Мир знати мог показаться постороннему наблюдателю странным. Так, один гость рассказывал, что его смутило поведение старого Кейзерлинга:
Мы не знаем, находил ли Кант, вполне привыкший к этой сцене, ее столь же забавной. Отстраненная критика и изумление этого простолюдина могли быть ему лучше знакомы, чем метаморфозы хозяина.
Даже после смерти графа званые обеды продолжались. Это ясно из сцены, записанной Гиппелем вечером во вторник, 16 декабря 1788 года[1313]. Гиппель, который к этому времени превратился из простолюдина в дворянина, имел обыкновение записывать разговоры и другие события, которые мог бы использовать позже в verfremdeter форме в своих романах. Эта сцена показывает, что было на уме у Канта и других интеллектуалов в Кёнигсберге в то время. Как всегда, это было связано с событиями в Берлине, к которым Кант питал особый интерес. Он сказал удивительно мало в этой конкретной беседе. Как мы увидим, на то были свои причины.
Этот разговор – симптом изменения политического климата, которое случилось незадолго до этого. Фридрих Вильгельм II и его советники вскоре после инаугурации решили, что религия нуждается в защите. В самом начале своего правления король любил Канта, оказывая ему особые почести. Однако, учитывая религиозные взгляды философа и его растущую репутацию «всесокрушающего Канта», новый король вскоре пожалел о том, что поддерживал его. Подобно несчастному Вюрцеру, которого король сначала поддержал, а потом бросил в тюрьму, Кант имел основания для тревоги.
Фридрих Вильгельм II не был Фридрихом Великим. Не обладая твердым характером, он больше доверял советникам, чем себе самому. Говорили, что он «чрезмерно от них зависел, а поскольку его советники отстаивали различные взгляды, его политика неизбежно стала непоследовательной»[1315]. Его личная жизнь характеризовалась несколькими невероятно грязными сексуальными скандалами, тогда как государственная политика ознаменовалась кампанией за религиозную праведность. Так, став королем, он уже не удовлетворялся наличием и жены, и любовницы, а снова женился и стал двоеженцем. В то же самое время он проповедовал своим подданным, как важно подчиняться церкви. Фридрих Вильгельм II считал, что религия и мораль идут рука об руку, и поэтому делал все, чтобы укрепить религию. Подданные, конечно, чувствовали его лицемерие в крестовом походе за религиозную чистоту, тогда как сам он жил в высшей степени безнравственной жизнью. Он не обладал ни моральным, ни политическим авторитетом своего дяди.
Недостаток лидерских качеств проявился и в религиозной политике Фридриха Вильгельма II. Под влиянием обскурантистского ордена розенкрейцеров он окружил себя фанатиками, стремящимися положить конец злу рационализма. Одним из наиболее важных розенкрейцеров был Иоганн Кристоф Вёльнер (1732–1800), который сам ввел короля в тайный орден[1316]. Фридриху Вильгельму II более или менее удалось превратить розенкрейцерство в полуофициальную идеологию Пруссии, сделав тем самым все возможное, чтобы подорвать реформы Фридриха II и его министров-рационалистов. Вёльнер был его правой рукой в этом деле, и главной его целью было сместить фон Цедлица, одного из самых крупных сторонников Канта в Берлине. Фон Цедлиц был образцом «просвещенного» министра и потому был для Вёльнера буквально воплощением зла. 3 июля 1788 года Вёльнер наконец добился успеха. Он получил ряд должностей, но самое главное – его назначили министром по делам церкви. 9 июля 1788 года был издан эдикт о религии, за которым 19 декабря 1788 года последовал эдикт о цензуре. Первый требовал от всех проповедников строгой ортодоксии. В нем говорилось, среди прочего:
Цель второго эдикта заключалась в том, чтобы создать инструмент для подавления всех публикаций, которые отходили от строгой ортодоксии. Проповедникам-рационалистам оставалось либо проповедовать праведное учение, либо уходить в отставку. Неудивительно, что религиозный эдикт был крайне непопулярен среди прусской интеллигенции. По разговору, записанному Гиппелем, видно, что та же проблема имела место и в Кёнигсберге. Кант, должно быть, боялся потерять свой пост. Этот разговор состоялся всего за три дня до оглашения эдикта. Бистера, с которым он был очень тесно связан, допросили, а Вюрцера бросили в тюрьму Шпандау просто за написанный им текст. Возможно, именно поэтому Канту и нечего было сказать на эту тему.
Разговор о Штарке был, пожалуй, интереснее для Гиппеля, как для масона, чем для Канта. И все же Кант хорошо знал Штарка по тому времени, когда тот жил в Кёнигсберге. У них были тесные связи более двадцати пяти лет назад, и в Кёнигсберге еще жили члены семьи Штарка, поскольку, вдобавок к его родству с Краусом, жена Штарка тоже была из Кёнигсберга[1318]. Как бы то ни было, Штарк порвал с масонством в 1785 году и попытался разоблачить то, что теперь считал глупостями масонов, в романе под названием «Святой Никасий» (Saint Nicaise). В начале семидесятых Гаман уже обвинял его в том, что он был криптокатоликом и иезуитом. Поскольку Berlinische Monatsschrift был тесно связан с масонством, на его страницах вскоре появились нападки на Штарка, и его враги вновь обвинили его в том, что он криптокатолик. Но они, по-видимому, не знали, что он и в самом деле принял католичество, когда был в Париже. В Кёнигсберге об этом было известно[1319]. Вопрос заключался только в том, как это доказать. Как бы то ни было, вышеописанный разговор представляет интерес и потому, что Штарк вскоре стал одним из врагов Французской революции, которую Кант с энтузиазмом поддерживал. Набросок Гиппеля показывает некоторые из наиболее важных проблем, с которыми Канту пришлось бороться в течение следующего десятилетия, но есть характерный контраст между ролью Канта в этом разговоре и его ролью в общественной дискуссии. В этой беседе он говорил мало, но вообще-то ему было что сказать о лишении «единственной свободы» (Лессинг), а именно свободы слова, которую даровал Фридрих Великий. Фридрих Вильгельм II собирался вернуть Пруссию к тому положению дел, которое существовало во времена юности Канта. Учитывая, насколько важна была, с точки зрения Канта, свобода мысли и слова для развития человечества, он не мог оставаться в стороне – и не остался. Отныне религия будет играть в его публикациях гораздо более важную роль, чем раньше. Это было обусловлено не только развитием его собственного критического проекта, но и внешними политическими обстоятельствами.
Революция: «Я видел славу мира»
12 июля 1789 года в Париже, вдалеке от Кёнигсберга, события, которые уже давно назревали и были предметом многочисленных разговоров между Кантом и его друзьями, наконец достигли апогея. Франция обанкротилась в результате Семилетней войны, вмешательства в Американскую революцию и опустошающих трат. Министром финансов и генеральным контролером назначили Жака Неккера, но финансовый кризис это существенно не поправило. Люди голодали. В качестве крайней меры Людовик XVI созвал Генеральные штаты в надежде, что они проведут крайне необходимые фискальные реформы. Они собрались в Версале в мае 1789 года. С самого начала депутаты третьего сословия, которых поддерживали многие представители низшего духовенства и несколько дворян, настаивали на проведении всеохватных политических и социальных реформ. Сопротивляясь королю, они 17 июня провозгласили себя Национальным собранием и дали клятву не расходиться до тех пор, пока не будет составлена Конституция. 11 июля король уволил Неккера. Это привело к восстанию парижан. Солдаты французской гвардии присоединились к толпе и 14 июля штурмовали Бастилию. Режим Людовика XVI был свергнут, хотя номинально он оставался королем. 16 июля он вновь назначил Неккера и распустил войска. Через два дня он «признал рожденные восстанием новые власти»[1320]. Результаты революции вскоре ощутила вся Франция. 4 августа 1789 года Собрание отменило все феодальные привилегии. Стремительное течение событий снесло старый порядок быстрее, чем кто-либо мог себе представить. Дух нового порядка был выражен в преамбуле к еще не написанной конституции. Как выразился один историк,
Все интеллектуалы Германии с большим интересом следили за происходящим. В Рейнской области произошло несколько вспышек насилия. Но массового движения к революции не было.
Некоторые крупные интеллектуальные деятели Германии, такие как Гёте и Мёзер, с самого начала были противниками Французской революции. И все же большинство – по крайней мере вначале – с энтузиазмом ее поддерживали. Авторы постарше, такие как Клопшток и Виланд, одобряли ее цели; авторы более молодые, такие как Гердер, Шиллер и Фихте (которые все находились под влиянием Канта), с энтузиазмом писали о деле революции. Самого Канта она вдохновила так же, как и его учеников. Как сказал один из его знакомых, пытаясь исправить ошибочное мнение Фихте о том, что Кант не обращал внимания на Французскую революцию, «он жил и дышал ей; и, несмотря на все ее ужасы, он так крепко держался за свои надежды, что, услышав о провозглашении республики, воскликнул с волнением: „Теперь отпусти твоего слугу с миром в могилу, ибо я видел славу мира“»[1322].
Фридрих Генц (1764–1832), который учился у Канта в 1783 году, чувствовал то же самое. Он писал Гарве в декабре 1790 года:
Генц, как и многие другие, вскоре передумал. Революцию вскоре объявили делом рук порочных людей, масонов и иллюминатов. Тех, кто критиковал существующий порядок, называли «якобинцами», и «на Германию обрушился дождь из репрессивных эдиктов»[1324]. Штарк, «криптокатолик» с кёнигсбергскими корнями, был одним из главных сторонников этой точки зрения. Кант, со своей стороны, оставался непоколебимым сторонником Французской революции, о чем свидетельствуют его последующие публикации.
Кант защищал Французскую революцию не только публично. Она была важной темой и в его личных делах. Мецгер воспринял просто как «особенность характера Канта», а не как «порок», что Кант
С другой стороны, по крайней мере если верить Боровскому, сам Кант не выносил несогласия по этому вопросу. «Открытое противоречие оскорбляло его, а если оно было настойчивым, то ожесточало. Конечно, он никому не навязывал свою точку зрения, но от души не любил спорщиков. Когда он видел эту черту [в ком-то] более чем единожды, то предпочитал избегать поводов, которые могли бы привести к спору. Так, он сразу же сказал человеку, который, как все знали, был о Французской революции совсем иного мнения, чем он: „Думаю, нам было бы лучше вообще об этом не говорить“»[1326]. В вопросах, касающихся этого знаменательного события, он был очень догматичен[1327]. Он считал Французскую революцию благом и беспокоился только о том, что она примет «бесплодное» направление. Террор или скандалы, казалось, не слишком тревожили его. Действительно, было «очень трудно, если не невозможно изменить его точку зрения, даже если она противоречила фактам»[1328].
Политика Французской революции была его любимой темой для разговора, и его так интересовали новейшие события, что «он прошел бы огромные расстояния, чтобы получить почту». Достоверная приватная информация доставляла ему величайшую радость[1329]. В 1798 году он еще «всей душой любил дело французов, и никакие вспышки безнравственности не заставляли его сомневаться в том, что „представительная система была лучшей“»[1330]. Он был «открытым республиканцем». Придворный капеллан, профессор математики и защитник Канта, был, по-видимому, одним из немногих, кто придерживался той же точки зрения[1331]. Краус тоже проявил большой интерес к событиям во Франции и «целиком превратился в республиканца»[1332].
«Критика способности суждения» (1790): «Целесообразность без цели»
Почти сразу же после окончания второй «Критики» летом 1787 года Кант приступил к «работе над „Основоположениями критики вкуса“»[1333]. Но к тому моменту, когда эта книга наконец вышла в 1790 году, из основоположений она превратились собственно в критику.
За два года до того, как он опубликовал эту «заключительную часть критики», он написал статью «О применении телеологических принципов в философии», которая вышла в Der Deutsche Merkur в январе и феврале 1788 года. Причиной для написания статьи стала критика двух его работ, «Определение понятия человеческой расы» и «Предполагаемое начало человеческой истории», в конце 1786 года в Der Deutsche Merkur. Автором был Иоганн Георг Адам Форстер (1754–1794), младший сын известного географа Иоганна Рейнгольда Форстера. Кант хотел ответить на критику. Одновременно с этим Рейнгольд спросил в октябре 1787 года, не может ли Кант публично поддержать его «Письма о кантовской философии». Статья представляла для Канта возможность сделать и то и другое, хотя два этих вопроса не имели почти ничего общего[1334].
Кант обращается ко второй задаче в самом конце статьи, указывая, что автор анонимных «Писем» получает полное его одобрение и что они с ним работают над «общим делом», а именно над разработкой «твердых основоположений спекулятивного и практического разума»[1335]. Он также благодарит автора, а в самом последнем абзаце, видимо, дописанном позже, называет Рейнгольда автором «Писем» и выражает свое удовлетворение тем, что тот недавно стал профессором философии в Йене. Кант наверняка действительно был доволен, что еще один из его приверженцев получил должность: его философия приобретала все большее влияние в академических кругах.
В самой статье Кант сначала пытается прояснить свою концепцию «расы» и ответить на критику Форстера. В частности, он опровергает мысль Форстера о том, что существуют лишь две расы, черная и белая, и что изначально было два основных источника (Stämme) человеческой расы. Кант настаивает на том, что существует четыре расы, и все они имеют одно происхождение. Позиция Форстера не только излишне сложна, но и плохо объясняет различия между людьми. Кроме того, если Форстер прав, утверждая, что люди произошли отдельно в двух разных частях света, и если различия между людьми позволяют говорить о четырех расах, тогда Форстер должен признать, что сначала было четыре разных вида людей. Большая часть дискуссии покажется современному читателю в лучшем случае утомительной, а в худшем – оскорбительной; примером последнего является убеждение Канта в том, что негры (как и цыгане) питают наследственное отвращение к тяжелому труду и никогда не станут хорошими крестьянам[1336].
Вторая задача Канта носит более философский характер. Он хочет ответить на критику Форстера, утверждавшего, что приверженность Канта телеологическим принципам ненаучна и что в «Идее всеобщей истории.» он позволил теологии слишком вторгнуться в науку. Кант указывает, что не собирается подвергать сомнению идею о том, что природу следует объяснять эмпирически, используя только причинные принципы. В отличие от тех, кто говорит о «первоначальных силах» материи, якобы ответственных за сотворение природы и природных видов, он не вводит пустых или ненаучных понятий. У него совсем другой взгляд на цели. Телеология не следует гилозоистской траектории, и это не попытка поставить нечто другое на место природной причинности. Напротив, «применение телеологического принципа к природе каждый раз эмпирически обусловлено». Точно так же обстояло бы дело и с целями свободы, если бы природа вначале наделила нас предметами воления, то есть потребностями и склонностями, а затем позволила нам выбирать. «Однако критика практического разума показывает, что имеются чистые практические принципы, которыми a priori определяется разум и которые, следовательно, a priori указывают цель разума». Хотя телеология и не может полностью объяснить природу, будучи ограниченной эмпирическими условиями, но мы должны ожидать полноты от «чистого учения о свободе». Поскольку мораль следует рассматривать как нечто, что осуществимо в природе, то моральная телеология также должна применяться к природе. До этой степени она оправданна[1337].
Кант снова поднимает те же вопросы в конце третьей «Критики». Они были важны для него с самого начала его размышлений об эстетических вопросах. Среди исследователей существует мнение, что работа Канта над этой книгой проходила в три этапа. Так, Джон Заммито, опираясь на предшествующие работы Мишеля Сурио, Герхарда Лемана и Джорджо Тонелли, выделяет три этапа: эстетический этап (лето 1787–1788 года), когнитивный поворот (начало 1789 года), характеризующийся «рефлектирующей способностью суждения», и этический этап (конец лета или осень 1789 года), для которого центральным является понятие «сверхчувственного»[1338]. Заммито считает, что эта последняя фаза «явилась прямым следствием борьбы Канта с пантеизмом»[1339]. Если это верно, то Кант более трех лет работал именно над третьей «Критикой», в значительной степени под влиянием внешних сил. Заммито считает, что главным из источников таких влияний был Гердер. В самом деле, он рассматривает третью «Критику» Канта прежде всего как попытку ответить Гердеру, утверждая, что это «почти непрерывная атака на Гердера» и что в особенности большую часть «Критики телеологической способности суждения» следует воспринимать как полемику, в которой Гердер присутствует как «неназванный оппонент». Таким образом, «истоки третьей „Критики“ лежат в ожесточенном соперничестве Канта с Гердером»[1340] и это формирует наиболее важный контекстуальный фон работы. Новый догматизм Гердера, его гилозоизм и его художественное понимание науки следовало опровергнуть, чтобы кантовский критический проект мог состояться.
Кант действительно считал, что Гердера нужно опровергнуть, но – и это важно – сам он не хотел этого делать. Он попытался делегировать эту работу Краусу, отказавшись опровергать Гердера из-за желания работать над третьей «Критикой», поэтому маловероятно, чтобы эта работа превратилась просто в спор с Гердером. Конфликт Крауса и Канта также показывает, что Кант не вдруг, осенью 1789 года, начал думать о пантеизме. В действительности он уже писал заметки для Крауса еще до июня 1787 года. Ключевой вопрос Заммито: «Зачем было вмешивать телеологию?» или «Почему телеология „вторглась“ в работу по эстетике?», является анахронизмом. Современники Канта не восприняли бы это как вторжение; напротив, для них этот вопрос был тесно связан с теми проблемами, которые рассматривает Кант. Физико-теология, или изучение «устройства мира с его порядком и красотой», была тесно связана с соображениями, которые сегодня относятся к области эстетики[1341]. Тогда эстетика еще не была четко определенной дисциплиной, и сегодня мы понимаем ее иначе. Наконец, из письма Канта к Рейнгольду от декабря 1787 года совершенно ясно, что телеология с самого начала была важной частью его проекта[1342]. Это именно то, чего и можно было ожидать, учитывая, что телеология играла важную роль в мышлении Канта начиная со школьных лет. Взаимосвязь телеологии и теологии интересовала Канта уже во «Всеобщей естественной истории»[1343]. Чтобы привлечь внимание Канта к этой проблеме, Гердер был не нужен.
Третью «Критику» Канта часто читают просто как трактат по эстетике, и ее первая часть действительно касается в основном эстетических проблем. В ней Кант утверждает, что хотя эстетические суждения основаны на чувстве, их претензии на объективную истинность основаны не на самих этих чувствах, а на априорных принципах суждения, являющихся предпосылками таких чувств. Кант также рассматривает в работе проблему единства собственной системы, общую проблему видимой целесообразности природы, проблемы, вытекающие из предполагаемой необходимости применения телеологических понятий в биологии, и некоторые богословские вопросы.
«Критика способности суждения» делится на две части: «Критику эстетической способности суждения» и «Критику телеологической способности суждения». Обе части содержат «Аналитику» и «Диалектику», но за «Диалектикой телеологической способности суждения» следует длинное «Приложение» о методе применения телеологической способности суждения и «Общее примечание к телеологии»[1344]. Это деление в значительной степени выражает стремление Канта к систематической упорядоченности. Однако, и особенно во второй части, эти проблемы систематизации, похоже, мешают, а не помогают делу. «Приложение» и «Примечание» ко второй части так же длинны, как «Аналитика» и «Диалектика» этой части вместе взятые. Далеко не ясно, насколько существенно здесь использование деления, которое хорошо послужило Канту в первой «Критике».
«Критика эстетической способности суждения» касается проблемы истинности эстетических суждений. Эта проблема возникает из-за особенностей тех утверждений, которые мы высказываем по эстетическим вопросам. Когда мы утверждаем, например, что «эта картина Рембрандта прекрасна» или что «Гранд-Каньон – такое возвышенное зрелище», то мы выражаем свои чувства и не претендуем на объективное знание. В то же время такие утверждения, которые можно назвать суждениями вкуса, сообщают нечто большее, чем просто сведения о том, что мы чувствуем. Мы убеждены, что в таких суждениях содержится что-то большее, что они говорят о чем-то универсально значимом. Что оправдывает такие убеждения?
В «Аналитике прекрасного» Кант сначала выделяет четыре момента суждения вкуса, точнее, одного из предметов таких суждений, а именно красоты. Он стремится показать, что мы можем говорить здесь об универсальности, поскольку суждения вкуса – это оценки предметов, к которым мы испытываем чувство восхищения или отвращения, независимо от какого бы то ни было интереса, который мы могли бы к ним иметь. Таким образом, то, что прекрасно, радует нас совершенно бескорыстно, независимо ни от какого интереса. Во-вторых, прекрасное приносит удовольствие всем, независимо от понятия, которое у нас имеется о прекрасном. Кант утверждает, что суждения об удовольствии никак не могут обладать того рода интерсубъективной истинностью, которой обладают суждения о предметах. Но это было бы необходимо, если бы в таких суждениях речь шла о понятиях. В-третьих, красота есть «форма целесообразности предмета, воспринимаемая в нем без представления о цели»[1345]. Различая два вида красоты – свободную и сопутствующую, где свободная красота не предполагает понятия того, каким должен быть предмет, а сопутствующая красота предполагает такое понятие, Кант утверждает, что суждение вкуса касается, строго говоря, только первого вида. Суждения, связанные с совершенством предмета, на деле всегда имеют интеллектуальную составляющую. Наконец, «прекрасно то, что без понятия признается предметом необходимого благоволения»[1346]. Суждения вкуса имеют своей целью всеобщее согласие; они приписывают нам наличие общего чувства. Это означает, что «подобное общее чувство существует (под ним мы понимаем не внешнее чувство, а действие, проистекающее из свободной игры наших познавательных способностей[1347].
Кант определяет возвышенное как то, что «абсолютно велико»[1348]. Для него возвышенное подобно прекрасному в том смысле, что оно нравится нам само по себе и не предполагает никаких понятий. В то время как прекрасное всегда относится к форме предмета, возвышенное может быть обнаружено и в бесформенном предмете. В возвышенном представлена безграничность. В то время как в красоте благоволение связано с качеством, в возвышенном оно связано с количеством. Соответственно, Кант пытается показать, что суждения о возвышенном, которые, конечно, должны опираться на категории, являются по количеству «общезначимыми», по качеству «лишенными интереса», по отношению обладают «субъективной целесообразностью», а по модальности «необходимы»[1349]. Это тот же подход, которому он следовал при обсуждении прекрасного. В то же время, хотя существует лишь один вид прекрасного, Кант утверждает, что есть два вида возвышенного: математическое и динамическое. Математически возвышенное связано со способностью познания, динамически возвышенное – со способностью желания. Одно сохраняет душу в состоянии спокойного созерцания, другое приводит ее в движение.
[1313] Далее следует перевод всей сцены. Хотя Кант играет в ней относительно незначительную роль и не проявляет ни своего остроумия, ни умения поддерживать беседу, она проливает интересный свет на эту часть его окружения.
[1315] Epstein, The Origin of German Conservatism, p. 352.
[1316] См.: P.Bailleu, “Woellner, Johann Christof,” in Allgemeine deutsche Biographie, p. 148–159, p. 151E См. также: Christopher McIntosh, The Rose Cross and the Age of Reason: Eighteenth-Century Rosicrucianism in Central Europe and Its Relationship to the Enlightenment (Leiden: E.J.Brill, 1992), Hans Möller, “Die Bruderschaft der Gold-und Rosenkreuzer,” in Freimaurer und Geheimbünde im 18. Jahrhundert in Mitteleuropa, ed. Helmut Reinalter (Frankfurt: Suhrkamp, 1983), p. 199–239, особенно p. 218–222; Michael W. Fischer, Die Aufklärung und ihr Gegenteil. Die Rolle der Geheimbünde in Wissenschaft und Politik (Berlin: Duncker & Humblot, 1982), p. 144–169, 242–255. Работа Manfred Agethen, Geheimbund und Utopie. Illuminaten, Freimaurer und deutsche Spätaufklärung (München: R. Oldenbourg Verlag, 1987) посвящена группе масонов, в целом противостоявших розенкрейцерам. Но когда этот союз был распущен, многие из его членов стали розенкрейцерами.
[1318] Свояченица Штарка была тетей Крауса. По этой причине Краус не стал бы публично против него выступать, но мнения он был о нем небольшого, сказав по секрету: “der Mann taugt nichts” (этот человек ни на что не годен. – Прим. пер.) (Voigt, Kraus, p. 245).
[1319] См. с. 313–316 данной книги. Госпожа фон Рекке опубликовала книгу против него в 1788 году.
[1320] François Furet, The French Revolution, 1770–1814, tr. Antonia Nevill (Oxford: Blackwell, 1988), p. 68.
[1322] Malter, Kant in Rede und Gespräch, p. 348.
[1324] Michael Hughes, Early Modern Germany, 1477–1806 (Philadelphia: University of Philadelphia Press, 1992), p. 173. Но см. особенно Epstein, The Genesis of German Conservatism, p. 434–538, “The Challenge of the French Revolution” и “The Conspiracy Theory of the Revolution.” Эти две главы должен прочесть каждый, кто желает понять подоплеку взглядов Канта на Французскую революцию.
[1326] Borowski, Leben, p. 81 (Malter, Kant in Rede und Gespräch, p. 349).
[1327] Borowski, Leben, p. 77.
[1328] Анонимное свидетельство; см.: Malter, Kant in Rede und Gespräch, p. 351f.
[1329] Jachmann, Kant, p.179 (Malter, Kant in Rede und Gespräch, p. 349f). Яхман был заинтересован в том, чтобы преуменьшить энтузиазм Канта в отношении Французской революции, в остальном очень хорошо задокументированный.
[1330] Abegg, Reisetagebuch, p. 148; см. также: Vorländer, Immanuel Kant, II, p. 222.
[1331] Vorländer, Immanuel Kant, II, p. 222.
[1332] Voigt, Kraus, p.311; см. также p.408; Краус не мог высоко ценить Шульца как математика (Voigt, Kraus, p. 398).
[1333] Ak 10, p. 490 (от 25 июня 1787 года). Книга уже была внесена в каталог Лейпцигской книжной ярмарки 1787 года под тем же названием (Ак 10, p. 488).
[1334] Ak 10, p. 497–500.
[1335] Иммануил Кант, “О применении телеологических принципов в философии”, в: Кант, Собр. соч. 8, с. 135; Ak 8, p. 183.
[1336] Кант, “О применении телеологических принципов в философии”, с.124; Ak 8, p. 174.
[1337] Кант, “О применении телеологических принципов в философии”, с. 134–135; Ak 8, p. 184.
[1338] John H. Zammito, The Genesis of Kant’s Critique of Judgment (Chicago: University of Chicago Press, 1992), p. 7f.
[1339] Zammito, The Genesis of Kant’s Critique of Judgment, p. 7.
[1340] Zammito, The Genesis of Kant’s Critique of Judgment, p. gf.
[1341] Ak 1, p. 222.
[1342] Zammito, The Genesis of Kant’s Critique of Judgment, p. 47 (Ak 10, p. 514).
[1343] Некоторые предпосылки см. в заметках Канта к Eberhard’s Vorbereitung zur natürlichen Theologie, датированных Адиксом 1783–1786 годами (Ak 18, p. 489–606, особенно p.566f). Выделение Джоном Заммито различных слоев в третьей «Критике» остается не более чем его гипотезой. Конечно, Канта занимали три проблемы, выделяемые Заммито, но они его занимали по крайней мере с момента зарождения критической проблематики. Хотя Заммито прав, выделяя в тексте третьей «Критики» три различные и, по-видимому, совершенно не связанные между собой проблемы, ошибочно полагать, что их стоит относить к разным этапам философского развития Канта.
[1344] Систематическое обсуждение этого см. в работе: Paul Guyer, Kant and the Claims of Taste (Harvard: Harvard University Press, 1979).
[1345] Иммануил Кант, “Критика способности суждения”, в: Кант, Собр. соч. 5, с. 74; Ak 5, p. 236.
[1346] Кант, “Критика способности суждения”, с. 78; Ak 5, p. 240.
[1347] Кант, “Критика способности суждения”, с. 76; Ak 5, p. 238.
[1348] Кант, “Критика способности суждения”, с. 86; Ak 5, p. 248.
[1349] Кант, “Критика способности суждения”, с. 85; Ak 5, p. 247.