В предисловии затрагиваются те же проблемы, которые Кант поднял в статье «Что значит ориентироваться в мышлении?» Обращение Мендельсона к здравому смыслу ставит под сомнение само предприятие «Критики чистого разума». В частности, Кант критикует две «максимы» Мендельсона, а именно его утверждение, что все споры философских школ в конечном счете являются не чем иным, как спорами о словах, и его неоднократные попытки замолчать вопросы задолго до того, как они должным образом рассмотрены. Используя в качестве примера «старый спор о свободе и необходимости», Кант пытается показать, что Мендельсон неправ, называя его простым спором о словах. Это важный вопрос, пусть даже догматические философы-метафизики не в состоянии его разрешить. Чтобы показать, что Мендельсон слишком рано закрывает дискуссию по важным вопросам, Кант приводит отрывок из «Утренних часов», в котором Мендельсон пишет: «Когда я вам говорю, что некая вещь так-то действует или подвергается действию, то не спрашивайте далее, что она такое! Если я вам говорю, какое понятие вещи вы должны для себя сформировать, то дальнейший вопрос о том, чем является эта вещь сама в себе, не имеет смысла». Ссылаясь на собственную теорию, разработанную в «Метафизических началах естествознания», Кант указывает, что мы можем знать только пространство, вещи в пространстве, пространственность этих вещей и движение, то есть внешние отношения. Может ли Мендельсон или кто-либо другой на его месте действительно утверждать, что это то же самое, что знать вещь саму по себе? Ответ, утверждает Кант, может быть только отрицательным. Поэтому вопрос таки имеет смысл. Мы вправе спросить: «Чем является вещь, которая во всех этих отношениях выступает как субъект, сама по себе?»
Правда,
Далее Кант говорит, что его, вероятно, теперь попросят (мендельсоновцы) указать те самые свойства, которые позволили бы «отличить их, а с их помощью и вещи в себе, от простых явлений». Он отвечает:
Отмечая, что хотя кажется «странным», что мы можем определить наше понятие о вещах в себе только путем того, что мы сначала сводим всю реальность к Богу, а только затем применяем ее к самим вещам, Кант утверждает, что это единственное средство отделения (Scheidungsmittel) всего чувственного и являющегося от того, что может рассматриваться рассудком как некоторая вещь в себе. Важно исследовать такие вопросы настолько, насколько это возможно – по крайней мере, так считает Кант.
В это время Кант также работал над рецензией на «Опыт о принципе естественного права» Готлиба Хуфеланда (Лейпциг, 1785)[1194]. Эта рецензия вышла в Allgemeine Literatur-Zeitung в апреле 1786 года. Кант получил книгу Хуфеланда от автора в октябре 1785 года, а затем редактор журнала попросил его написать на нее рецензию[1195]. Книга Канту понравилась. После краткого и комплиментарного резюме он разбирает в рецензии то, что считает одной из главных мыслей автора, а именно, что «принципы, определяющие лишь форму свободной воли независимо от всякого объекта», недостаточны для «практического закона и, следовательно, для того, чтобы вывести из него обязательность»[1196]. Хуфеланд утверждал, что этот недостаток можно восполнить при помощи принципа, предписывающего человеку стремиться к совершенствованию всех разумных существ. Далее Кант сообщает, что основной чертой системы автора является утверждение, что всякое естественное право восходит к предшествующему естественному обязательству. Однако Хуфеланд также утверждал, что учение об обязательстве на самом деле не принадлежит к учению о естественном праве, с чем Кант не соглашается. Следует ясно понимать, что Кант не мог согласиться с большей частью того, о чем говорил Хуфеланд. Тем не менее он довольствуется простым изложением его взглядов, говоря, что было бы «не совсем уместно» выдвигать возражения на основе собственных взглядов – что, как ни странно, не мешало ему в большинстве других его рецензий и статей этого периода[1197].
Еще одной работой, занимавшей Канта в то время, было второе издание «Критики чистого разума», вышедшее в 1787 году. Еще 7 апреля 1786 года Кант писал, что книга, «вопреки всем ожиданиям», полностью распродана и новое издание может появиться в течение полугода. Оно будет «новым и значительно переработанным», чтобы прояснить некоторые возникшие недоразумения. «Многое при этом будет сокращено, но и добавится кое-что новое, что послужит лучшему разъяснению». Но «существенных изменений мне вносить не придется, поскольку я достаточно долго продумывал эти материи, прежде чем изложить их на бумаге. Кроме того, с тех пор я также неоднократно рассматривал и проверял все утверждения, которые принадлежат к системе, и всегда находил, что они состоятельны и сами по себе, и по отношению к целому»[1198]. Он также говорил адресату, что придется отложить разработку системы метафизики, чтобы выиграть время для системы моральной философии, промежуточной работы, которую гораздо легче завершить.
Переработать первую «Критику» оказалось сложнее, чем думал Кант. Во всяком случае, в начале января 1787 года он жаловался Гаману, насколько сложной была эта работа, но уже через две недели отослал новую версию издателю[1199]. Новое предисловие, датированное апрелем 1787 года, было написано позже – вероятно, после того как прибыли гранки. Но, несмотря на трудности (а возможно, и благодаря ним), пересмотр первой «Критики» оказался менее обширным, чем предполагал сам Кант за восемь месяцев до того. Появился новый эпиграф, новое предисловие, частично переработанное введение, новая версия трансцендентальной дедукции, «Опровержение идеализма», новая версия главы о паралогизмах, частично пересмотрена была глава о феноменах и ноуменах, а также был внесен ряд незначительных изменений и дополнений. Все эти изменения были направлены на то, чтобы сделать книгу проще и смягчить «идеалистическую» составляющую работы. Несколько большее внимание было уделено моральным и религиозным проблемам, что можно объяснить более четко сформулированной Кантом озабоченностью этими вопросами в период между первой публикацией «Критики чистого разума» и вторым изданием. Однако в целом работа осталась той же, что и была.
Философские теории Канта обсуждались в Кёнигсберге. В центр внимания некоторых попала в особенности его моральная философия. Так, 17 апреля 1787 года Гаман был на церковной службе, где Карл Готлиб Фишер (1745–1801), один из первых учеников Канта в Кёнигсберге, проповедовал на тему Нагорной проповеди, утверждая, что заповедь «Не судите!» на самом деле означала: «Будьте мягкими в суждениях!» Для Фишера это также означало, что следует понимать, что мы можем судить только сами поступки, а не моральные установки и образ мысли, или Gesinnungen. «Gesinnungen нельзя судить»[1200]. Тем самым позиция Фишера могла видеться противоположной позиции Канта. Но поскольку Кант также утверждал, что мы не можем по-настоящему знать свои моральные установки, они не так далеко отошли друг от друга, как могло бы показаться. Едва ли Кант оценил бы эту проповедь столь же высоко, как Гаман, хотя он в целом любил читать «тщательно продуманные» проповеди Фишера[1201].
«Критика практического разума»: «Звездное небо надо мной и моральный закон во мне»
Дата публикации «Критики практического разума» – 1788 год. Впрочем, книгу уже можно было купить в Кёнигсберге на Рождество 1787 года, а закончил рукопись Кант почти на полгода раньше. 25 июня 1787 года он писал Х. Г. Шютцу: «Я закончил „Критику практического разума“, так что думаю отправить ее на следующей неделе в типографию в Галле»[1202]. Эта работа, продолжал он, лучше других подходит для ответа его критикам. Он упоминает Иоганна Георга Генриха Федера (1740–1821) и Якова Фридриха Абеля (1751–1829), но подразумевает и других своих критиков[1203]. Книга Федера «О пространстве и причинности», вышедшая в том же году в Гёттингене, была попыткой опровергнуть Канта, там утверждалось, что априорного знания быть не может[1204]. «План систематической метафизики» Абеля (Штутгарт, 1787) представлял собой бессистемную и эклектичную теорию, которая, по словам Канта, была призвана установить некое знание, которое находилось бы где-то посередине между априорным и эмпирическим знанием[1205]. Он также сообщал Шютцу, что не будет писать рецензию на третью часть «Идей» Гердера, поскольку ему нужно «скорее переходить к работе над „Основоположениями критики вкуса“»[1206].
Вторая «Критика» повторяет в основных чертах структуру первой. В ней есть длинная первая часть, озаглавленная «Учение чистого практического разума о началах», и краткая часть «Учение о методе чистого практического разума». Первая часть делится на «Аналитику» и «Диалектику». Также там есть «Дедукция», «Типика» (соответствующая схематизму в первой «Критике») и «Антиномия». Но вторая «Критика», и в особенности «Аналитика», имеет также общие черты с математическим методом «Метафизических начал естествознания». Здесь есть дефиниции, или заявления, теоремы и задачи, а также примечания, хотя дедукция, кажется, заменяется доказательством. Не всегда ясно, требует ли сам предмет тех разделений и той методической обработки, которую придает ему Кант, или же это связано с его несколько насильственными попытками привести вторую «Критику» в соответствие с первой. Но в работе ему действительно удается лучше разъяснить проблематику «Основоположений» и предшествующих более популярных статей и рецензий.
Согласно «Основоположениям», моральная философия имеет три задачи: 1) выявить и установить «высший принцип моральности», 2) критически исследовать чистый практический разум и 3) создать метафизику нравов[1207]. Кант считал, что выполнил первую задачу в «Основоположениях», и он думал в 1785 году, что две оставшиеся задачи можно легко решить в еще одной работе, которая будет называться «Критика практического разума». Поскольку метафизика нравов «может быть изложена в значительной степени популярно и приспособленно к обыденному рассудку», то выполнение третьей задачи не должно было составить труда. Но вторая задача оказалась гораздо сложнее, чем он думал, поэтому вторая «Критика» выполнила лишь ее. «Метафизика нравов» должна была подождать.
В то время как большая часть работ Канта по теоретической философии была призвана показать, что власть разума не столь велика, как предполагали его предшественники-рационалисты, моральную философию Канта можно считать попыткой показать, что нравственность – исключительная прерогатива разума. Поскольку «свобода» – это тоже одна из основных идей, к которым ведет нас теоретический разум, именно в ней сходятся обе «Критики». Кант полагает, что вторая «Критика» показывает, что «свобода» есть подлинное понятие, то есть не просто мысль, а нечто, имеющее подлинное основание в морали. Тем не менее Кант настаивает на том, что мы не можем, строго говоря, знать, что мы свободны. Только наш моральный опыт или, лучше сказать, опыт нашей моральности дает нам право верить в реальность свободы. Кроме того, мораль и свобода дают нам право верить также в реальность двух других идей разума, а именно идей «Бога» и «бессмертия». Кант утверждает, что мы должны «постулировать» реальность этих идей, чтобы иметь возможность действовать как моральные существа в этом мире. Без бессмертия и Бога мы были бы обречены на моральное отчаяние. Нравственный поступок должен вести к большему благу в этом мире, но обычно этого не происходит. Счастье и то, насколько человек достоин быть счастливым, обычно не идут рука об руку в этом мире. Если мы хотим установить между ними связь, нам придется предположить, что в конечном счете Бог заставит их совпасть. Таким образом, понятия «Бог» и «бессмертие» как предпосылки реализации summum bonum, или высшего блага, образуют, согласно Канту, возможность морали вообще как начинания, и поэтому мы должны верить в их реальность.
Предвосхищение всех этих идей уже есть в предыдущих работах. Здесь Кант их просто пересматривает, дополняет и помещает в то, что считает их систематическим контекстом. Так, «Аналитика» раскрывает сперва центральные вопросы «Оснований», то есть понятия категорического императива, свободы и автономии. Далее Кант выводит принципы чистого практического разума, то есть моральный закон как «закон причинности через свободу и, следовательно, закон возможности некоторой сверхчувственной природы»[1208]. Затем Кант показывает, что мы имеем право в практическом контексте расширять наши понятия за пределы той сферы, которая ограничена в теоретическом и спекулятивном контексте. И пусть это не расширение знания, это и не слепая вера. В «Диалектике» он развивает эту идею, которую уже высказывал в статье «Что значит ориентироваться в мышлении?» и в замечаниях по поводу «Испытания» Якоба. Нам позволено постулировать бессмертие души и существование Бога, поскольку их требует моральность, и в особенности возможность высшего блага. Это означает, что вера в Бога основана на природе морали, и поэтому мы не можем обосновывать мораль, ссылаясь на Бога. В известном пассаже Кант говорит:
Именно наша автономия лежит в основе морального закона, а не заповеди или требования со стороны Бога. «Честный человек может, сказать: я хочу, чтобы был Бог, чтобы мое существование в этом мире имело свое продолжение и вне природной связи в мире чистого разума, чтобы, наконец, продолжительность [моего существования] была бесконечной»[1210]. С точки зрения традиционной теологии Кант перевернул все вверх дном.
Кант и его коллеги и друзья: «Завестись при виде предрассудков?»
Во время зимнего семестра 1785/86 года Кант снова был деканом. Одним из наиболее значительных событий стало прошение Исаака Абрахама Эйхеля (1756–1804), одного из учеников Канта, позволить ему преподавать в университете восточные языки, то есть получить степень магистра. Кант поддержал это прошение в силу превосходного знания Эйхелем языков, прекрасно понимая, что богословский факультет не желал бы, чтобы еврей преподавал центральный для них предмет[1211]. Назначения не произошло лишь потому, что Эйхель был евреем. Кант поддержал подобную же попытку Бачко, своего бывшего ученика. Тоже не вышло. Будучи католиком, Бачко также не мог стать магистром. Гаман писал:
В целом, ситуация была неприятной.
Кант снова вступил в конфликт с Мецгером, который делал все возможное, чтобы стать ректором в этом году. Мецгер был уверен в своих силах, но Кант выступил против, и в конце концов у Мецгера ничего не вышло[1213]. В следующем семестре, летом 1786 года, настала очередь Канта впервые стать ректором университета[1214]. Чтобы получить эту должность, нужно было быть членом сената. Ректор менялся каждый семестр, так что среди десяти старших членов сената происходила регулярная ротация. Кант стал одним из десяти «старшин», в число которых входили четверо старших членов философского факультета, только в 1780 году[1215]. Похоже, Кант не возражал, когда в 1786 году некоторые выступали против того, чтобы он стал ректором, поскольку сложная система, регулирующая очередность, ему не благоволила[1216]. Сам Кант, кажется, считал, что его очередь еще не подошла, и Краусу потребовалось некоторое усилие, чтобы доказать ко всеобщему удовлетворению, что ректором должен стать именно Кант[1217]. Гаман сообщал Якоби в этой связи, что Кант «действовал в этом вопросе очень благородным философским образом, что делает честь его хорошему характеру, в котором никто не может ему отказать»[1218]. На церемонии, на которой Кант вступил в должность и произнес речь, его прервал бывший студент, страдавший психическим заболеванием. Как только студент поднялся на трибуну рядом с Кантом и начал читать свое заявление, его силой увело «превосходящее число рук»[1219].
Кант считал должность ректора обременительной. В это время он должен был в том числе подготовить и возглавить церемонию университета по случаю инаугурации Фридриха Вильгельма II 19 сентября 1786 года[1220]. Церемония должна была пройти очень празднично и с большой помпой. 18 сентября Кант и еще несколько членов университетского сената получили аудиенцию у короля, но он не пошел на церемонию в университете. Почему – неизвестно.
Канту также приходилось следить за распределением бесплатных билетов и монет, выпущенных по случаю инаугурации. Он позволил сенату принять решение путем голосования и предложил лишь не допускать на празднества никакого сброда. Мецгер, с которым Кант поссорился в предыдущем семестре, счел необходимым отметить в протоколе деятельности сената, что Кант не выполнил ряда обязанностей в отношении празднеств. Он не пригласил всех профессоров и почетных профессоров на церковную службу в честь Фридриха Великого; не попросил сенат утвердить, какие сенаторы должны присутствовать на аудиенции короля; а члены сената, которые отправились на торжества по случаю инаугурации, не были должным образом избраны. Кант действовал беспорядочно, не следовал должному курсу и не выполнял надлежащих процедур[1221]. Это был не единственный спорный вопрос. Будучи ректором, Кант также вступил в конфликт с еврейской общиной в Кёнигсберге из-за того, что препятствовал сбору денег на памятный портрет Мендельсона. Гаман говорил, что Канта расстроили эти обвинения и он сообщил еврейской общине, что по закону только сами евреи должны нести расходы на памятный портрет одного из них[1222].
Кант был не самым эффективным администратором. Гиппель отмечал, что хотя Кант мог читать длинные отрывки из математических и философских книг наизусть «дословно или почти дословно» и молниеносно запоминать списки имен, он не мог уследить одновременно даже за тремя разными административными делами[1223]. Один из первых его биографов замечал:
Кант, если верить этой точке зрения, не брал на себя ведущую роль в университете. Гиппель, утверждавший, что Кант и Краус, возможно, и великие ученые, но они не способны «управлять страной, деревней или даже курятником – даже курятником и то не могут», явно считал, что так оно и есть[1225].
Это преувеличение. Конечно, если брать меркой организационный талант самого Гиппеля, то Кант ему не соответствовал. Но даже если Кант не умел управлять, он умел влиять на людей в стенах университета; и если даже он никогда не «противоречил голосу большинства», то, возможно, потому, что он, по крайней мере отчасти, был ответственен за ход голосования. Не случайно большинство крупных назначений на философский факультет Кёнигсбергского университета после повышения Канта до полного профессора были таковы, что он их либо одобрял, либо мог одобрить. Не случайно его ученики Краус и Пёршке впоследствии стали его коллегами. Не случайно придворный проповедник Шульц, его верный защитник, получил должность профессора математики, и весь философский факультет таким образом приобретал все более и более кантианские очертания. Кант активно способствовал такому результату. Он дергал за ниточки, чтобы добиться желаемого, и знал, что делает.
Он интересовался и другими вопросами, такими как положение бедных, отношение университета к военной службе и роль медицинского факультета в университете[1226]. Административные вопросы, без сомнения, имели для него второстепенное значение, что отнюдь не означает, что они не имели для него никакого значения. Как мы еще увидим, они составляли значительную часть его жизни не только потому, что занимали большую часть его времени, но и потому, что некоторые вопросы были важны с его просвещенной точки зрения[1227].
Гаман, Краус, Гиппель и другие называли его «теоретиком». Фридрих Вильгельм II на тот момент высоко ценил «теоретика». Он не только договорился через графа Герцберга о встрече с Кантом, но и пожаловал ему ежегодную премию в размере 220 талеров со своего счета[1228]. В конце 1786 года Кант стал членом Берлинской академии наук[1229]. Отчасти разочарование Мецгера было связано именно с этим.
Ринк, который был студентом Канта с летнего семестра 1786 года, так описывал отношение Канта к коллегам:
Кант по-прежнему преподавал почти каждый день, но после 1787 года он читал всего четыре часа публичных лекций и четыре часа частных лекций в неделю[1231]. И пусть его лекции больше не захватывали дух, его слава и роль в университете гарантировали ему множество студентов. На его лекциях не было свободного места. Студентам приходилось приходить на час раньше, чтобы занять место в аудитории[1232]. В число самых важных его учеников в то время входили сын Гамана, Иоганн Михаэль (1769–1813), и Яхман, его amanuensis и позже биограф. В какой-то момент Кант планировал использовать «Разъясняющее изложение» Шульца в качестве учебника по метафизике, но так и не сделал этого[1233]. Ему нравилось читать лекции по рациональной теологии – особенно если среди его слушателей было много богословов. Он «надеялся, что, во многом благодаря этому курсу, на котором он говорил так ясно и убедительно, яркий свет разумных религиозных убеждений распространится по всему Отечеству, и он не обманулся, ибо многие апостолы вышли оттуда и учили Евангелию царства разума»[1234]
К тому времени возраст уже брал свое. Кант, которому теперь было за шестьдесят, страдал от множества недугов. Ни один из них не был серьезен, и тем не менее, вместе взятые, они делали жизнь утомительной и затрудняли преподавание. Так, Ринк отмечал, что в это время Кант уже плохо видел одним глазом (вероятнее всего, левым) и постоянно жаловался, что издатели взяли за моду использовать в книгах серую бумагу вместо белой и так дурно печатают, что буквы видны еле-еле[1235]. У Канта были и серьезные проблемы с пищеварением. Гаман считал, что эти проблемы «были одним из самых важных анекдотов, которыми критик развлекает своих утренних гостей и даже считает должным пересказать графу Кейзерлингу перед обедом, к большому сердечному смеху моего сатирического друга…» [1236]
Несмотря на такие проблемы, поведение Канта в обществе было в высшей степени достойным. Христиан Фридрих Ройш (1778–1848), сын одного из коллег Канта, сообщал, что студенты видели, как
[1194] Иммануил Кант, “Рецензия на „Опыт о принципе естественного права“ Готтлиба Хуфеланда”, в: Иммануил Кант, Трактаты. Рецензии. Письма, с. 231–235; Ak 8, p. 125–130.
[1195] Ak 10, p. 412f, 422.
[1196] Кант, “Рецензия на „Опыт о принципе естественного права“ Готтлиба Хуфеланда”, с. 23; Ak 8, p. 128.
[1197] Кант, “Рецензия на „Опыт о принципе естественного права“ Готтлиба Хуфеланда”, с. 234; Ak 8, p. 129.
[1198] Ak 10, p. 441.
[1199] Hamann, Briefwechsel, VII, p. 104f.
[1200] Hamann, Briefwechsel, VII, p. 149.
[1201] Jachmann, Kant, p. 171. Яхман говорит, что Кант и Фишер были друзьями.
[1202] Ak 10, Р. 490.
[1203] Ak 10, p. 514; обо всех, кто имелся в виду, можно прочесть в: Karl Vorländer, “Introduction,” in Immanuel Kant, Kritik der reinen Vernunft (Leipzig: Meiner, 1951), p.xvi-xx. Он упоминает Флатта, Титтеля, Писториуса, Зелле и Мейнерса в дополнение к Федеру, Абелю и Виценману (единственный критик, которого Кант называет по имени).
[1204] Подробнее об этом см. в работах: Kuehn, Scottish Common Sense in Germany, p. 214f; Beiser, The Fate of Reason, p. 181f.
[1205] Ak 10, p. 490.
[1206] Ak 10, p. 490.
[1207] Ср.: Mary Gregor, “Introduction,” in Immanuel Kant, The Metaphysics of Morals, introduction, translation, and notes by Mary Gregor (Cambridge: Cambridge University Press, 1991), p. 1.
[1208] Иммануил Кант, “Критика практического разума”, в: Кант, Собр. соч. 4, с. 430; Ak 5, p. 47.
[1210] Кант, “Критика практического разума”, с. 543; Ak 5, p. 143.
[1211] Ak 12, p.451; см. также: Dietzsch, “Kant, die Juden und das akademische Bürgerrecht,” p. 124f; Richarz, Der Eintritt der Juden in die akademischen Berufe, p. 56E Рихарц утверждает, что по меньшей мере восемь еврейских студентов медицины можно назвать «студентами Канта в узком смысле слова». Эйхель, пожалуй, был самым важным, кроме Герца. Он также оказал большое влияние на еврейскую общину в Кёнигсберге, основав в 1782 году Общество еврейских друзей литературы, которое издавало начиная с 1784 года журнал Ha-Measef («Собиратель»).
[1213] Euler and Stiening, “‘.und nie der Pluralität widersprach?’”, p.59f. То была отнюдь не единственная напасть, которую несло с собой деканство. Кант также обязан был проверять, готовы ли абитуриенты к поступлению в университет. В 1786 году он провалил двух студентов. См.: Ak 10, p. 439–440.
[1214] Rink, Ansichten, p. 48E Ринк утверждает, что он был ректором один раз. Это неверно, так как в 1788 году он снова занимал этот пост. (Хотя обычная очередь занимала пять лет, часто случались исключения, когда кто-то из пожилых профессоров умирал.)
[1215] Vorländer, Kant, II, р. фоГ. Описание Форлендером этого вопроса не совсем верно. См.: Euler, “Kant’s Amtstätigkeit,” p. 61, 64F.
[1216] Euler, “Kant’s Amtstätigkeit,” p. 65F; здесь дается очень хороший разбор. Поскольку нет необходимости знать все подробности этой системы, то я не буду их здесь приводить.
[1217] Ak 10, р. 434, 435; Ak 13, р. 166–168.
[1218] Hamann, Briefwechsel, VI, p. 330.
[1219] Rink, Ansichten, p. 49F.
[1220] Euler, “Kant’s Amtstätigkeit,” p.67f. См. также: Ak 13, p.589; Borowski, Leben, p. 44. См.: Hamann, Briefwechsel, VII, p.15: «Нашего заслуженного критика с особыми почестями приняли министр Герцберг, а также король, который, как говорят, решил дать ему место в академии».
[1221] Euler and Stiening, “‘.und nie der Pluralität widersprach?’”, p. 61.
[1222] Hamann, Briefwechsel, VI, p. 38f.
[1223] Malter, Kant in Rede und Gespräch, p. 299.
[1225] См.: Malter, Kant in Rede und Gespräch, p.395; он действительно сказал это и о Канте, и о Краусе.
[1226] Масштабы и значение административной работы Канта до сих пор до конца не исследованы. Однако такие исследования уже начались. См.: Euler and Stiening, ‘“.und nie der Pluralität widersprach?’”; см. также: Werner Euler, “Immanuel Kants Amtstätigkeit. Aufgaben und Probleme einer Gesamtdokumentation,” in Autographen, Dokumente und Berichte, ed. Brandt and Stark, p. 58–90; Werner Stark, “Kants Amtstätigkeit,” Kant-Studien 85 (1994), p. 470–472.
[1227] См., напр., с. 428–429 данной книги.
[1228] Rink, Ansichten, p. 60. Ринк также сообщает, что Кант посылал всю эту ежегодную премию семье своего брата после того, как тот умер в 1799 году и его семья осталась без поддержки.
[1229] Rink, Ansichten, p. 60.
[1231] Rink, Ansichten, p. 148.
[1232] Hamann, Briefwechsel, VI, p. 380.
[1233] Jachmann, Kant, p. 143.
[1234] Jachmann, Kant, p. 144.
[1235] Rink, Ansichten, p. 50 (Malter, Kant in Rede und Gespräch, p. 290).
[1236] Hamann, Briefwechsel, VI, p.376, p.472: «Кант жаловался вчера в горьком отчаянии, что он не может заставить свой сфинктер открыться».