Кант. Биография: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Религиозные обряды не играли никакой роли в его жизни. Кант говорил: «Я не понимаю катехизиса, хотя когда-то я его понимал»[1238].

Кант завоевывал репутацию атеиста, и не только в Кёнигсберге[1239]. Сам он, как сообщалось, опасался, что мог потерять свой пост[1240]. В самом деле, его «Критика чистого разума» приобретала дурную славу. К этому времени уже вышли книги за и против Канта, например, «Разъясняющее изложение» Шульца (1784), «Словарь для более легкого использования сочинений Канта» Карла Христиана Шмида (1786) и его же «Основные положения „Критики чистого разума“» (1786)[1241]. Иоганн Беринг (1748–1825) преподавал философию Канта в Марбурге, хотя правительственным указом ему почти сразу запретили это делать[1242]. В Галле трудам Канта обучал Якоб. В Гёттингене против Канта выступали Федер и Кристоф Мейнерс (1747–1810). Философию Канта горячо обсуждали и во многих других местах. Мендельсон упоминал в своих авторитетных «Утренних часах» 1785 года «всесокрушающего» Канта. Количество литературы за и против Канта росло в геометрической прогрессии. К 1786 году Кант был знаменит, если не сказать печально известен. Его философия, сколь трудной бы она ни была, вошла в моду.

Некоторые его современники были крайне этим недовольны. Они обвиняли Канта в том, что он распространяет опасную философию. В Кёнигсберге некоторые считали, что философия Канта свела одного юного студента с ума, и в других университетах порой тоже делали подобные выводы. Мейнерс писал в предисловии к своему «Очерку учения о душе» 1786 года:

Нельзя отрицать, что некоторые события подтверждали это высказывание. Так, в Йене два студента устроили дуэль, когда один обвинил другого в том, что тот не понимает «Критику», и заявил, что нужно тридцать лет, чтобы только ее понять, а потом еще тридцать, прежде чем можно будет высказывать о ней замечания[1244].

Сам Кант вел себя почти так же пылко. Он все еще не был тем образцом предсказуемости и постоянства, которым позже выставят его друзья. В апреле 1786 года, сразу после смерти Мендельсона, Кант присутствовал на званом обеде, где кто-то поставил под сомнение философские таланты Мендельсона. Кант всегда высоко ценил Мендельсона и встал на его защиту, говоря о его «оригинальном гении и его „Иерусалиме“ с воодушевлением, граничившим с фанатизмом. Гений Мендельсона он видел в том мастерстве, с которым тот умел воспользоваться всеми обстоятельствами себе на пользу и выставить любую гипотезу в наилучшем свете». Ситуация, кажется, вышла из-под контроля, и словесная перепалка настолько раскалилась, «что Кант ушел, кипя от злости, и практически нагрубил директору банка Руфману». Даже Гиппель, хороший друг Канта, «поразился и не был этим особенно доволен»[1245]. Гиппель имел право расстроиться – именно у него проходил этот обед. Гаман воспользовался этим случаем, чтобы охарактеризовать Канта так:

Это происшествие показывает, насколько Кант был предан памяти покойного друга. Видно также, что он вовсе не был бесчувственным, хорошо отрегулированным механизмом, каким его выставят позже. Он жил не механической жизнью. Гаман, который, безусловно, хорошо об этом знал, сообщает, что по своей природе Кант был страстным и импульсивным – как в том, как он жил, так и в том, как философствовал. Регулярность, с которой он жил свою жизнь, далась ему нелегко. Это было тяжелое достижение. То же самое можно сказать и о его философии.

Говорить, что «проблема Канта» заключалась в том, что он был «диким и интеллектуально безответственным спорщиком», чья «врожденная склонность к этому должна была усилиться благодаря интеллектуальной изоляции Кёнигсберга, которая берегла его от серьезной критики», – явное преувеличение[1247]. Во-первых, Кёнигсберг не находился в интеллектуальной изоляции, а во-вторых, Кант спорил не так уж плохо. Зрелый Кант был не более диким мыслителем, чем любой другой философ. Но начинал он как дикий мыслитель. Его критическая философия – такой же результат самодисциплины, как и его моральный характер. И даже более того, она поднимала по меньшей мере «множество увлекательных вопросов»[1248]. Гаман говорил, что «провел много тяжелых боев с Кантом» и временами «был явно несправедлив к нему» и, возможно, даже в чем-то обидел. Но «вопреки всему он всегда оставался моим другом»[1249]. В дружбе Кант мог абстрагироваться от различий в философских рассуждениях, и другом он был верным. То, что спор с Гердером закончился ожесточенной враждой, было, вероятно, не его выбором. Кант гордился своими достижениями, и на него повлияла его с трудом заработанная слава как автора. Если верить Гаману, то «его гордость [была] самой невинной в мире»[1250]. Гордость Гердера была не столь невинна, как показывают некоторые его скверные замечания о Канте.

Именно в это время Герц, еще один бывший ученик Канта, прислал ему книгу Über den Schwindel («О головокружении»). Кант, кажется, остался к ней равнодушен. Он не стал ее читать и сразу же поставил на полку, сказав, что от головокружения не страдает[1251]. Боровский высказывает предположение, что Кант больше не дружил с Герцем и что «Кант, конечно, так и не прочитал посвящение, хоть и знал из письма Герца, что оно там было»[1252]. Предположение Боровского, что Кант больше не дружил с Герцем, основанное на саркастической шутке Канта, не обязательно следует принимать всерьез[1253]. В том экземпляре, который прислал Герц, посвящения не было. Кант остался равнодушен к работе вследствие отсутствия у него интереса к чисто психологическим вопросам.

Он также предлагал финансовую поддержку некоторым из своих бывших студентов, ставших его друзьями. Яхман, например, говорил, что когда его брат отправился изучать медицину в Эдинбург, Кант предложил ему 500 талеров, которые он, однако, так и не взял. Кант, по-видимому, был этим разочарован[1254].

С другой стороны, Кант и сам ожидал помощи от друзей. Так, он заручился поддержкой Крауса, пытаясь защитить свою философию от утверждений Мейнерса о том, что она ведет к безнравственности. Краус писал в декабре 1786 года, что защищает «своего друга Канта, которого горько оскорбил Мейнерс из Гёттингена и который попросил меня написать что-то в его защиту»[1255]. Эта защита должна была принять форму рецензии на «Очерк истории философии» Мейнерса. Краус несколько раз хотел отказаться. Но Кант не унимался, и поэтому в конце концов Краус согласился выполнить задачу[1256]. Видимо, как и все попытки написать что-то оригинальное, «это стоило ему страшного напряжения и отняло столько времени, что кто-то другой мог бы уже написать важную книгу»[1257]. Он начал работать над рецензией в середине декабря 1786 года, но закончил ее лишь в начале марта 1787-го. Он гордился ею, как «шедевром бравуры», но при этом говорил, что на самом деле Кант «заставил его» ее написать[1258]. Мейнерс пытался объяснить (все еще относительно недавний) успех Канта как помрачение ума и утверждал, что если бы публика лучше знала историю философии, она бы не попалась на его критическую философию. Краус критиковал «Историю» Мейнерса как не заслуживающую доверия и объяснял: «неожиданный» успех Канта показывает, что философская общественность согласна с Кантом. Рецензия вышла в первую неделю апреля. Краус признавался Гаману позже в том же месяце, что Канта рецензия не удовлетворила, что он внес в нее изменения и предложил представить дополненную версию рецензии как текст, который Краус «намеревался написать или написал»[1259]. Таким образом, Кант не был выше того, чтобы оказать мощное давление на друга, дабы поспособствовать делу своей критической философии. Такое давление могло лишь лечь бременем на их дружбу.

Краус к тому же был не единственным, на кого Кант оказывал давление. Придворный капеллан Шульц, опубликовавший в 1784 году изложение кантовской «Критики чистого разума», также оказался вовлеченным в борьбу за «Критику». Шульц принялся за дело с большей охотой. Во всяком случае, он опубликовал по меньшей мере семь рецензий на труды Канта и работы, касающиеся Канта, в Allgemeine Literatur-Zeitung в течение нескольких лет после публикации своего «Разъясняющего изложения»[1260]. Но и отношения Канта с Шульцем нельзя назвать гладкими. Так, Кант был расстроен, когда Шульц опубликовал 13 декабря 1785 года рецензию на Institutiones logicae et metaphysi-cae Иоганна Августа Генриха Ульриха (1746–1813) в Allgemeine Literatur-Zeitung. Работа Ульриха была важна, поскольку в ней содержалась критика трансцендентальной дедукции. Рецензент прибавил к этому собственные сомнения, и Канту это не понравилось. В длинной сноске в «Метафизических началах естествознания» он отвечал:

Гаман писал Гердеру 4 апреля 1786 года, что у Канта было «чрезвычайно плохое настроение» из-за рецензии, но Шульц разрядил ситуацию, посетив Канта первым. Они долго беседовали и расстались по-дружески. «Священник заглянул в карты философа, и Кант, в пылу момента был ожесточеннее, чем ему самому хотелось бы. Эта слабость была раскрыта его amanuensis' ом, но впоследствии скрыта. Как бы то ни было, при всей своей живости Кант очень сердечный и невинный человек. Но молчать он умеет так же мало, как и Яхман, тот с ним одного покроя и к тому же молод и сангвиник»[1262]. Шульц, который очень долгое время был в университете приват-доцентом, стал профессором математики в 1786 году.

Смерть лучшего друга и ее последствия: «Образ жизни Канта изменился»

Часто предполагают, что жизнь Канта изменилась, когда он купил собственный дом, что он больше не выходил по вечерам, а искал общества только в послеполуденное время[1263]. Отчасти причиной этого была не смена места жительства (в 1783 году), а смерть лучшего друга Грина 27 июня 1786 года[1264]. В последние месяцы до этого события Кант «очень беспокоился о своем старом друге Грине, с которым проводил время каждый день пунктуально до семи вечера, и по субботам – до девяти. Он все равно что отчитывается; и он не в состоянии встать с постели, где в одиночестве находит жизнь сносной»[1265]. Со смертью Грина «образ жизни Канта изменился до такой степени, что он никогда больше не ходил на званые вечера и полностью отказался от ужинов. Казалось, то время суток, которое раньше было посвящено наитеснейшей дружбе, он хотел теперь принести в жертву ближайшему другу и проводить в тишине и одиночестве до конца своей жизни»[1266]. Точно так же, как смерть Функа привела к фундаментальной перемене в жизни Канта, смерть Грина теперь привела к новым изменениям.

Хотя Кант по-прежнему каждое воскресенье навещал Мотерби, хотя у него было много других друзей, но отныне он вел гораздо более замкнутый образ жизни. Дело обстояло так, будто часть его самого умерла вместе с другом; он, похоже, отказался от всех тех видов времяпрепровождения, которыми они наслаждались вместе. В это же время Кант начал вести «собственную экономику». Он больше не обедал вне дома, а нанял повара и стал устраивать званые обеды у себя. Нет никаких сомнений, что он так сделал, чтобы продолжить начатую Грином традицию.

Кант начал это новое предприятие не в одиночку. Он попросил Крауса, своего бывшего ученика и ближайшего коллегу, принять в нем участие[1267]. Начало было положено на Пасху 1787 года. Поначалу они были одни, но постепенно круг приглашенных друзей расширялся. Первыми гостями были Гаман с детьми. Они шли в гости к Краусу, но по пути встретили Лампе, который сказал им, что Краус обедает у Канта. Они пошли к Канту: «Мы застали двух холостяков в холодной комнате, продрогших до костей, и Кант тут же попросил бутылку хорошего вина. Когда я выпиваю один бокал, мне уже трудно остановиться. Краус сидел там, как бедный грешник, он едва притронулся к своей крошечной порции…»[1268]

Гаман не раз напрашивался в гости в 1787 году[1269]. Но он уехал из Кёнигсберга в начале 1788 года и отправился в Мюнстер и Дюссельдорф, где у него были преданные поклонники. Главной причиной было желание лично познакомиться с Якоби. Гаман умер вскоре после отъезда, в Мюнстере. Краус был опустошен этим известием[1270]. Кант, который никогда не был близким другом Гамана и обычно встречался с ним лишь потому, что они входили в один круг друзей, переживал меньше.

Регулярно приходили также Гиппель, Йенш, Шеффнер, Иоганн Фридрих Вигилантиус, Карл Готфрид Хаген, доктор Ринк, профессор Пёршке, профессор Гензихен, директор банка Руфман, городской инспектор Иоганн Браль, пастор Зоммер, кандидат Эренбот, Мотерби и братья Яхман[1271]. Все они были видными гражданами Кёнигсберга, среди них были высокопоставленные правительственные чиновники, проповедники и купцы. Характер этого маленького общества или клуба менялся, когда некоторые из друзей умирали, а другие приглашались в него. Когда Кант умер, около двадцати четырех его застольных друзей (Tischfreunde) шли за его гробом[1272]. Это были люди, с которыми он проводил большую часть времени в последние годы своей жизни. Они знали его лучше, чем кто-либо другой из живших в то время, хотя и не очень хорошо, так как обеды были в конечном счете довольно формальными мероприятиями.

Кант всегда был элегантно одет и очень заботился о своем внешнем виде, а Краус не уделял одежде особого внимания. Нередко его видели в старой и изношенной одежде, часто в пятнах от нюхательного табака.

По-видимому, не только Кант напоминал Краусу о необходимости заботиться о своей одежде. Даже студенты говорили ему, что нельзя ходить на официальные мероприятия в таком виде.

Когда два этих философа вместе совершали прогулки по Кёнигсбергу, что случалось нередко, они «вызывали изумление». Краус и Кант выглядели почти одинаково: оба невысокие и очень худые, они выглядели как братья, но обладали разными манерами. Кант был сдержан и почти никогда не выказывал своих чувств. Краус был оживлен и подвижен, говорил быстро, немедленно смеялся даже над собственными шутками. Краус любил ходить быстро, но с Кантом они шли степенным шагом. Кант почти всегда склонял голову к земле и немного набок. Его парик почти всегда слетал и лежал на плече. Это хорошо сочеталось с привычно растрепанным видом Крауса. Должно быть, они напоминали парочку рассеянных профессоров.

У Канта и Крауса были совершенно разные представления о философии, но, похоже, они считали – особенно Кант, – что их теории скорее дополняют друг друга, чем находятся в противоречии. Кант был теоретиком, философию которого Краус полагал «чистой спекуляцией, которая как бы парит над жизнью и рассматривает жизнь только в спекулятивном отношении». Краус считал Канта «величайшим учителем своего времени», но в то же время был убежден, что философия должна быть применима к реальной жизни. Он был практическим философом, интересовавшимся экономикой и правом, и поэтому на своих занятиях по моральной философии преподавал в соответствии с Давидом Юмом и Адамом Смитом. Он также вел множество других курсов по практическим вопросам, таким как экономика и прикладная математика. Многие считали, что Кант и Краус образовывали два полюса учебы в Кёнигсбергском университете. Каждый вносил что-то важное, и вместе они давали студентам похвальное философское равновесие.

Кант очень любил Крауса[1274]. Яхман, который должен был знать, о чем говорит, поскольку он был amanuensis'ом Канта в этот период, описывает это следующим образом:

Однако это описание несколько вводит в заблуждение. Краус «не был гостем за столом Канта; он ел там каждый день и оплачивал свою часть». Кроме того, это «длилось очень недолго», и причина была не столько в том, что Краус стал вести собственное домохозяйство, сколько в том, что они поссорились[1276].

Званые обеды Канта были еще и способом борьбы с одиночеством. Это были самые яркие моменты его дня, и он всегда с нетерпением ждал гостей. Обычно приглашались трое или четверо его друзей, а иногда – особенно в более поздние годы – Кант приглашал тех, кто приезжал к знаменитому философу в Кёнигсберг. Хассе описывал, как Кант ждал своих гостей в час дня, часто все еще сидя за рабочим столом, но иногда уже повернувшись к двери:

Это могло занимать много времени. Один гость, посетивший его в девяностые годы, отметил, что «Кант мог сидеть до семи-восьми вечера, если только кто-то с ним оставался»[1278]. Часто оставался один лишь Краус, на которого Кант больше всего полагался в этот период.

Идеализм или реализм: никаких предметов «вне нас в трансцендентальном смысле»?

Звезда Канта продолжала восходить за пределами Кёнигсберга. «Письма о кантовской философии» Рейнгольда в Teutscher Merkur в 1786–1787 годах сделали очень много для популяризации его критической философии. Болезненные последствия спора о пантеизме выдвинули его философию в самый центр философской дискуссии. Якоби опубликовал в 1787 году книгу под названием «Давид Юм о вере, или Идеализм и реализм», чтобы ответить на критику тех, кто утверждал, что он всего лишь обскурантистский торговец верой. В книге он попытался показать, что слово Glaube, которое может означать и «веру» в религиозном смысле (faith), и «веру» в смысле убежденности или верования (belief), он употреблял не в смысле религиозной веры, а в том же смысле, в каком Юм употреблял слово «вера» (belief), которое действительно переводилось на немецкий язык как Glaube.

Еще важнее то, что книга содержала приложение, озаглавленное «О трансцендентальном идеализме». Там Якоби резко критиковал Канта. В некотором смысле эта критика представляла собой не что иное, как дальнейшее развитие размышлений и наблюдений Гамана над «критическим идеализмом» Канта. В другом смысле это было дальнейшее развитие критики Ридом Юма. Подобно Риду, Якоби делал особый упор на проблему реальности внешних предметов[1279]. Потому что, отмечает он,

Более того, согласно Канту,

[1238] Malter, Kant in Rede und Gespräch, p. 341.

[1239] Ak 10, p. 430; Hamann, Briefwechsel, VI, p. 302 (Malter, Kant in Rede und Gespräch, P. 291).

[1240] Malter, Kant in Rede und Gespräch, p. 307.

[1241] Второе издание первого сочинения вышло уже в 1788 году.

[1242] Vorländer, Kant, p. 150F. Этот указ был отозван в конце 1787 года.

[1244] Ak 10, p. 43of.

[1245] Hamann, Briefwechsel, VI, p. 349.

[1247] Anthony Quinton, “The Trouble with Kant,” Philosophy 72 (1997), p. 5–18.

[1248] Quinton, “The Trouble with Kant,” p. 18.

[1249] Цит. по: Гильманов, Гаман и Кант: битва за чистый разум, с. 16.

[1250] Hamann, Briefwechsel, VI, p. 46.

[1251] Hamann, Briefwechsel, VI, p. 353. Гаман пишет: «Он не мог ее читать, поскольку она была слишком психологической», а затем продолжает, что Герц был «его лучшим учеником и респондентом», но Кант «довольно громко» жаловался на те недопонимания в отношении его философии, которые Герц разделял в своих Betrachtungen 1771 года.

[1252] Borowski, Leben, p. 88 (Malter, Kant in Rede und Gespräch, p. 292).

[1253] Об отношениях Канта и Герца см.: Davies, Identity and History, p. 32F.

[1254] Jachmann, Kant, p. 165 (Malter, Kant in Rede und Gespräch, p. 329).

[1255] Voigt, Kraus, p.i75f. При прочтении этой части работы Фойгта следует консультироваться с работой Stark, “Kant und Kraus,” поскольку Штарк выявил и опубликовал один из источников Фойгта (см. особенно p. 182–191).

[1256] Канта попросили в Allgemeine Literatur-Zeitung написать рецензию на Мейнерса (Ak 10, p.470). Он, очевидно, заставил Крауса сделать это вместо него. См.: Stark, “Kant und Kraus,” p. 170F.

[1257] Voigt, Kraus, p. 177.

[1258] Voigt, Kraus, p. 178. Когда Краус заканчивал рецензию, Кант писал предисловие ко второму изданию «Критики чистого разума». См.: Hamann, Briefwechsel, VII, p. 123 (см. также p. 122).

[1259] Hamann, Briefwechsel, VII, p. 184.

[1260] См.: Stark, “Kant und Kraus,” p. 179.

[1262] Частично цит. по: Гильманов, Гаман и Кант: битва за чистый разум, с. 15. Hamann, Briefwechsel, VI, p. 349; см. также p. 338.

[1263] Rink, Ansichten, p. 82.

[1264] В литературе нет точных сведений о дате смерти Грина (1786 или 1787 год). Я благодарен доктору Линдеман-Штарк за информацию о точной дате (на основании Altpreussische Biographie, I, p. 229).

[1265] Гаман – Якоби, 26 мая 1786 года (Hamann, Briefwechsel, VI, p. 401).

[1266] Jachmann, Kant, p. 163. Яхман должен был об этом знать, поскольку и он, и его брат тоже были друзьями Грина.

[1267] Hamann, Briefwechsel, VII, p.iO4f, письмо от 30 января 1787 года: «Я обедал у Якоби вместе с Кантом, который намеревается завести собственное домашнее хозяйство, и его голова полна этим. Крисп [Краус] будет его спутником.»

[1268] Hamann, Briefwechsel, VII, p. 148.

[1269] Hamann, Briefwechsel, VII, p. 198.

[1270] См.: Voigt, Kraus, p. 264 г.

[1271] Jachmann, Kant, p. 186; Яхман говорит, что эти люди ходили на обеды Канта «до 1794 года». Я не включил в список Крауса, о котором Яхман тоже упоминает, поскольку тот не приезжал после 1790 года, а до этого не был гостем в полном смысле слова.

[1272] Reu sch, Tischfreunde, p. 11.

[1274] Abegg, Reisegeschichte, p. 255f (Malter, Kant in Rede und Gespräch, p.318); см. также: Jachmann, Kant, p. 163 (Malter, Kant in Rede und Gespräch, p. 319).

[1276] Браль, цит. по: Malter, Kant in Rede und Gespräch, p.319. Подробнее об этом см. с. 450–453 данной книги.

[1278] Abegg, Reisetagebuch, p. 255f (Malter, Kant in Rede und Gespräch, p. 318).

[1279] О влиянии Рида на Якоби см.: Kuehn, Scottish Common Sense in Germany, p. 141–162.