по совету директора института предпочли остаться на повторном курсе, чтобы получить более фундаментальную подготовку по восточным языкам. Среди таких офицеров-слушателей оказался и подполковник Поморцев, в связи с чем он выпускался годом позже своих однокурсников.

В записке Поморцева также имеются сведения о событиях в Восточном институте в зимний период обучения 1905 г. Весьма интересным моментом в записке является упоминание об участии части офицеров-слушателей в революционных событиях во Владивостоке. «Я уже сказал, – отмечал Поморцев, – что в институте читались лекции, когда я вернулся из командировки 15 сентября. Присутствовали на лекциях десять офицеров и три неисключенных студента. Эти занятия продолжались недолго. 17 сентября исключенные студенты устроили демонстрацию, институт был закрыт для занятий и стал охраняться часовыми. 30 сентября произошло оплевание директора студентами[742]. Затем было приказано приготовляться к переезду во Владивосток[743], куда выехали 13 октября, прибыли 23-го. 30 октября вспыхнуло восстание матросов и солдат. Страшный разгром города парализовал всякую деятельность.

Чтение лекций возобновилось 15 ноября, но через неделю опять прекратилось. Забастовали студенты, ранее исключенные, но теперь вновь принятые. Я просил тогда читать лекции для офицеров, но этого не сделали, а один из профессоров в частном разговоре выразился, что группа офицеров подала петицию с требованием не начинать чтение лекций, так как текущие политические события настолько поглощают все внимание, что не дают возможности заниматься науками. Текущая действительность как будто подтвердила эту петицию. В конце ноября начались офицерские митинги в гарнизонном собрании с разрешения и под председательством коменданта крепости. Последний самый бурный митинг был 13 декабря.

К этому времени относится приказание о выборных курсовых офицерских старостах и о совете этих старост. Офицерские митинги в институте следовали один за другим. Рождественские каникулы прошли тревожно. 19 января [1906 г.] снова вспыхнуло восстание матросов и дало повод профессорской конференции снова не начинать чтение лекций до летних командировок»[744].

Сразу после окончания войны с Японией набор офицеров-слушателей в Восточный институт был продолжен. В течение 1906 и 1907 гг. для продолжения занятий в институт возвратилась большая часть офицеров-слушателей старших курсов довоенных наборов. По состоянию на конец 1905 г. на офицерском отделении Восточного института числилось штатных офицеров-слушателей – 52 чел., посторонних слушателей – 25 чел. Эти офицеры распределялись по курсам следующим образом: на I курсе – 23 штатных офицера-слушателя / 6 посторонних; на II курсе – 19 штатных / 1 посторонний; на III курсе – 10 штатных; на IV курсе офицеров не имелось[745].

Офицеры, выпуск которых должен был состояться весной 1904 г., убыли на театр военных действий без сдачи выпускных экзаменов. По ходатайству конференции Восточного института и министра народного просвещения в апреле 1905 г. последовало Высочайшее соизволение на выдачу штабс-капитанам С. В. Афанасьеву и М. Н. Козлянинову установленных свидетельств об окончании института без производства установленных испытаний[746].

Служба полковника Степана Васильевича Афанасьева (1871–1939) была неразрывно связана с военным востоковедением. По выпуску из института он занимал должности помощника военного агента в Китае (1907), негласного военного агента в Китае (1910), императорского российского консула в Цицикаре (19111918). Участник похода в Китай 1900–1901 гг. и русско-японской войны. Автор ряда востоковедных работ. Служебные донесения С. В. Афанасьева из Китая в ГУГШ представляют собой ценный источник по истории Китая начала XX в.

Особенностью первого послевоенного набора (1906 г.) стал приток на офицерское отделение боевых офицеров, прошедших хорошую школу русско-японской войны. Среди поступивших был штабс-капитан 11-го Восточно-Сибирского стрелкового полка Матвей Яковлевич Бурневич – участник обороны Порт-Артура, только что вернувшийся из японского плена. За подвиги во время войны М. Я. Бурневич, трижды раненный, был удостоен ордена Св. Георгия 4-й ст. и пяти боевых орденов.

Переводные экзамены в Восточном институте весной 1906 г. не проводились, а были перенесены на осень. По причине отсутствия офицеров-слушателей на старшем курсе выпуска офицеров в этом году не производилось. Летом 1906 г. состоялись летние зарубежные командировки офицеров-слушателей. Точных сведений о числе офицеров, отправленных в командировки, и о местах стажировок не имеется. Известно лишь, что слушатель II курса капитан А. И. Кравцов в период летней командировки успел совершить поездки в Китай и Японию[747].

Подробности летней командировки 1906 г. приводятся в записке подполковника Поморцева: «Решено было все-таки отправить [офицеров] в летнюю командировку. Конечно, после бесполезно проведенной зимы нельзя было ждать пользы от командировок. Было более чем ясно, что летом будут готовиться по учебникам к экзамену, для чего не было никакой нужды ехать за тридевять земель и тратить напрасно деньги. Но конференции института необходимо было показать, что институтская жизнь, несмотря ни на что, все-таки течет нормальным порядком. Отсутствие же командировок нарушило бы гармонию.

Имея в виду летом только готовиться к испытательному экзамену, я избрал для командировки город Нингуту[748] как ближайший к железной дороге. В этом городе я нашел еще шесть офицеров, очевидно руководствовавшихся теми же соображениями, что и я. Занятый всецело подготовкой к экзамену, я имел мало времени для практических занятий и наблюдений. Эта командировка была бесполезна. А если к этому добавить сырую, располагающую ко всяким болезням фанзу вместо приветливой культурной обстановки, то, пожалуй, еще можно прибавить, что командировка навредила успеху занятий. В начале сентября я вернулся из командировки, чтобы держать экзамен»[749].

Летние командировки офицеров-слушателей в Японию были продолжены сразу после окончания русско-японской войны. Особенность их была в том, что до 1909 г. они производились штабом Приамурского военного округа без формального уведомления русского военного агента в Японии. Это вызывало энергичный протест со стороны военного агента Генерального штаба полковника В. К. Самойлова, полагавшего, что бесконтрольное пребывание офицеров в Японии может явиться источником разного рода недоразумений с японскими властями. В сентябре 1906 г. Самойлов представил в штаб Приамурского военного округа рапорт, в котором изложил свой взгляд на летние командировки офицеров-слушателей в Японию. Он высказался за необходимость упорядочения вопросов, связанных с проживанием и материальным обеспечением офицеров-слушателей. Самойлов считал, что офицеры, прибывшие в Японию без достаточных денежных средств, вынуждены будут поневоле селиться в дешевых гостиницах и в сомнительных местах, где могут стать объектом провокаций со стороны японской полиции. Он замечал, что содержание офицера-слушателя, командируемого в Японию в 1908 г., составляло в среднем 180 руб. в месяц, в то время как минимальная сумма расходов в месяц по опыту прежних лет составляла 400 руб[750]. Стажеры из европейских армий получали значительно большие суммы: французские офицеры – 12 000 франков, германские офицеры – 14 000 марок в год[751]. Еще большее денежное довольствие имели британские офицеры, которые кроме основной суммы получали специальные премии за успешно сданные языковые экзамены.

Полковник Самойлов настаивал на необходимости предварительного отбора кандидатов для поездок в Японию. Он считал, что накануне командировки следует выяснить, «способно ли данное лицо достигнуть каких-либо результатов в деле изучения языка», поскольку «опыт показывает, что далеко не каждый может изучать своеобразный японский язык: у одного недостает музыкальности слуха, у другого – недостатки произношения и т. д.»[752]. Самойлов также считал, что необходимо всемерно поощрять талантливых строевых офицеров, которые стремятся самостоятельно изучить японский язык и подают в этом деле большие надежды, справедливо замечая, что «чем больше мы будем поощрять подобные желания со стороны офицеров, тем будет больше пользы для будущего». В качестве примера Самойлов приводил поручика В. П. Костенко[753], который принялся за изучение японского языка, еще находясь в японском плену, и добивался от командования права предоставить ему возможность продолжить обучение в Японии.

Имелся у Самайлова и негативный опыт в связи с самостоятельным изучением офицерами японского языка. В августе 1905 г. сотник 4-й Забайкальской казачьей батареи С. А. Толузаков обратился на Высочайшее имя с просьбой разрешить ему совершить поездку в Японию «для изучения нашего врага во всех отношениях, дабы в будущем нашем столкновении с ним знать его так, как он изучил нас перед последней войной. Усвоить его язык как родной, изучить его слабые и сильные стороны»[754]. 21 февраля 1906 г. последовало Высочайшее соизволение на прикомандирование сотника Толузакова к российской миссии в Токио в распоряжение военного агента. Для поездки Толузакову были выделены огромные для послевоенного времени средства – кроме сохранения оклада по чину ему выделялось 3320 руб. содержания в год, 800 руб. подъемных и 580 руб. золотом на обоснование в Японии[755].

В середине июня 1906 г. Толузаков прибыл в Японию. Через две недели он заявил военному агенту полковнику Самойлову о невозможности прожить в Японии на выделенные средства. По прошествии двух месяцев пребывания Толузакова в Японии Самойлов докладывал в ГУГШ о его полной бесполезности. «Поручик Толузаков как помощник, – сообщал в донесении Самойлов, – мне совсем не годится: он мало подготовлен для этого, не знает никаких языков (я сомневаюсь в успехе его занятий японским и английским языками, так как до сих пор не слышал от него ни одного слова на этих языках) и слишком молод. А если к этому прибавить привычку писать в газеты, большую болтливость и склонность все преувеличивать, то станет ясно, что я не могу даже поручить ему никакой работы, в особенности такой, где есть секретные сведения»[756]. В сентябре 1906 г. Толузаков был отозван из Японии.

[726] Очевидно, имеется в виду работа доцента Н. И. Кохановского «Очерк экономического положения Японии», опубликованная в «Известиях Восточного института» (1903. Т. V).

[727] Песоцкий В. Д. Офицеры Восточного института // Военный мир. 1912. № 4. С. 52–53.

[728] Отчет о состоянии и деятельности Восточного института за 1903 год // Известия Восточного института. 5-й год изд. 1903–1904 акад. год. Т. XI / Вост. ин-т; под ред. Г. Подставина и Е. Спальвина. Владивосток: Тип. газ. «Дальний Восток», 1904. С. LXI.

[729] Атмосфера тех дней, царившая на офицерском отделении, хорошо передана в воспоминаниях офицера-слушателя капитана И. Е. Иванова. См.: Впечатления из военно-походной жизни за время оккупации Манчжурии в 1900–1903 гг. / И. Е. Иванов. СПб.: тип. А. С. Суворина, 1907. 98 с., 1 л. карт.: ил.

[730] За исключением Блонского и Мендрина, назначенных в распоряжение военного комиссара при Мукденском цзянцзюне.

[731] Записка Поморцева. Л. 9 об.

[732] См.: Буяков А. М. Восточники на фронтах русско-японской войны 1904–1905 гг. // Известия Восточного института ДВГУ. 1995. № 2. С. 18–24; Офицеры-слушатели Восточного института во Владивостоке – кавалеры ордена Святого Георгия и Георгиевского оружия // Известия Восточного института. 2012. № 1. С. 134–148; Sergeev E. Russian Military Intelligence in the War with Japan, 1904–1905. Secret operations on land and at sea / Routledge Studies in the History of Russia and Eastern Europe. London, Routledge, 2007.

[733] См.: Буяков А. М. Восточники на фронтах русско-японской войны 1904–1905 гг. // Известия Восточного института ДВГУ. 1995. № 2. С. 22.

[734] И. Е. Иванов дважды был ранен. В бою под Ляояном получил пулевое ранение в плечо с раздроблением плечевой кости, что привело к усыханию левой руки. В мае 1913 г. Иванов подал прошение об увольнении с военной службы по расстроенному здоровью.

[735] Отчет о состоянии и деятельности Восточного института за 1905 г.: прил. к «Изв. Вост. ин-та». Т. XV. 7-й год изд. 1905–1906 акад. год. Владивосток: Тип. Вост. ин-та, 1907. С. 123.

[736] См.: Пыкин В. М. Верхнеудинский период истории Восточного института (19051906 гг.) // Вестн. Бурятского гос. ун-та. 2008. № 7. С. 141–144; Еланцева О. П. Восточный институт в Верхнеудинске: страницы краткого пребывания // Вестн. Бурятского гос. ун-та. 2013. № 7. С. 29–35.

[737] Причиной были достаточно сложное материальное положение студентов и неготовность конференции удовлетворить во многом справедливые требования студентов. В результате 15 февраля 1905 г. на встрече с директором института профессором Д. М. Позднеевым в присутствии всех студентов и офицеров-слушателей инициативная группа студентов обнародовала «резолюцию», в которой обвинила руководство института в нежелании решать проблемы студентов, в неправильном распределении денег стипендиального фонда и пр. В резолюции содержались серьезные обвинения в адрес профессорско-преподавательско состава в части учебной программы и методов преподавания. Указывалось, что «из “апломба” профессор брался за любую вакантную кафедру, черпая для своих “лекций” науку из старых, избитых изданий отечественной <…> литературы, часто без всяких изменений или читая по печатной книге». Отмечалась полная неподготовленность профессоров к взятому на себя делу, злоупотребление «невнятной декламацией чужих общеизвестных учебников» и др. См.: Еланцева О. П. Восточный институт в Верхнеудинске: страницы краткого пребывания // Вестн. Бурятского гос. ун-та. 2013. № 7. С. 32.

[738] Хрещатицкий Ростислав Александрович (1841–1906) – генерал от кавалерии, командующий войсками Приамурского военного округа (с 14 ноября 1904 г.), Приамурский генерал-губернатор (с 2 декабря 1904 г.). Скончался в Хабаровске.

[739] Записка Поморцева. Л. 11–13 об.

[740] Протоколы заседаний конференции Восточного института за 1905–1906 акад. год.: прил. к «Изв. Вост. ин-та». 7-й год изд. 1905–1906 акад. год. Т. XV. Владивосток: Тип. Вост. ин-та, 1907. С. 149.

[741] Записка Поморцева. Л. 14 об. – 15.

[742] Имеется ввиду приход 27 сентября отчисленных студентов на квартиру директора института с требованием к нему немедленно покинуть институт, что было расценено Д. М. Позднеевым как нанесение оскорблений. Им была отправлена в Петербург телеграмма с подробностями «бесчинств» студентов.

[743] После снятия осадного положения с Владивостокской крепости (26 сентября 1905 г.).

[744] Записка Поморцева. Л. 20 об. – 23.

[745] Протоколы заседаний конференции Восточного института за 1905–1906 акад. год.: прил. к «Изв. Вост. ин-та». 7-й год изд. 1905–1906 акад. год. Т. XV. Владивосток: Тип. Вост. ин-та, 1907. С. 133.

[746] Там же.

[747] РГВИА. Ф. 409. Оп. 1. Д. 86447. Л. 8 об. Послужной список подполковника 35-го Сибирского стрелкового полка Кравцова, сост. в ноябре 1914 г.

[748] Нингута – совр. г. Нинъань, адм. центр уезда Нинъань, окр. Муданьцзян, пров. Хэйлунцзян, КНР.

[749] Записка Поморцева. Л. 23–25.

[750] См.: Подалко П. Э. Япония в судьбах россиян: очерки истории цар. дипломатии и рос. диаспоры в Японии / П. Э. Подалко. М.: Ин-т востоковед. РАН: Крафт+, 2004 (Киров: ОАО Дом печати-Вятка). С. 107.

[751] По существовавшему на то время обменному курсу – примерно 4400 руб. и 6440 руб. соответственно.

[752] Подалко П. Э. Япония в судьбах россиян. С. 106.

[753] Костенко Владимир Полиевктович (1881–1956) – поручик, корабельный инженер, участник русско-японской войны, принимал участие в Цусимском сражении на броненосце «Орел», был в японском плену (май 1905 г. – февраль 1906 г.). Впоследствии известный советский кораблестроитель.

[754] РГВИА. Ф. 2000. Оп. 1. Д. 7107. Л. 3. Прошение сотника Толузакова на Высочайшее имя.

[755] Там же. Л. 12. Доклад по ГУГШ, 21 февраля 1906 г.

[756] РГВИА. Ф. 2000. Оп. 1. Д. 7107. Л. 32. Рапорт военного агента в Японии на имя генерал-квартирмейстера ГУГШ, 24 августа 1906 г.