Кант. Биография: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Боровский пишет следующее:

Хотя Кант считал, что рукопись уже достаточно хороша для публикации (прочитав ее до третьего параграфа), но Фихте еще ее переделал и попросил Боровского и Шульца тоже ее прочитать. Впрочем, он не ожидал от Шульца слишком многого, потому что у того было «больше правоверных понятий, чем должно быть у критического философа и математика»[1387]. Книга вскоре была закончена, но из-за трудностей с прохождением цензуры она появилась только на Пасхальной книжной ярмарке 1792 года[1388]. Фихте значительно выиграл благодаря поддержке Канта. Он не ожидал многого от кантовских лекций. В самом деле, он находил, что «его лекции не так полезны, как сочинения. Его слабое тело устало вмещать столь великий ум. Кант уже очень слаб, и память начинает подводить его»[1389]. И все же Фихте, пожалуй, можно назвать самым знаменитым «студентом» Канта того времени.

Еще один гость Канта, Фридрих Люпин (1771–1845), сообщал, что Канта особенно интересовали разговоры о минералогии и о минералоге Абрааме Готлобе Вернере (1749–1817), с которым он был знаком[1390]. Люпин полагал, что это объясняется тем, что сам Кант в то время был занят изданием своей физической географии, но скорее всего это было вызвано искренним интересом к минералогии. После первой «аудиенции», как описал эту встречу Люпин, его пригласили на следующий день на обед. Он рассказывает следующее:

Другой посетитель в апреле 1795 года описывал Канта следующим образом:

Далее этот слушатель противопоставляет прямой подход Канта подходу его последователей, которые постоянно говорили о трудностях, готовили к ним своих слушателей и призывали студентов не отворачиваться от трудной философии Канта. Кант, казалось, даже и представить себе не мог, что его учение может быть трудным. Но «если уж можешь разобрать его голос, то нетрудно следовать и за его мыслью. В прошлый раз он говорил о пространстве и времени, и я почувствовал, что никого никогда так не понимал, как его». И затем слушатель говорит, что он очень доволен лекциями Канта, показавшимися ему «идеалом ученого изложения»: «Именно так должна излагаться наука, предназначенная для ума». Каждый философ должен читать лекции так, как их читает Кант; если бы они так делали, то могли бы читать лекции каждый день, и студенты каждый день приходили бы и слушали. Говорит он и о заметках Канта, которые тот использовал на лекциях. Основой для лекций служила Канту «старая логика авторства Мейера»:

В целом Кант напоминает ему по манере «проклятого Виланда». Он так же «неторопливо многословен», сбивается в «длинные отступления», и даже его язык напоминает язык Виланда[1394].

По всем этим рассказам видно, что Кант очень постарел и слабость начала серьезно мешать его лекционной деятельности. Слушатели, присутствовавшие всего на одной-двух лекциях и видевшие в Канте одного из самых известных авторов Германии, склонны были не замечать некоторых проблем. Кёнигсбергские студенты были не столь благосклонны. Ройш, начавший свое обучение в Кёнигсбергском университете в 1793 году, утверждает, что «его голос был слаб, и он запутался в своей лекции и стал изъясняться туманно». Когда один студент не смог преодолеть скуку «и обозначил это долгим зевком, Кант встревожился и рассердился, сказав, что если тот не может перестать зевать, то должен, по крайней мере, придерживаться хороших манер и прикрыть рот рукой»[1395]. Amanuensis Канта позаботился о том, чтобы этот ученик отправился на задние ряды аудитории. Скука составляла особенную проблему на лекциях по метафизике и логике. Лекции по физической географии и антропологии, по-видимому, были более оживленными. «Они были ясными и понятными, даже весьма остроумными и занимательными»[1396]. Один из учеников Канта сообщал, что тот часто начинал свои лекции со слов, что читает лекции не для гениев (Genies), поскольку они найдут собственный путь, и не для глупых, поскольку они не стоят усилий, а для тех, кто находится посередине, кто стремится получить образование для будущей профессии[1397].

В 1788 году Кант преподавал по тринадцать часов: логику (с восемьюдесятью студентами), естественное право (двенадцать студентов), физическую географию и «экзаменаторий» по логике (с десятью студентами)[1398]. В том же году Пёршке, читавший лекции по эстетике по Эберхарду и по метафизике по Ульриху, объявил также о начале курса по кантовской «Критике чистого разума»[1399]. В летнем семестре 1789 года Кант впервые читал лекции всего по девять часов в неделю, и с тех пор никогда не читал больше. Одной из причин, почему преподавательские часы пришлось сократить, были его здоровье и преклонный возраст. В шестьдесят пять лет Кант обнаружил, что может писать только утром, а вечером слишком устает. Теперь он мог работать лишь «два-три часа утром», и каждый час преподавания отнимал час от письма. В самом деле, в конце 1789 года Кант заметил «внезапный переворот (Revolution)» в своем здоровье. Он все еще чувствовал себя достаточно хорошо, но «расположенность к интеллектуальному труду, даже к чтению лекций претерпела большое изменение»[1400]. В 1789–1790 годах он читал лекции по метафизике только сорока студентам, но большую часть последующих лет он все еще читал публичные лекции по логике и метафизике для 50–80 студентов.

Учитывая угасание Канта, едва ли удивительно, что в это время он оказывал все меньше влияния на кёнигсбергских студентов[1401]. Ранее в преподавании философии существовало определенное равновесие. Более «практический» и эмпирицистский подход Крауса и теоретический и абстрактный стиль Канта прекрасно дополняли друг друга. Но теперь «учение Крауса, бесспорно, приобрело больший вес и репутацию в преподавании»[1402]. К этому времени Краус выставил добродетелью свою неспособность писать и открыто заявил, что его цель – «пережить [свою смерть] не в мертвых книгах, а посредством людей, которые обязаны мне своим образованием»[1403]. Хотя многие все еще приезжали из-за пределов Кёнигсберга, чтобы увидеть Канта, но дома его имя сияло уже не так ярко. Некоторые, недовольные успехом Канта, теперь даже осмеливались более открыто говорить о его недостатках.

Тем не менее Кант все еще был самым известным философом Альбертины, и к нему приходили учиться. Одним из наиболее важных его учеников в этот период был Иоганн Готфрид Карл Кизеветтер, которого осенью 1788 года отправил в Кёнигсберг сам Фридрих Вильгельм II, чтобы тот «извлек пользу из устных наставлений Канта»[1404]. Король поддержал его 300 талерами. В то время Кант не только читал постоянные лекции, но и давал частные занятия, где избранные ученики могли обсуждать с ним философские вопросы. Кизеветтер оставался там до 1789 года, а в 1790 году вернулся еще на три месяца. Кизеветтер обожал Канта, часто называя его своим «вторым отцом»[1405]. Начиная с «Очерка чистой всеобщей логики согласно кантовским основоположениям» (Grundriss einer reinen allgemeinen Logik nach Kantischen Grundsätzen, 1791), он стал пылким популяризатором философии Канта.

Канта не просто посещали с визитами; он также получал рукописи от многообещающих молодых философов, писавших о его философии. Так, 26 мая 1789 года он написал Герцу, который прислал ему рукопись Соломона Маймона:

Рукопись представляла собой работу «Опыт о трансцендентальной философии с приложением, касающимся символического познания, и примечаниями», вышедшую в 1790 году[1407]. Маймон, который во время своего визита в Кёнигсберг не мог посещать лекции Канта, прочитал первую «Критику» и изо всех сил старался рассмотреть проблему Канта в еще более широком масштабе, чем сам автор того желал. Маймон считал, что в своей книге смог «отвести место для скептицизма Юма во всей его силе» – «с другой стороны, разрешение этого вопроса необходимо приводит к догматизму Спинозы и Лейбница»[1408]. Маймон находился под влиянием «Критики», но не меньше – под влиянием спора о пантеизме. Тем не менее Канту работа понравилась, и он сказал Герцу, что уже было собирался отослать рукопись обратно с извинениями, но один взгляд на нее убедил его не делать этого. Никто из его противников не понимал его так хорошо, как Маймон. Изыскания Маймона были глубокими, острыми и важными. Книга должна быть издана.

Даже специалистам книга показалась трудной. Издатель Allgemeine Literatur-Zeitung писал Маймону, «что посылал мою книгу уже трем разным рецензентам, но все они один за другим отказывались дать отзыв, ибо „не в состоянии постигнуть суть исследования“. Позже „Трансцендентальная философия“ была послана и четвертому лицу; разбора до сих пор нет как нет»[1409]. Маймон, который пытался направить критическую философию Канта в более скептическое русло, стал одним из самых важных философов-кантианцев, но он был философом для философов. Он не способствовал дальнейшему распространению кантовской философии. Вместо этого он повернул ее в другое русло.

Кант имел заслуженную репутацию трудного писателя, и было немало споров о том, кто понял Канта правильно. Фихте, например, вступил в спор с одним армейским капитаном в гостевом доме, где он остановился. Капитан, который утверждал, что не верит в бессмертие, апеллировал к Канту как к тому, кто дал обоснование такой позиции, поскольку его доказательство бытия Бога было лишь вероятностным. Фихте взорвался: «Вы не читали Канта!» Он утверждал, что если бы капитан читал Канта, он увидел бы, что Кант предоставил необходимое доказательство[1410].

Временами повод для спора был более приземленным. 9 декабря 1791 года, незадолго до семи часов утра, в лекционном зале Канта поднялась суматоха по поводу того, кто может воспользоваться одним из немногих столов, отведенных для студентов, писавших заметки во время лекций Канта. Кантовский академический ассистент в то время, Иоганн Генрих Леман, студент богословского факультета, пытался выступить посредником в споре между двумя студентами, но один из них напал на Лемана и оскорбил его. Леман немедленно поднялся наверх, чтобы сообщить об этом Канту, и тот поручил ему подать жалобу ректору. Прежде чем начать свои лекции по метафизике в семь, он предупредил студентов, чтобы «ничего подобного никогда не происходило в его аудитории, и если студенты [снова] начнут спорить, они должны позаботиться об этом на улице; в противном случае он больше не будет читать никаких лекций»[1411]. Но были ли они приземленными или нет, философия Канта вызывала споры, и кантианцы вскоре приобрели репутацию людей особенно задиристых. Так, Маймон был очень счастлив получить благословение Канта, поскольку, по его словам, есть «гордые господа кантианцы, считающие себя полноправными и единственными собственниками философии учителя и на всякое критическое суждение о ней, имеющее в виду лишь истолкование, а вовсе не опровержение, твердящие, что автор, мол, ничего не понял»[1412].

Начало конфликта: «Смелые мнения»

В сентябре 1791 года Кант опубликовал статью «О неудаче всех философских попыток теодицеи». По-видимому, он написал ее сразу после того, как закончил третью «Критику», и в ней продолжается обсуждение предмета религии, которое Кант начал в заключительных разделах предыдущей работы. Кант пытается здесь показать, что любая до сих пор существовавшая теодицея «не исполняет обещанного, а именно не оправдывает моральной мудрости мироправления перед лицом тех сомнений, которые, напротив, исходят из данных доступного в этом мире опыта»[1413]. И хотя сомнения не в состоянии также доказать противоположного, традиционная теодицея терпит неудачу. Используя в качестве примера Книгу Иова, Кант утверждает, что вера не может быть результатом проникновения в Божьи планы или в природу мира. Нам следует признать наше невежество и, следовательно, наши сомнения. В религиозных вопросах нужна только «искренность сердца», «честность, с которой [Иов] не утаил своих сомнений» и «отвращение к симуляции убеждений, которых никогда не испытывал». Вера Иова проистекала из нравственной установки на то, чтобы не терять своей прямоты и непорочности даже под самым большим давлением. «Не моральность свою на вере, но веру [Иов] основывает на моральности». Хотя «любая оберконсистория нашего времени (за одним-единственным исключением)», вероятно, осудила бы Иова, именно он угоден Богу, а не его судьи[1414]. В 1791 году отсылка была очевидна любому читателю статьи. Король, как и пиетисты в юности Канта, заявлял, что люди должны притворяться верующими, даже если это не так, – а Кант этого делать не желал. «Искренность сердца» важнее того, что может потребовать любая оберконсистория.

Кант считал, что показал – теодицея имеет мало общего с интересами науки. Это «предмет веры»[1415], но гораздо важнее то, что это вопрос честности. Человек не всегда может поручиться за истинность того, что он говорит, но он «может и должен ручаться за то, что его исповедь или признание правдивы, ибо это дело его непосредственного сознания». Но одна из основных предпосылок правдивости – чтобы мы уделяли внимание тому, действительно ли считаем что-то истинным, когда объявляем это истинным, так чтобы мы никогда не притворялись, что верим во что-то, если на самом деле не считаем это истинным. Самообман – это корень лицемерия. Тот, кто заявляет, что верит, «возможно, и не задаваясь даже вопросом, сознает ли он на самом деле свою правоту», тот лжет «самой преступной» ложью, ибо такая ложь «подрывает основание всякого добродетельного намерения»[1416]. Искренность – это свойство, «от которого природа человеческая удалилась чуть ли не дальше всего», и все же это минимально необходимое требование к характеру[1417].

Утверждения Канта в богословских разделах третьей «Критики» Фридриху Вильгельму II и его цензорам казались по меньшей мере сомнительными. Но в его замечаниях об искренности, лицемерии и характере открыто критиковалась деятельность «оберконсисторий» и их политика. А поскольку их мандат исходил непосредственно от короля, Кант критиковал и его. Этого не упустили те, кто находился у власти в Берлине.

Приближенные к королю розенкрейцеры продолжали выступать против сторонников Просвещения. Французская революция заставила их удвоить свои усилия. Идеи Просвещения были опасны не только для нравственности, но и для существующего порядка. Действия короля начали влиять на пасторов прусской церкви задолго до этого, и он еще увеличил давление. Так, он создал в 1791 году комитет для расследования того, насколько проповедники ортодоксальны (или не ортодоксальны). Как и следовало ожидать, большинство членов комитета составляли розенкрейцеры. Учитывая ревностное преследование рационалистических проповедников со стороны Вёльнера и его подчиненных, ситуация все больше накалялась. Не так много проповедников были уволены, но страх перед репрессиями был велик, и не только проповедники и пастыри почувствовали на себе гнев короля. Гедике и Бистер, редакторы Berlinische Monatsschrift, самого важного издания, пропагандирующего Просвещение в Германии и потому столь ненавистного Вёльне ру и его приближенным, вынуждены были в начале 1792 года перенести журнал за пределы Пруссии, в Йену[1418].

В феврале 1792 года Кант послал Бистеру статью под названием «Об изначальном зле в человеческой природе» и попросил его отправить статью в берлинское управление цензуры. Хотя этого и не требовалось, поскольку Monatsschrift теперь издавался в Саксонии, Кант писал, что не хотел бы создавать даже видимость попыток «выразить так называемые смелые мнения, намеренно избегая берлинской цензуры». Цензоры пропустили статью. Она вышла в апрельском номере. В июне Бистер получил от Канта еще одну статью, озаглавленную «О борьбе доброго принципа со злым за господство над человеком». Ее отвергли. Готлоб Фридрих Хильмер, отвечавший в бюро цензуры за вопросы морали, разрешил опубликовать первую статью, поскольку считал, что она написана для философов и не подходит для широких масс. Но второе сочинение было богословским, или по крайней мере ему так показалось. Поэтому он послал его своему коллеге Иоганну Тимофею Гермесу, и тот статью запретил[1419]. Бистер подал жалобу, но ее отклонили. Казалось, статья была обречена – по крайней мере покуда Кант упорно продолжал играть по правилам.

На Пасхальной книжной ярмарке в Лейпциге появилась книга под названием «Опыт критики всякого откровения», изданная Хартунгом в Кёнигсберге. Поскольку книга вышла анонимно, Allgemeine Literatur-Zeitung опубликовала заметку, где говорилось, что любой, «кто прочитал даже самые незначительные сочинения, с помощью которых кёнигсбергский философ обрел вечную благодарность человечества, немедленно узнает выдающегося автора этой работы». Кант отреагировал быстро и указал в «Исправлении» от 31 июля 1792 года, что он не принимал «ни малейшего участия в работе этого одаренного человека» и что автором был «кандидат богословия г-н Фихте». Он утверждал, что его «долг – оставить неослабную честь на долю того, кому она причитается»[1420]. Это заявление сразу же прославило Фихте, который на самом деле и не хотел издавать книгу анонимно, как выдающегося кантианца.

Можно было бы вполне обоснованно предположить, что Фихте оказал бы гораздо меньшее воздействие на публику, если бы книга была издана под его именем. У Канта были и другие причины заверять, что это не его труд. Хотя «Опыт критики всякого откровения» Фихте начинается с кантовской точки зрения, с утверждения, что нравственность предшествует религии и что именно нравственность позволяет нам воспринять откровение, он все же придавал религии и откровению большее значение, чем того желал Кант. Фихте считал, что религия должна ответить на вопрос о том, как «положения, принятые для определения нашей воли через закон разума, действуют на нас практически»[1421]. Для Канта это вообще не был открытый вопрос, и хотя он согласился бы с тем, что «идея Бога-законодателя, действующего посредством морального закона в нас, основывается, таким образом, на овнешнении нашей сущности, на переносе субъективного на некое существо вне нас, и это овнешнение (Entäußerung) есть собственный принцип религии»[1422], он не стал бы выражать ее в таких терминах. В каком-то смысле Кант устанавливал дистанцию между собственной точкой зрения и точкой зрения Фихте. Последняя хотя и была кантианской, но не была точкой зрения самого Канта.

В июле Кант также попросил, чтобы ему вернули статью, которую он отправил в Berlinische Monatsschrift, поскольку он «не хотел скрывать от публики три статьи, которые были связаны со. статьей о радикальном зле» [1423]. Он пообещал Бистеру, что «скоро» пришлет другую, «чисто моральную» статью, которая должна была касаться критики кантовского принципа морали со стороны Гарве[1424]. Эта статья позже станет частью I кантовской статьи «О поговорке: „может быть, это и верно в теории, но не годится для практики“». Прежде чем закончить эту статью, он написал «Религию в пределах только разума», собрав вместе четыре статьи, у которых, как он считал, было много общего. На этот раз, вместо того чтобы сдать книгу в берлинскую цензуру, он решил отдать ее на факультет богословия, который должен был определить, является ли работа вкладом в библейское богословие или в философию. Это был не сугубо теоретический вопрос. Прусские профессора имели право обойти берлинскую цензуру и отдать свои книги на цензурирование декану своего факультета. Если бы «Религия» действительно оказалась философской книгой, то разрешение на ее издание мог бы дать декан философского факультета. Не очень-то желая обращаться на богословский факультет в Кёнигсберге, Кант сначала планировал направить книгу в Гёттингенский университет, а затем рассматривал в качестве варианта университет Галле. Однако, поскольку последний незадолго до того отверг «Опыт критики всякого откровения» Фихте и поскольку кёнигсбергские богословы не считали, что у них будут какие-либо проблемы с берлинскими чиновниками, если они отцензурируют книгу, Кант наконец представил ее им. Богословский факультет объявил книгу философской по своей природе, и поэтому философский факультет мог теперь решить, следует ли ее издавать. Но Кант не стал спрашивать философский факультет Кёнигсбергского университета. В течение 1792–1793 годов деканом был Краус, и, возможно, Кант не хотел его в это впутывать. Как бы то ни было, он направил рукопись в Йену, где ее одобрили к публикации. Книга вышла как раз к началу Пасхальной книжной ярмарки 1794 года в Лейпциге.

Часть книги, а именно главу о борьбе принципов добра и зла, берлинская цензура в свое время уже запретила. Соответственно, ее публикация могла рассматриваться исключительно как пощечина Вёльнеру и его цензорам. Те не могли позволить, чтобы такое просто так сошло Канту с рук. Его нужно было окоротить. Это должно было быть ясно и самому Канту. Ситуация практически выглядела так, будто он намеренно провоцировал цензоров и затевал с ними ссору.

Это было опасно, как всем показал пример Шульца-«конского хвоста» (Zopf-Schulz), проповедника атеизма. Шульц уже испытывал трудности. Из-за «Опыта руководства к учению о нравственности для всех людей» и открытого одобрения им детерминизма его обвинили в том, что он неверующий и не может быть проповедником. Министр фон Цедлиц успешно защищал его, проводя различие между Шульцем-проповедником (и, следовательно, должностным лицом государства) и Шульцем-публичным автором. Эти две функции, говорил он, совершенно разные – одна частная, другая общественная. Соответственно, нельзя использовать его публичные труды для оспаривания его квалификации как проповедника. Однако в 1791 году его снова обвинили. Суд поинтересовался у оберконсистории, отступил ли Шульц от основных принципов христианской религии или от принципов лютеранской церкви. Ответ пришел в двух частях: 1) Шульц действительно отступил от лютеранского принципа, но 2) он не обязательно отступил от принципов религии в целом. Суд пришел к выводу, что ему следует разрешить проповедовать, поскольку он религиозен. Король пришел в ярость и в 1793 году отстранил Шульца от должности на основании того, что тот отклонился от лютеранских принципов. Он также наказал членов оберконсистории, в том числе Вильгельма Абрахама Теллера (1734–1804), который, по его мнению, ввел в заблуждение членов комитета; король оставил их без зарплаты на три месяца. Цена за предполагаемую ересь была не так велика, как при Фридрихе Вильгельме I, но, учитывая отсутствие принципов у Фридриха Вильгельма II, никто не мог быть уверен, насколько высока она может оказаться. Те, кто пытались поддержать Шульца, потеряли трехмесячную зарплату. Сам Шульц остался безо всякой поддержки – и следующий, кто нарушил бы постановления короля, мог заплатить еще более высокую цену.

«Религия в пределах только разума»: «Пример, повиновения»?

«Религия в пределах только разума» состоит из опубликованной статьи «О существовании злого принципа наряду с добрым, или Об изначальном зле в человеческой природе» и отвергнутой «О борьбе доброго принципа со злым за господство над человеком», а также статей «О победе доброго принципа над злым и основании царства Божьего на земле» и «О служении и лжеслужении под главенством доброго принципа, или О религии и поповстве». Этим четырем статьям предшествует относительно короткое предисловие, датированное 26 января 1794 года.

Первое же предложение звучит как вызов.

Если мы находим в себе такую нужду, то это наш собственный недостаток. Одно из следствий этого в том, что внешние указы не являются ни необходимыми, ни полезными. Кант выражается еще более эксплицитно. «Повинуйся власти!» – это, указывает он, еще и моральная заповедь, которую можно легитимно перенести на религию. Поэтому вполне уместно, чтобы книга о религии сама по себе подавала «пример такого повиновения». Однако это повиновение может быть доказано «не уважительным вниманием лишь к закону какого-то отдельного устроения», а только общим уважением ко всей совокупности законов. Кант признает, что указ о цензуре действительно является законом, но предполагает, что поскольку этот указ несовместим с подавляющим большинством законов (можно добавить: принятых при Фридрихе), то сама заповедь повиновения делает тут необходимым вызов.

[1387] Malter, Kant in Rede und Gespräch, p. 376.

[1388] Malter, Kant in Rede und Gespräch, p.377. Декан богословского факультета в Галле, который должен был отцензурировать книгу, не дал разрешения на печать.

[1389] Malter, Kant in Rede und Gespräch, p. 375.

[1390] Люпин посетил Канта летом 1794 года с рекомендательными письмами от Блюменбаха, Кестнера, Хр. Г. Гейне и Вернера.

[1394] Hügelmann, “Ein Brief über Kant,” p.611: «Вы удивитесь, с кем я нахожу, что у Канта больше всего общего; в неторопливой многословности его речи, в его длинных отступлениях, даже в самом языке [он сходен] – с – с – проклятым Виландом!.Результат моих наблюдений над Кантом таков: Он безусловно честен, его душа чиста, характер детский, и он вовсе не считает себя великим человеком. <…> Он обладает большим знанием людей, он изучил мир и умеет превосходно говорить о многих вещах, выходящих за пределы его предмета. Он один – истинный спекулятивный философ.»

[1395] Reusch, Kant und seine Tischgenossen, p. 6 (Malter, Kant in Rede und Gespräch, p. 401).

[1396] Malter, Kant in Rede und Gespräch, p. 401.

[1397] Malter, Kant in Rede und Gespräch, p. 398.

[1398] Arnoldt, “Möglichst vollständiges Verzeichnis,” p. 301f.

[1399] Arnoldt, “Möglichst vollständiges Verzeichnis,” p. 303. Пёршке также читал лекции о «Критике» в течение следующего семестра и летом 1795 года.

[1400] Ak 11, p. 288; Arnoldt, “Möglichst vollständiges Verzeichnis,” p. 305–312.

[1401] Но это не значит, что влияние кантовской философии как таковой уменьшилось. Пёршке несколько раз читал лекции по первой «Критике», а Шульц читал курс естественной теологии на основе «Религии в пределах только разума» в летнем семестре 1795 года и в зимнем семестре 1795/96 года.

[1402] Voigt, Kraus, p. 376; см. также Пёршке в: Malter, Kant in Rede und Gespräch, p. 442 (письмо Фихте от 1798 года). Близкий соратник барона фон Штейна Фридрих Леопольд фон Шрёттер в 1800 году издал указ о том, что «отныне никто не будет допущен на административную службу Восточной Пруссии без свидетельства о посещении лекций Крауса». См.: Epstein, The Origins of German Conservatism, p. 181.

[1403] Voigt, Kraus, p.154. Краус также предполагал, что Кант так много писал в последние годы, поскольку он «больше не посещал званые ужины, но хотел освободиться от своих мыслей» (Voigt, Kraus, p.154). Краус в это время уже не был близок к Канту и не знал о его «слабости».

[1404] Jachmann, Leben, p. 156 (Malter, Kant in Rede und Gepräch, p. 330).

[1405] См., напр.: Ak 11, p. 107, 254. См. также: Malter, Kant in Rede und Gepräch, p. 342.

[1407] См.: Соломон Маймон, Опыт о трансцендентальной философии. Набеги на область философии (Философские труды I) (Санкт-Петербург: Гуманитарная академия, 2017). – Прим. ред.

[1408] Соломон Маймон, Автобиография (Москва: Книжники, 2016), с. 319.

[1409] Маймон, Автобиография, с. 321–322.

[1410] Malter, Kant in Rede und Gespräch, p. 372.

[1411] Malter, Kant in Rede und Gespräch, p.380. Этот инцидент привел к официальному разбирательству против студента, которое дошло до самого короля в Берлине. Студент должен был провести за решеткой четырнадцать дней. Но после того, как Кант и другие профессора засвидетельствовали его в остальном хороший характер, наказание уменьшили до штрафа, который ему в конце концов не пришлось платить.

[1412] Маймон, Автобиография, с. 321.

[1413] Иммануил Кант, “О неудаче всех философских попыток теодицеи”, в: Кант, Собр. соч. 8, с. 147; Ak 8, p. 263.

[1414] Кант, “О неудаче всех философских попыток теодицеи”, с. 152; Ak 8, p. 267.

[1415] Кант, “О неудаче всех философских попыток теодицеи”, с. 153; Ak 8, p. 267.

[1416] Кант, “О неудаче всех философских попыток теодицеи”, с. 155; Ak 8, p. 269.

[1417] Кант, “О неудаче всех философских попыток теодицеи”, с. 156; Ak 8, p. 270.

[1418] Николаи продал свою Allgemeine deutsche Bibliothek в датский город Альтону после приказа от 17 апреля 1794 года. См.: Epstein, The Origin of German Conservatism, p. 365; см. также: P. Bailleu, “Woellner”.

[1419] Обо всем этом см.: Hermann Noack, “Einleitung,” in Immanuel Kant, Die Religion innerhalb der Grenzen der bloßen Vernunft, ed. Karl Vorländer, introduction by Hermann Noack, bibliography by Heiner Klemme (Hamburg: Meiner, 1990), p. xxxi-xxxii.

[1420] 136. Ak 12, p. 359f.

[1421] И.Г.Фихте, “Опыт критики всякого откровения”, в: И.Г.Фихте, Сочинения. Работы 1792–1801 гг. (Москва: Ладомир, 1995), с. 135.

[1422] Фихте, “Опыт критики всякого откровения”, с. 132.

[1423] 139. Ak 11, p. 349.

[1424] Ak 11, p.350. В декабре 1792 года он еще не прислал эту статью. См.: Ak 11, Р.397.