Кант. Биография: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Следовательно,

Но как бы ни противоречило кантовской теории представление о том, что предметы производят впечатление на наши чувства, невозможно понять, как кантовская теория вообще могла бы работать без этой предпосылки[1281].

Другими словами, кантовские категории рассудка в действительности являются качествами ощущения. Якоби спрашивает, почему «законы разума» более необходимы, чем «законы ощущения». Почему законы мышления «объективны», а законы ощущения – только «субъективны»? Эти вопросы можно поставить, по мнению Якоби, не только перед Кантом, но и перед всеми рационалистами. Ибо, по мнению Якоби, утверждение рационалистами разума и принижение чувств это не что иное, как предрассудок. Он утверждает, что сама кантовская система предполагает законы ощущения и что категории являются слабыми копиями или тенями основных принципов ощущения. Без предположения таких принципов ощущения кантовская система была бы невозможна.

Далее Якоби утверждает, что трансцендентальный идеалист не в состоянии даже постичь идею предмета, который находился бы «в трансцендентальном смысле вне нас»[1282]. Идея такого предмета основана на «поистине чудесном откровении ощущения». Только реалист может достичь представления о таком предмете, так как для него ощущение есть пассивное состояние воздействия на чувства. Но это чувство воздействия есть только «одна сторона состояния, немыслимого только с этой одной своей стороны»[1283]. Оно обязательно включает в себя предмет, который вызвал это состояние. Внешнее ощущение необходимо предполагает реально существующий внешний предмет, и законы, которые ведут здравый смысл к таким предметам, являются не законами мышления, а законами ощущения. Мы должны предполагать, что вещи сами по себе влияют на нас. Якоби утверждает, что «без такой предпосылки я не могу войти в [кантовскую] систему, а с такой предпосылкой не могу в ней оставаться»[1284]. Философия Канта слишком далеко отошла от ощущения и обыденного языка. Стремясь «очистить» мысль от влияния ощущения и понятия мысли от влияния обыденного языка, критическая философия становится нигилизмом. Таким образом, нет такого понятия, как «чистый разум». Разум всегда «загрязнен» ощущением и обыденным языком (то же самое утверждал Гаман в «Метакритике»). Стало быть, любая критика разума должна обязательно включать в себя критику предпосылок разума, а именно критику ощущения и обыденного языка.

Отказ Якоби от кантовской «вещи в себе» был лишь частью этого проекта, но именно эта его критика в конечном счете оказалась наиболее влиятельной. Гердер также высказал свое мнение в книге под названием «Бог: Несколько разговоров», вышедшей в 1787 году. В ней Гердер пытался реабилитировать Спинозу и тем самым поднять спор о пантеизме на более высокий уровень[1285]. Он также нацелил на Канта несколько тонко замаскированных дешевых выпадов. Эти события сделали больше для распространения идей Канта, чем все усилия, которые его друзья предпринимали по его указке, но Кант не был доволен ими, да и не должен был, ибо в них содержались семена, которые заставят его младших современников отвергнуть его систему еще при его жизни.

Глава 8

Проблемы с религией и политикой (1788–1795)

Напряженная дружба: «Писать для Канта»

Кант написал в предисловии ко второму изданию «Критики чистого разума» (апрель 1787 года), что больше не будет вступать в споры с критиками, а потратит все свое время на построение «системы согласно этой пропедевтике» (Bxliii). Яхман отмечал, что в это время, обладая

Это утверждение Яхмана несколько вводит в заблуждение, поскольку Кант не просто «оставил» эту задачу ученикам и друзьям; он активно поощрял, а иногда даже заставлял их (пусть даже просто силой убеждения) отстаивать его систему. Одним из друзей, привлеченных к этой задаче, был Шульц, который выпустил четыре рецензии на книги Канта и о Канте в 1787 году, одну в 1788 году и несколько статей о Канте для журнала Philosophisches Magazin Эберхарда в 1790 году[1287]. Шульц не испытывал особых трудностей, исполняя эту задачу. Краусу же было очень трудно писать, как для Канта, так и для себя. Рецензия на «Историю философии» Мейнерса в 1787 году стоила ему «ужасного напряжения» и трех месяцев жизни. Кант же просил все большего и большего.

Следующим проектом Крауса была рецензия на книгу Ульриха, а именно его «Элевтерологию, или О свободе и необходимости». Она вышла 25 апреля 1788 года в Allgemeine Literatur-Zeitung и была закончена вскоре после рецензии на «Историю». Краус получил от Канта еще больше «помощи» с рецензией на эту книгу, чем с рецензией на первую. 28 марта Краус написал редактору, что посылает ему две рецензии, одну его собственную (касательно книги по сравнительному языкознанию) и одну, которая была «не полностью его», а именно об «Элевтерологии». Кант прислал ему некоторые материалы, и Краус воспользовался ими.

Ульрих выступал за своего рода компатибилизм. Краус критиковал его за то, что он не сумел показать, что детерминизм (или «природная необходимость», как он это называл) и мораль действительно совместимы. Особенно внимательно он рассмотрел одно утверждение Ульриха, а именно, что человек «должен стать другим или лучше, и может стать таковым; однако на данный момент ни один человек не может быть другим или лучше, чем он есть»[1288]. Для Крауса это была бессмыслица. Нельзя сказать: «Теперь, когда год закончился, поведение жителей Йены в прошлом году должно было с необходимостью быть совершенно таким, каким оно было, тогда как до окончания прошлого года оно не обязательно должно было быть таким, каким оно оказалось»[1289]. В целом, если все действия обязательно или полностью были детерминированы в прошлом, то они должны быть детерминированы и в настоящем. Ульриху, утверждал Краус, не следует пытаться сделать свободу постижимой. Скорее ему следовало признать, что свобода непостижима – как это сделал Кант. Действительно, кантовская философия «достойна подлинного философа, который настаивает на научном доказательстве там, где оно возможно, но также откровенно признает невежество там, где его нельзя исправить»[1290]. Возражения Ульриха против Канта – по крайней мере, по мнению Крауса, – основывались на ошибочном предположении, что мы знаем не только то, что свобода реальна, но и «как она устроена»[1291]. Мы не знаем последнего, потому что у нас нет сверхчувственных созерцаний.

Следующим проектом, к которому Кант привлек Крауса, была рецензия на третью часть «Идей» Гердера. Сам Кант был занят другими делами, поскольку во время летнего семестра 1788 года он снова был ректором. Рецензия так и не вышла. Краус обязался написать ее в 1787 году, но начал работать над ней только в начале 1788 года. Краус все еще трудился над ней в июле, признаваясь, что он отбрасывал эту «ужасную работу», а затем снова брался за нее «исключительно из чувства долга» по меньшей мере десять раз, и говорил:

Это была одна из причин, почему Краус так и не закончил рецензию, но была и другая. 21 июня умер Гаман, и Краус, опустошенный, не смог продолжать. В письме от 1 февраля 1789 года он изложил причину следующим образом: «Я рассказал ему [Гаману] о своем начинании в письме. [Эта рецензия] была состязанием за любовь: кто заслужит одобрение нашего учителя? Гердер или я? Именно это делало работу привлекательной и важной. Признаться, я никогда не прилагал ни к чему таких усилий, как к этой рецензии»[1293].

Это очень странно. Рецензия, которая начиналась как защита Канта, превратилась в «состязание за любовь» Гамана. Краус с самого начала находился в смятении. Чтобы угодить Канту, ему нужно было критиковать Гердера, рискуя тем самым расстроить Гамана. В то же время письмо Крауса указывает еще и на сдвиг, произошедший во время его работы над рецензией. Примерно в то время, когда умер Гаман, Краус понял, что не может следовать подходу Канта и что надо либо идти собственным путем, либо вовсе отказаться от рецензии. В самом деле, Краус, возможно впервые, сформулировал для себя, насколько его подход отличался от подхода Канта:

Другими словами, он мог следовать либо подходу «Естественной религии» Юма, либо вообще никакому. Метафизический взгляд Канта на религию был ему по-настоящему чужд. В самом деле, в более поздних самоописаниях Краус никогда не упускал случая указать, что он предпочитает натурализм и питает отвращение к метафизике. Он часто саркастически отмечал, насколько абсурдно говорить о философии, описываемой именем собственным. «Кантовская философия» казалась ему чудовищным выражением.

Вероятно, разрыв между Краусом и Кантом был неизбежен, но Кант только усугублял ситуацию. Подталкивая Крауса к работе, которую тот не желал выполнять, и пытаясь убедить его продвигать критическую позицию при помощи аргументов, которые на самом деле не были его собственными, Кант перешел черту. Один из друзей Крауса писал:

Как ни понимай подарок Канта и союз, о котором рассказывает друг Крауса, очевидно, что они вскоре очень отдалились друг от друга[1296].

Работая над этими рецензиями, Кант и Краус продолжали вести общее домохозяйство и, казалось, неплохо ладили. Как и Кант, Краус очень страдал от трудностей с пищеварением и других ипохондрических недугов. Так что им обоим было о чем поговорить, и Краус охотно пользовался медицинскими советами Канта. В августе 1787 года он писал, например:

По мере того как их философские разногласия становились все очевиднее и все более тревожили Крауса, атмосфера за обеденным столом сгущалась. Краусу все труднее было смириться с несогласием учителя. В результате их общее домохозяйство «просуществовало не очень долго»[1298]. Как сказал один свидетель решающего происшествия: «Краус, которого раздражали возражения со стороны Канта, выпалил: „Скоро я не смогу отличить мутную воду от чистой“. В следующий вторник (в тот день недели, когда я обычно приходил к Канту) я уже не застал там Крауса»[1299]. Это произошло где-то в 1789 году[1300].

Этот свидетель не помнил, о чем именно шел спор. Он думал, что два таких сильных духом человека просто не могут мирно сосуществовать, что они подобны двум деревьям, посаженным слишком близко друг к другу, так что их ветви непременно будут мешать друг другу. Во всяком случае, как мы знаем от другого свидетеля, однажды Краус сказал Лампе, что тот

Краус, конечно, повел себя странно. Его поведение можно посчитать грубостью и, возможно, даже неблагодарностью. Почему он не поговорил с самим Кантом? Разве обыкновенная порядочность не требовала объяснить Канту, почему он больше не хочет его видеть? Даже если Кант навязал ему эти рецензии, и даже если Краусу было трудно с ним разговаривать, он мог бы написать ему письмо. Если бы Кант открыто его оскорбил, в этом не было бы необходимости, но ведь такого не было. Возможно, Краус чувствовал себя из-за всего этого настолько плохо, и ему было так трудно говорить об этом с Кантом, что оказалось проще пойти на полный разрыв. Как бы то ни было, в письме к Якоби осенью 1789 года Краус заявлял, что никогда не жалел, когда прощал того, кто его оскорбил, но что «воспоминание о гневе, нетерпении и желании непременно уязвить в споре, которым я поддавался, ужасно беспокоит меня, и даже в лучшем из настроений я не могу не находить такие чувства по меньшей мере глупыми»[1302] Возможно, это относилось к его ссорам с Кантом, а может быть, Кант пробуждал в нем его самую худшую сторону и отступление было способом избавиться от подобных невзгод.

Ни Кант, ни их общие друзья толком не знали, что раздражало Крауса. Они придумывали свои версии. Кто-то считал, что Кант отказался взять деньги Крауса, когда тот предложил оплатить свою долю[1303]. Большинство находили причину в разногласиях во время их бесед – а разногласий, по-видимому, было немало. Один из их последних споров касался вопроса о том, был ли среди евреев хоть один великий человек. Краус якобы защищал евреев как «умный и талантливый народ», в то время как Кант якобы утверждал, что по-настоящему великого еврея никогда не существовало. Но, как отметил биограф Крауса, Краус никогда и нигде не говорил ничего положительного о евреях, да и в общем-то был убежден, что евреи вообще не могут быть хорошими гражданами. Говорят даже, что он испытывал личную антипатию к евреям, с которыми был знаком. От хорошего друга Гамана, чья антиеврейская риторика, безусловно, была близка к тому, что некоторые назвали бы антисемитизмом, нельзя было ожидать, что его будет сильно волновать защита еврейской чести. Кант, со своей стороны, высоко ценил Мендельсона и защищал его от оскорблений, и у него было много студентов-евреев, которых он считал талантливыми и способными. Герц был лишь одним, пусть и самым важным из них[1304]. Если такой спор и состоялся, то вероятнее всего, что стороны заняли ровно обратные позиции. Как бы то ни было, любое такого рода разногласие едва ли могло быть причиной их разрыва, оно могло послужить только поводом. Настоящая проблема лежала глубже.

Кант никогда не говорил о возможных причинах недовольства Крауса. Он продолжал высоко ценить его и не сказал о нем дурного слова. Краус тоже никогда не высказывал своих причин открыто и ясно, но похоже, что он делал ряд завуалированных высказываний об этом. Так, он говорил, что ему не нравится часами сидеть и разговаривать после общих с Кантом обедов. Они отнимают у работы слишком много времени. Ясно также, что Краус все более критично относился к философии Канта. Он называл ее бесполезной и непрактичной и считал абсурдным существование «кантовской» философии.

У Крауса были все основания полагать, что Кант его использует, но Кант, вероятно, понятия не имел, почему он так думает. Канту легко давалось письмо, и он считал Крауса своим другом и союзником. У Крауса, похоже, никогда не хватало смелости сказать Канту в лицо, что он чувствует себя использованным, что его заставляют писать то, чего он не желает, и что долгие обеды отнимают слишком много времени. Вместо этого они спорили о других вещах, менее важных для Крауса. Наконец, он просто и внезапно – по крайней мере, с точки зрения Канта – разорвал отношения. Это не говорит хорошо о Краусе и не говорит хорошо о Канте. Кант был бесцеремонным, погруженным в собственные заботы и неспособным понять человека, который был его другом. Вот почему Мецгер назвал Канта эгоистом.

Однако они никогда не ссорились на людях, и Краус снова посетил Канта в последний год его жизни. Эти двое также устроили так, чтобы сидеть по соседству на званых обедах, на которые приглашали обоих. В остальном они держались на расстоянии. Краус так и не стал таким другом, каким был Грин. У Канта было много знакомых, с которыми он состоял в дружеских отношениях, но отныне больше не было никого, с кем он мог бы поделиться своими мыслями и к кому мог бы обратиться за совершенно бескорыстным советом. Теперь Кант был одинок, как никогда прежде.

В обществе (вторник, 16 декабря 1788 года): «Даже естественная религия имеет свою догматику»

Хотя у Канта теперь был свой дом и он регулярно приглашал друзей на обед, это не означало, что он больше не выходил в свет. Как мы уже видели, по воскресеньям он обычно обедал в доме Мотерби. Как сообщает Боровский, «его приглашали на знатные обеды и на веселые дружеские трапезы, и он никогда не отклонял приглашений на полдень – но от приглашений на вечер он отказывался всегда…»[1305] Должно быть, иногда ему было трудно, так как он любил выходить в свет – и, по-видимому, не только ради удовольствия, но и по моральным соображениям:

И все же пиршество «всегда побуждает к безнравственному», и возникает вопрос: «Как далеко простирается нравственное правомочие принимать такие приглашения к неумеренности?»/[1306]

Кант имел постоянное приглашение во дворец Кейзерлингов, и именно там его обычно можно было найти во вторник днем[1307]. Он был одним из двенадцати ученых и «других интересных людей», которые всегда могли присутствовать там на обеде[1308]. Он поражал других гостей не только «своими необычайными познаниями. относительно самых разрозненных вопросов», но и «красивой и остроумной беседой»[1309].

Кант, который мог шутить прямо и откровенно в компании равных, мог также быть тонким и остроумным в благородном обществе[1311]. Он говорил, так сказать, на обоих языках и знал, как вести себя в обоих мирах, ибо в Кёнигсберге конца XVIII века это все еще были два совершенно разных мира, пусть даже многое уже и было сделано в направлении равенства.

[1281] Ф. Г. Якоби, “О трансцендентальном идеализме”, с. 9; Jacobi, Werke, II, p. 303F.

[1282] Ф. Г.Якоби, “О трансцендентальном идеализме”, с. 12; Jacobi, Werke, II, p. 308.

[1283] Ф. Г. Якоби, “О трансцендентальном идеализме”, с. 12; Jacobi, Werke, II, p. 309.

[1284] Ф. Г. Якоби, “О трансцендентальном идеализме”, с. 9; Jacobi, Werke, II, p. 304.

[1285] Краткий обзор см. в книге: Beiser, The Fate of Reason, p. 159–164. Бейзер, однако, несправедливо критикует Гердера за то, что тот не ответил на статью Канта «О применении телеологических принципов в философии». Так как статья была написана уже после появления гердеровского «Бога» и издана только в начале 1788 года, Гердер не знал ее.

[1287] Stark, “Kant und Kraus,” p. 179Г См. также с. 365–368 данной книги.

[1288] Kant, Practical Philosophy (New York: Cambridge University Press, 1996), p. 128.

[1289] Kant, Practical Philosophy, p. 128.

[1290] Kant, Practical Philosophy, p. 130.

[1291] Kant, Practical Philosophy, p. 131. Некоторые заметки Канта см. в: Ak 23, p. 79–81.

[1293] Цит. по: Stark, “Kant und Kraus,” p. 175.

[1296] Автор этих заметок говорит о «союзе, скрепленном этим кольцом, а именно жить отныне только друг для друга», но существовало ли нечто подобное в представлении самих Крауса и Канта, далеко не ясно. Точно так же нет никаких оснований сомневаться в том, что Кант подарил Краусу кольцо, но что именно это означало, помимо благодарности Канта Краусу, открыто для догадок. Я склонен думать, что кольцо означало благодарность и не более того.

[1298] Браль, цит. по: Malter, Kant in Rede und Gespräch, p. 319.

[1299] Браль, цит. по: Malter, Kant in Rede und Gespräch, p. 318.

[1300] Этим свидетелем был Браль. У Канта было постоянное приглашение к Кейзерлингам по вторникам. Краусу все равно приходилось по вторникам есть одному (см.: Hamann, Briefwechsel, VII, p.164). Так что то, что наблюдал Браль, должно было произойти, когда Кант больше не ходил на обеды к Кейзерлингам. Графиня умерла 15 августа 1791 года. Ее муж умер в 1787 году. Но, как мы увидим, Кант все еще ходил на званые обеды графини после смерти мужа. Не исключено, однако, что Кант больше не приезжал или что она перестала давать обеды в начале 1789 года.

[1302] Voigt, Kraus, p. 271.

[1303] Это не так. Их соглашение состояло в том, чтобы делить расходы.

[1304] Hamann, Briefwechsel, IV, p. 78. С другой стороны, Гаман сказал о Канте в 1779 году, что тот «не может терпеть никакого героя из этого народа (Volk)». Речь шла о «Натане Мудром» Лессинга, который был, среди прочего, данью уважения Мендельсону. Этим замечаниям противоречит рассказ о том, что произошло вскоре после смерти Мендельсона; см. с. 435–436 данной книги.

[1305] Borowski, Leben, p. 69 (Malter, Kant in Rede und Gespräch, p. 318).

[1306] Иммануил Кант, “Метафизика нравов”, в: Кант, Собр. соч. 6, с. 471; Ak 6, p. 428.

[1307] Hamann, Briefwechsel, VII, p. 164 (Malter, Kant in Rede und Gespräch, p. 321).

[1308] Некто И. Л. Шварц сообщает, что ежедневно по приглашениям приходило около двенадцати ученых или «других интересных людей», «и мне посчастливилось сидеть четыре раза прямо напротив Канта во время моего пятидневного пребывания там» (Malter, Kant in Rede und Gespräch, p. 314). Это было в феврале или марте 1787 года.

[1309] Шварц, цит. по: Malter, Kant in Rede und Gespräch, p. 314, и Элиза фон дер Рекке, цит. по: Malter, Kant in Rede und Gespräch, p. 248. Она также утверждает, что почти ежедневно видела Канта у Кейзерлингов (около 1784 года).

[1311] Обсуждение кантовской концепции остроумия и его собственного остроумия см. в: Wolfgang Ritzel, “Kant über den Witz und Kants Witz,” Kant-Studien (1991), p. 102–109. Хотя Ритцель и склонен преувеличивать разницу между «остроумием» в XVIII веке и сегодня, это хорошее введение в тему.