В третьей части статьи Кант спрашивает, следует ли любить или презирать человеческий род в целом. Его ответ заключается в том, что это зависит от ответа на другой вопрос, а именно есть ли у человеческой расы задатки, которые позволили бы ей постоянно совершенствоваться, или же она обречена на вечное зло. Мендельсон писал, что точка зрения, согласно которой «будто бы в совокупности человечество здесь, на земле, в последовательности времени постоянно движется вперед и совершенствуется», была химерой[1467]. Его позиция была мотивирована, по крайней мере отчасти, иудейскими представлениями о человеческой испорченности. Христианское учение, конечно, еще больше подчеркивало неистребимое зло человеческого существования и невозможность спасения человеческими средствами. Поэтому, если Кант придерживался «иной точки зрения», чем Мендельсон, то он также придерживался точки зрения, совершенно отличной от позиции убежденных христиан, независимо от того, находились они под влиянием розенкрейцерства или нет.
Кант утверждает, что если бы прогресс был невозможен, то испытания и невзгоды каждого человека, стремящегося к добродетели, были бы не чем иным, как фарсом. Это также было бы противно по отношению к моральности мудрого творца и мироправителя[1468].
Постоянное продвижение к лучшему, уверяет Кант читателей, в конечном счете заставит государства «перейти, хотя бы и против своей воли, к всемирно-гражданскому устройству»[1470]. Хотя некоторые могли бы отвергнуть эту теорию как непрактичную, Кант заявляет, что имеет «доверие к теории, которая исходит из правового принципа, указывающего, каково должно быть отношение между людьми и государствами». Эта теория имеет больший авторитет, чем любой из «земных богов», находящихся у власти. В конечном счете им придется этому авторитету подчиниться. Кант занимает, таким образом, особую позицию. Он отвергает право на восстание, которое некоторые из его последователей защищали на основе его собственных теорий, но и выступает против консерватизма в политике. Тем самым статья имела отношение к обсуждению Эдмундом Бёрком Французской революции и ее достоинств. На заднем плане вырисовываются «Размышления о революции во Франции» 1790 года, переведенные на немецкий язык в 1791 и 1793 годах. Но прежде всего Кант чувствовал необходимость прояснить собственную позицию, поскольку у кантианцев различных убеждений были свои взгляды на то, что какие следствия его теория имела для вопроса о революции[1471].
Статья также имела отношение к спору Канта с цензорами в Берлине. Это был его способ обратиться к Фридриху Вильгельму II как к одному из «земных богов». Может быть, он и не ожидал ответа от короля, но получил его очень скоро. В то время как более консервативные мыслители в Германии, особенно Август Вильгельм Реберг (1757–1836) и Фридрих Генц, сочли необходимым ответить Канту публично, король, как мы увидим, ответил особым приказом[1472].
В этот период Кант нашел время и для работы над другим проектом, а именно над статьей в ответ на вопрос Берлинской академии: «Какие действительные успехи сделала метафизика в Германии со времени Лейбница и Вольфа?»[1473] Кант, по-видимому, начал работать над ней в ноябре 1793 года[1474]. Неясно, намеревался ли он представить ее в Академию. Ясно лишь, что он набросал довольно развернутый ответ на этот вопрос, пытаясь показать, что успехи действительно есть, а именно – его собственная критическая философия. Обращаясь к различению, уже знакомому нам по первой «Критике», он утверждает, что метафизика протекает в три этапа, а именно: догматизм, скептицизм и критицизм чистого разума[1475]. В исторической части (предполагаемой) статьи он сначала кратко дает изложение принципов Лейбница, отличающееся от того, которое он приводил в ответе Эберхарду. Теперь он выделяет четыре основных принципа лейбницевской метафизики: закон тождества неразличимого, закон достаточного основания, систему предустановленной гармонии и монадологию[1476]. Кант называет систему предустановленной гармонии «удивительнейшей из всех выдумок философии»[1477]. Он решительно низводит Лейбница (и Вольфа) до первой стадии метафизики. Вторую стадию метафизики, то есть скептицизм, он отождествляет с антиномией чистого разума, как о ней говорилось в первой «Критике». Третью стадию он называет «практически-догматическим переходом к сверхчувственному»[1478]. Она состоит в обсуждении идей свободы (автономии), Бога и бессмертия, как он их выдвигал в первой, второй и третьей «Критиках». В разделе, озаглавленном «Решение академической задачи», он обобщает собственные взгляды на рациональную веру и трансцендентальную и моральную теологию, сопоставляя их со взглядами «эпохи Лейбница – Вольфа»[1479]. Кант указывает, что Лейбниц и Вольф пытались продемонстрировать вещи, которые, как он пытался доказать, непознаваемы, но правдоподобны на достаточных моральных основаниях. Работа заканчивается любопытным резюме всей философии Канта:
Можно было бы пожелать, чтобы Кант проявил большую тщательность в формулировке этих положений, но следует помнить, что мы имеем дело лишь с несколькими набросками статьи, которую Кант так и не закончил.
В каком-то смысле черновик этой статьи вызывает тревогу. Его можно рассматривать как признак мании величия. Единственное, что Кант мог принять как важное в развитии метафизики со времени Лейбница и Вольфа, было его собственное учение. Все содержится в его философии. Ни Юм, ни Ламберт, ни Мендельсон, по-видимому, не внесли никакого вклада в прогресс метафизики. Ни Лейбниц, ни Вольф не получают непредвзятого разбора. Канту в свои семьдесят трудно освободиться от собственных философских взглядов и мыслить «с точки зрения всех остальных». Может возникнуть впечатление, что он потерял свой sensus communis.
В то же время философская дискуссия в Германии уже отходила от его идей. Рейнгольд выдвинул собственную «элементарную философию» в качестве улучшенной версии критического учения. «Энезидем» Готлоба Эрнста Шульце, атака на позицию Канта – Рейнгольда, рассматривался как серьезный вызов[1481]. Рецензия Фихте на книгу в Allgemeine Literatur-Zeitung в начале 1794 года ясно дала понять, что он собирается отказаться от принципов Рейнгольда, и в своей работе «О понятии наукоучения», или Wissenschaftslehre, он выполнил обещание. Шеллинг опубликовал в том же году в ответ работу «О возможности формы философии вообще», и Маймон также взял новый курс в работе «Опыт новой логики, или теория мышления» (тоже 1794 года). Возможно, ни Кант, ни большинство его современников еще этого не понимали, но его критическая философия выходила из моды. Несколько лет спустя (в 1798 году), говоря о трех важнейших «тенденциях эпохи», Фридрих Шлегель вообще не упоминал Канта, а говорил вместо этого о Французской революции, о «наукоучении» Фихте и о «Вильгельме Мейстере» Гёте[1482]. Sic transit gloria mundi!
Почему Кант не представил свой ответ в Академию к крайнему сроку—1 июня 1795 года, и почему вообще решил не заканчивать его? Не надо искать ответ в том, что он внезапно осознал, что такая работа может быть дурным тоном. Скорее это объясняется событиями, произошедшими во второй половине 1794 года.
Последствия: угроза «неприятных мер за… дальнейшее упрямство»
1 октября 1794 года Вёльнер по специальному приказу короля писал Канту:
Это было серьезно. «Неприятные меры», безусловно, означали бы увольнение или принудительную отставку без пенсии, а возможно и изгнание. Как и Вольф в 1723 году, Кант в 1794 году занимал свой пост по воле монарха. В семьдесят лет перспектива переезда показалась бы ему еще менее заманчивой, чем раньше. Кроме того, сопротивление не имело бы никакого значения для развития событий в Пруссии.
Кант был не единственным, кого затронул приказ короля. Он был направлен против всех «проповедников-вероотступников, школьных учителей и профессоров», особо выделяя Нимейера и Рёссельта в Галле, Рейнбека во Франкфурте (на Одере) и Канта в Кёнигсберге. Печально известного Шульца, выступавшего за полный детерминизм в книге, которую рецензировал сам Кант, уже уволили. Боровский, беседовавший с Кантом в этот период, говорил, что Кант уже готовился потерять не только премию, которую Фридрих Вильгельм II предоставил ему ранее, «но и все свое жалованье». Канта не испугал бы такой исход событий, поскольку он вложил свои деньги мудро и стал обеспеченным человеком и ни от кого не зависел. Пусть он и не сколотил состояние, как Гиппель, но он процветал. Так, он «говорил. с большим спокойствием и пространно объяснял (breitete sich aus), как это выгодно, когда являешься хорошим экономистом и тебе нет нужды пресмыкаться даже в такой ситуации»[1483]. Но с ним ничего не случилось. Репутация Канта, вероятно, была одной из тех вещей, которые спасли его от более серьезных последствий. Так, в том же году, в котором ему сделали выговор, он стал членом Петербургской Академии наук[1484].
Кант решил уступить. В самом деле, согласно взглядам, которые он сформулировал в статье о «теории и практике», он и должен был уступить. 12 октября он ответил королю о двух проблемах, которые, как Кант это понимал, того волновали: 1) что Кант злоупотреблял философией, дабы принизить религию, выступая тем самым против «отеческих намерений» короля, и 2) что Канту более не следует публиковать ничего «подобного» в будущем. В своем ответе Кант утверждал, что он не виновен в пренебрежительном отношении к религии в своих лекциях. Он не пренебрегал долгом учителя молодежи и не пренебрегал долгом учителя народа. Он не мог принижать христианство, поскольку вообще не оценивал христианство как таковое. Он очень уважал религию и всегда был толерантен, то есть не вмешивался в убеждения других. Наконец, он писал: «Я, в качестве верноподданного Вашего Величества, дабы отклонить от себя всякое в этом подозрение, нахожу наилучшим заявить, что впредь я полностью отказываюсь от всяких публичных изложений как в лекциях, так и в сочинениях того, что касается религии, будь это естественная религия или религия откровения»[1485]. Позже Кант ясно дал понять, что фраза «в качестве верноподданного Вашего Величества» означала мысленную оговорку. Его обещание относилось только к нему самому как к верноподданному «Его Величества». Как только «Его Величество» умер, оно больше не было применимо.
Некоторые говорили, что это было нечестно со стороны Канта, что ему либо вообще не следовало давать такого обещания, либо следовало его сдержать. Другие утверждали, что, когда Кант обещал воздержаться от того, чтобы писать на религиозные темы, он делал reservatio mentis. Но разве это справедливо? Фридрих Вильгельм II сделал это личным вопросом. Кант воспротивился его отеческой воле и должен был пообещать не делать этого снова – и Кант сдержал свое слово. Кроме того, он не знал, что переживет короля. У него были все основания полагать, что этого не случится[1486]. Некоторые считали это проявлением трусости со стороны Канта: мол, он должен был отстаивать свои права. Но кроме того, что это было бы трудно, это было бы и неэффективно. Скорее ситуация выглядела так: Кант сознательно спровоцировал цензоров в Берлине, но они побоялись что-либо предпринять, и в итоге это побудило к действию самого короля. Кант показал свое истинное лицо, и это был своего рода успех.
Характерно, что Кант отступил. Мог представиться и более подходящий момент. Следуя своему стоическому девизу sustine et abstine, он был готов терпеть и воздерживаться от комментариев – по крайней мере, какое-то время. Во многом теологическая по своей сути статья «Об успехах метафизики» была одной из тех вещей, что могли подождать[1487].
Кант нанес ущерб Вёльнеру: последний получил выговор за свою снисходительность и за то, что недостаточно преуспел против сил рационализма. 12 апреля 1794 года король лишил Вёльнера одной из его должностей, чтобы тот мог уделять больше внимания религиозным вопросам. Особый приказ короля против Канта был еще одним выражением его недовольства Вёльнером. Тому следовало более ревностно подходить к борьбе против рационализма и за ортодоксию (и розенкрейцерские идеалы). Вёльнер по-прежнему советовал соблюдать осторожность, но его более рьяные подчиненные давили все сильнее, вызывая нежелательные последствия. Когда в Галле приехала комиссия, чтобы проверить профессоров на предмет того, достаточно ли они ортодоксальны, студенты взбунтовались. Этот бунт, вероятно, спровоцировали преподаватели, и он завершился успехом; в ходе беспорядков студенты разбили окна гостиницы, где остановились члены комиссии; а получив в свой адрес угрозы расправы, комиссия втихую покинула город[1488]. Религиозную политику Фридриха Вильгельма II едва ли можно было назвать победоносной.
У Канта, с другой стороны, все еще лежали в письменном столе готовые труды по религиозным вопросам. Он не мог опубликовать рукопись под названием «Спор факультетов» – по крайней мере, пока что. Он написал эту работу, вероятно, примерно в июне – ноябре 1794 года по просьбе Карла Фридриха Штейдлина (1761–1826): тот спросил, не желает ли Кант внести вклад в новый журнал по религиоведению[1489]. В декабре 1794 года он писал Штейдлину, что «некоторое время назад» закончил трактат под названием «Спор (факультетов»[1490]. В письме он также утверждал, что написал «Спор» для публикации в журнале Штейдлина, но теперь считает, что не может издать его из-за проблем с прусскими цензорами. Кант к тому времени закончил статью «Спор философского факультета с теологическим», которая стала первой частью «Спора факультетов»[1491].
Тема этой статьи во многом соотносится с реакцией Канта на отклонение статьи «О борьбе доброго принципа со злым за господство над человеком». Она не только оправдывает его действия: более того, там утверждается, что от философа вообще не следует требовать представления его работы на богословский факультет. Кант готов играть по правилам, но сами правила неправильны. Конечно,
Философский факультет должен быть независим «в отношении своих учений. от правительственных приказов»[1493]? Кант готов был согласиться с тем, чтобы высшие факультеты фактически подчинялись приказам правительства, поскольку оно имело в них законный интерес. Но если бы высшим факультетам была дана власть над философией, то философия уже не была бы свободной. Поэтому неправильно давать богословию, одному из высших факультетов, власть над философией[1494]. Поэтому религиозный эдикт неверен.
Это была не единственная критика политики «Его Величества». Кант также спрашивал, может ли какое-либо правительство предоставить «религиозной секте статус церкви; или: может ли оно (правительство), допуская и защищая такую секту, тем не менее не предоставлять ей упомянутой прерогативы, не действуя тем самым вопреки своим собственным намерениям?»[1495] Ответ Канта гласил, конечно: «Нет». Аргументы Канта в пользу этого вывода тонки, и некоторые из них черпают свою силу из его учения о религии как всеобщей и необходимой, поскольку она основана на чистом практическом разуме. Его представления о том, что считать «сектой», быть может, и своеобразны, но его вывод ясен и четок. Неправильно, когда правитель благоволит какой-либо одной секте. Более того, неправильно возводить мистический фокус-покус на уровень санкционированной государством точки зрения. Поэтому нельзя ставить в выделенную позицию пиетизм, обеспечивающий «мистическое решение» проблемы религии и морали[1496]. Ортодоксия, заявляющая о «достаточности церковной веры в качестве религии» и потому придающая нравственности лишь второстепенное значение, также неуместна. «То, что вера в историю есть долг и она сопричастна блаженству, – это предрассудок»[1497]. Мистицизм, поскольку это частное дело, которое «вовсе не есть нечто общественное», менее всего должен быть делом правительства. Он должен находиться целиком вне сферы правительственного влияния.
Кант заходит не так далеко, как отцы-основатели США, в том, что касается минимизации роли религии в государстве. Он считает – или по крайней мере утверждает, что считает, – что христианство необходимо. И все же христианство для Канта было не чем иным, как наиболее ясным выражением идеи религии вообще, и потому оно заслуживает похвалы только как нравственная религия. Он выступал при этом против всего, что имело отношение к конкретным обычаям и историческим истокам этой веры, и считал, что эти вопросы надо оставить на усмотрение индивида. Эта точка зрения была радикально противоположна позиции Фридриха Вильгельма II и его министров, и Кант хорошо это знал[1498]. Судьба Канта была тесно связана с Берлином – к лучшему или к худшему. Он был не просто пассивным наблюдателем того, что происходило в Пруссии, но и активным политическим игроком – и умел разыгрывать свои карты.
Вечный мир: «Политик-теоретик как школьный мудрец»
В декабре 1795 года один из друзей Гиппеля писал:
В августе того года Кант предложил Николовиусу для публикации в Кёнигсберге работу «К вечному миру. Философский проект»[1501]. Книга вышла в Михайлов день. Одним из поводов для книги стал выход Фридриха Вильгельма II из Войны Первой коалиции в марте 1795 года. Другим поводом стал давний спор о понятии вечного мира, восходящий к 1713 году. Обратившись к этому вопросу, Кант присоединился к таким фигурам, как Лейбниц, Вольтер, Фридрих Великий и Руссо. Он также продолжал излагать свою политическую и правовую теорию[1502].
Кант прекрасно понимал, какие проблемы могут возникнуть у него из-за этой работы, и ввел в нее маленькую спасительную «оговорку» (clausula salvatoris). Публично высказанные мнения простого «теоретика» и «школьного мудреца» не могут представлять опасности для государства, так как «государственный муж, умудренный опытом» или политик-практик, который смотрит на простого теоретика свысока, ни в коем случае не должен его опасаться.
В работе приводится аргумент в пользу того, что мирный миропорядок предполагает космополитическое право (Weltbürgerrecht). Это космополитическое право должно заменить классическое право народов (Völkerrecht) таким, которое устанавливает права человека как гражданина мира. В работе эта идея развита в двух разделах, двух дополнениях и длинном приложении. В первом разделе содержатся прелиминарные статьи договора о вечном мире между государствами, в том числе статьи, провозглашающие, что мирный договор не должен считаться таковым, если тайно сохраняется основа новой войны (статья 1), что государства не являются вещами, которые могут быть приобретены другими государствами (статья 2), и что не должно быть никаких постоянных армий (статья 3), никакого государственного долга (статья 4), никакого насильственного вмешательства в политическое устройство и управление другого государства (статья 5) и никаких крайних мер в случае войны (статья 6).
Во втором разделе сформулированы «окончательные статьи договора о вечном мире между государствами». Первая из них заключается в том, что «гражданское устройство каждого государства должно быть республиканским»[1503]. Это устройство основывается на трех принципах, а именно: принцип свободы членов общества (как людей), принцип зависимости всех членов общества (как подданных) от единого законодательства и принцип равенства всех граждан. Это единственная форма правления, вытекающая из идеи первоначального договора. Хотя Кант не хочет, чтобы это республиканское устройство путали с демократическим, как это «обычно бывает», и хотя он характеризует демократию как деспотическую систему, ясно, что его взгляд на республику совместим с определенными формами демократии. Центральной идеей республики является для него то, что она основывается на отделении исполнительной власти от законодательной. Ей нужна представительная форма правления. Вторая окончательная статья гласит, что «международное право должно быть основано на федерализме свободных государств», – точка зрения, которую Кант уже формулировал в своих более ранних работах; а третья статья сводится к утверждению, что «всемирно-гражданское право должно быть ограничено условиями всеобщего радушия»[1504].
В первом дополнении Кант рассматривает гарантию вечного мира, которая для него, как и для стоиков до него, исходит от провидения. Он уже неоднократно отстаивал эту точку зрения. Второе дополнение содержит тайную статью договора о вечном мире, которая сводится к утверждению, что государства, вооружившиеся для войны, должны учитывать максимы философов об условиях возможности всеобщего мира. Нельзя объективно ожидать, чтобы короли философствовали, но они и не должны заставлять философов молчать. Философам должно быть позволено выступать публично. Эта просьба имела, конечно, для Канта очень личный смысл. В приложении далее исследуются отношения между моралью и политикой и их связь с «трансцендентальной формулой публичного права». Эта формула выражается утверждениями о том, что «противоправны все относящиеся к праву других людей действия, максимы которых несовместимы с гласностью», и что «все максимы, которым необходима гласность (чтобы достичь своей цели), согласуются и с правом, и политикой»[1505]. Гласность – необходимое условие нравственной политики. Без гласности продвижение к вечному миру было бы невозможно, или, по крайней мере, так утверждает Кант. Все это вопрос исторического развития.
Работа заканчивается на более личной ноте. Кант считает так:
[1467] Кант, “О поговорке: „может быть, это и верно в теории, но не годится для практики“”, с. 198; Ak 8, p. 307.
[1468] Кант, “О поговорке: „может быть, это и верно в теории, но не годится для практики“”, с.199; Ak 8, p.308. Согласно ортодоксальной вере, это, конечно, было не так.
[1470] Кант, „О поговорке: „может быть, это и верно в теории, но не годится для практики“”, с. 201; Ak 8, p. 310.
[1471] Карл фон Клауэр, например, утверждал в Berlinische Monatsschrift 1790 года, что право на революцию вытекает из теории Канта. См.: Klemme, “Einleitung,” in Kant, Über den Gemeinspruch, p. ix-x. См. также: Dieter Henrich, “Einleitung,” in Kant, Gentz, Rehberg. Über Theorie und Praxis, introduction by Dieter Henrich (Frankfurt [Main]: Suhrkamp Verlag, 1967). Дитер Генрих считает, что поводом для статьи послужила сатира Кестнера, и хочет исключить из рассмотрения Бёрка. Мне кажется ошибкой рассматривать статью, как если бы она была вызвана только одним из многих вопросов, к которым имела отношение. Канта интересовали они все.
[1472] Epstein, The Origin of German Conservatism, p. 547–594; Эпштейн называет Реберга «реформистским консерватором». То же самое можно сказать и о Генце. Ни одного из них не удовлетворял статус-кво, но оба выступали против Французской революции. Кроме того, оба считали, что оптимизм Канта был ошибкой. По их мнению, теории никогда не достаточно для практики.
[1473] Вопрос был задан по-французски: “Quels sont les progrès réels de la Métaphysique en Allemagne depuis le temps de Leibnitz et de Wolf?” Первоначально его объявили в 1788 году с крайним сроком в 1791 году, но крайний срок изменили на 1 января 1792 года. Иоганн Христоф Шваб (1743–1821), вольфианец, внесший вклад в «Философский архив» (Philosophisches Archiv) Эберхарда, прислал единственную работу. Хотя работа была признана достойной премии, срок продлили до 1 июня 1795 года. Вторую премию в конечном счете присудили двум кантианцам, а именно Рейнгольду и Иоганну Генриху Абихту (1762–1816), и все три работы опубликовали в 1796 году. См.: Ak 20, p. 480. Ср.: Vleeschauwer, Development, p.151f. См. также: Karl Rosenkranz, Geschichte der Kant’schen Philosophie, ed. Steffen Dietzsch (Berlin: Akademie-Verlag, 1987), p. З50-354 (книга была изначально опубликована в 1840 году).
[1474] На обороте одного письма, адресованного Канту, он набросал черновик ответа, датированный 5 ноября 1793 года (см.: Ak 11, p.466f). Текст впервые опубликовал Теодор Фридрих Ринк в 1804 году. Его можно найти в: Ак 20, p. 255–332.
[1475] Иммануил Кант, “О вопросе, предложенном на премию Королевской Берлинской академией наук в 1791 году: какие действительные успехи сделала метафизика в Германии со времени Лейбница и Вольфа?”, в: Иммануил Кант, Собрание сочинений в 6 томах, т. 6 (Москва: Мысль, 1966), с. 185; Ak 20, p. 264, p. 281f.
[1476] В более ранней статье это были закон достаточного основания, монадология и учение о предустановленной гармонии.
[1477] Кант, “О вопросе, предложенном.”, с. 208; Ak 20, p. 284.
[1478] Кант, “О вопросе, предложенном.”, с. 218; Ak 20, p. 293.
[1479] Кант, “О вопросе, предложенном.”, с. 232–237; Ak 20, p. 306–310.
[1481] Полное название гласит: «Энезидем, или Об основаниях разработанной в Йене господином профессором Рейнгольдом элементарной философии, вкупе с защитой скептицизма от ложных притязаний критики разума». Работа вышла анонимно в 1792 году. Обсуждение см. в книге: Di Giovanni and Harris, Between Kant and Hegel.
[1482] См.: George J.Seidel, “Introduction,” in Fichte’s Wissenschaftslehre of 1794: A Commentary on Part I, ed. George J.Seidel (West Lafayette, Ind.: Purdue University Press, 1993), p. 1. См. также: Martin Oesch (ed.), Aus der Frühzeit des deutschen Idealismus. Texte zur Wissenschaftslehre Fichtes, 1794–1804 (Würzburg: Königshausen & Neumann, 1987).
[1483] Borowski, Leben, p. 82f.
[1484] Rink, Ansichten, p. 60.
[1485] “Кант – Екатерине Дашковой”, в: Иммануил Кант, Собр. соч. 8, с.563. Кант опубликовал и письмо, и свой ответ в «Споре факультетов» (1798).
[1486] Rink, Ansichten, p. 60.
[1487] Ринк опубликовал ее только после его смерти в 1804 году.
[1488] Epstein, The Origin of German Conservatism, p. 367.
[1489] Ak 11, P.507E Письмо датировано 14 июня 1794 года. Поскольку он получил специальный заказ только в октябре, он, возможно, начал работать над этим трактатом сразу после приглашения Штейдлина написать что-нибудь для журнала.
[1490] Ak 11, p. 533.
[1491] Однако «Приложение о чистой мистике» (Иммануил Кант, Спор факультетов (Калининград: Издательство КГУ, 2002), с. 172–187; Ak 7, p. 69–75) в первом разделе могло быть написано только после 1797 года, то есть после появления книги К.А.Вилманса о взаимоотношении кантовской философии и мистицизма. Второй раздел «Спора», посвященный прогрессу человечества, или спору философского и юридического факультетов (Кант, Спор факультетов, с. 188–223; Ak 7, p. 79–94), также должен был быть написан после 1797 года. Об этой датировке см.: Reinhard Brandt, “Zum ‘Streit der Fakultäten,’” in Neue Autographen und Dokumente zu Kants Leben, Schriften und Vorlesungen, ed. Reinhard Brandt and Werner Stark (Hamburg: Meiner, 1987), p. 31–78, особенно p. 31, 45, 59, 65f.
[1493] Кант, Спор факультетов, с. 52; Ak 7, p. 19.
[1494] Об организации университета и его факультетов см. с. 99—102 данной книги.
[1495] Кант, Спор факультетов, с. 148; Ak 7, p. 59.
[1496] Кант, Спор факультетов, с. 136; Ak 7, p. 55. Об этом см. также с. 80–82 данной книги.
[1497] Кант, Спор факультетов, с. 162; Ak 7, p. 65.
[1498] О том, что Кант использует Томазия и Вальха в своей концепции факультетов, см.: Brandt, “Zum ‘Streit der Fakultäten.’” О том, что Кант также знал о критике этой позиции Вольфом и во многом был близок к нему, см.: R. Sei-bach, “Eine bisher unbeachtete Quelle des ‘Streits der Fakultäten,’” Kant-Studien 82 (1991), p. 96-110.
[1501] Ak 12, p. 35.
[1502] Сборник современных работ по этой теме см.: James Bohmann and Matthias Lutz-Bachmann (eds.), Perpetual Peace: Essays on Kant’s Cosmopolitan Ideal (Cambridge, Mass.: MIT Press, 1997).
[1503] Кант, “К вечному миру. Философский проект”, с. 14; Ak 8, p. 349.
[1504] Кант, “К вечному миру. Философский проект”, с. 23; Ak 8, p. 357.
[1505] Кант, “К вечному миру. Философский проект”, с. 50, 55; Ak 8, p. 381, 386.