Кант. Биография: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Другие идеи: против «лени и трусости» и за «тщательное доказательство принципов»

Как только Кант отправил «Основоположения» издателю, он принялся за работу над статьями для Berlinische Monatsschrift[1099]. Первой стала статья под названием «Идея всеобщей истории во всемирно-гражданском плане», которая вышла в ноябрьском выпуске в 1784 году[1100]. Статья была ответом на заметку, опубликованную в Gothaische gelehrte Zeitungen 11 февраля, в которой утверждалось:

В статье Кант утверждает, что такая историография возможна, только если мы предположим, что природа (или, лучше сказать, Природа) имеет определенные характеристики. Другими словами, он утверждает, что определенная идея Природы – это необходимое условие «всеобщей истории во всемирно-гражданском плане». Поэтому мы можем сказать, что если «всеобщая история во всемирно-гражданском плане» легитимна, тогда определенная идея Природы тоже легитимна. Поэтому мы также можем сказать, что «всеобщая история» составляет «оправдание Природы или, вернее, провидения». В самом деле, Кант утверждает, что такой проект – «немаловажная побудительная причина для выбора особой точки зрения на мир». В самом деле, говорит он,

Кант отстаивает телеологический взгляд на Природу, утверждая, что такой взгляд требуется для истории прогресса человечества. Эта стратегия аргументации, конечно, напоминает стратегию «трансцендентальной аргументации», которой Кант следует в других контекстах. Тем не менее следует отметить, что его «оправдание Природы» слабо. Только если мы считаем, что такая история (или «большой нарратив») возможна или необходима, мы должны согласиться с таким выводом. Допущение идеи прогресса – это не то допущение, которое необходимо для действия, в отличие от допущения идеи свободы.

«Свобода» явно занимает центральное положение и в этом тексте. Статья начинается с того же контраста между свободой воли и естественным миром феноменов, который уже знаком нам со времен первой «Критики» и рецензии на Шульца. Действительно, Кант характеризует историю (или, лучше сказать, историографию) как имеющую дело с временной последовательностью явлений. Он лишь надеется, что «если бы она рассматривала игру свободы человеческой воли в совокупности, то могла бы открыть ее закономерный ход»[1102]. Такое непрерывное поступательное развитие не было бы связано с какой-либо рациональной целью человечества, а должно было бы быть приписано самой природе. Кант ищет «путеводную нить» для истории «свободы человеческой воли в совокупности».

Ввиду этой цели Кант формулирует в несколько догматической манере, и не очень-то их защищая, девять положений. Первое гласит, что все природные задатки живого существа «предназначены» для того, чтобы рано или поздно совершенно развиться. Если у природы есть план, то он должен быть выполнен. Во втором положении он утверждает, что наш разум таков, что может полностью развиться только в роде, а не в индивиде. Наша жизнь слишком коротка, чтобы последнее было возможно. Третье положение: «природа хотела, чтобы человек все то, что находится за пределами механического устройства его животного существования, всецело произвел из себя и заслужил только то счастье или совершенство, которое он сам создает свободно от инстинкта, своим собственным разумом»[1103]. Четвертое: природа вызывает полное развитие наших природных задатков посредством антагонизма внутри общества. В долгосрочной перспективе этот антагонизм ведет к законосообразному общественному порядку. Кант называет это «недоброжелательной общительностью». Хотя люди зачастую и не могут терпеть друг друга, они все же ищут одобрения и уважения других. В-пятых, величайшая проблема для человеческого рода, поставленная природой, это достижение «всеобщего правового гражданского общества»[1104]. Это, согласно шестому положению, и самая трудная и последняя проблема, которую должен решить человеческий род. Это так, потому что человек – это животное, которое нуждается в господине, по крайней мере покуда он живет среди других членов своего рода, поскольку он склонен злоупотреблять своей свободой в отношении ближних. Этого господина можно в конечном счете найти только в самом человеке, и это осложняет задачу, даже делает ее нерешаемой: «из столь кривой тесины, как та, из которой сделан человек, нельзя сделать ничего прямого»[1105]. Еще одна причина, почему это так сложно, проясняется из седьмого положения, которое гласит, что «проблема создания совершенного гражданского устройства зависит от проблемы установления законосообразных внешних отношений между государствами и без [ее] решения, не может быть решена»[1106]. Отсюда восьмое положение: историю человеческого рода в целом можно рассматривать как выполнение «тайного плана природы», направленного на то, чтобы осуществить совершенное государственное устройство, и законосообразные внешние отношения между государствами, которые позволят полностью развиться всем нашим природным задаткам. Вот причина, почему всеобщая история во всемирно-гражданском плане не только должна быть возможной, но даже может содействовать достижению цели самой природы.

Это может показаться простым академическим упражнением, но для Канта оно имеет самые что ни на есть практические последствия, потому что показывает, среди прочего, что мы должны

Философ, быть может, и не способен сделать многое, чтобы содействовать выполнению целей природы или развитию совершенного государственного устройства, но есть кое-что, что он может сделать как судья и критик власть предержащих. Кант серьезно относился к этой роли по меньшей мере с 1784 года. То, что он говорит о законосообразных внешних отношениях с другими государствами, можно истолковать как скрытую критику воинственной милитаристской политики Фридриха.

В декабре того же года он опубликовал статью «Что такое Просвещение?», и снова в Berlinische Monatsschrift. Статья датирована 30 сентября 1784 года и представляет собой ответ на вопрос Иоганна Фридриха Цёльнера (1748–1805), члена группы мыслителей Просвещения с центром в Берлине. В ответ на статью в Monatsschrift, автор которой выступал за то, чтобы священники и служки больше не играли роли в бракосочетании, и утверждал, что религиозная церемония венчания противоречит духу Просвещения, Цёльнер возражал, что принципы нравственности и так уже в упадке и что принижение религии может только ускорить этот процесс. Не следует «во имя Просвещения смущать умы и сердца людей». В одном из примечаний к тексту он спрашивает: «Что такое Просвещение? На этот вопрос, почти столь же важный, как и „Что есть истина?“, действительно следует ответить прежде, чем начнешь просвещать! И все же я нигде не нашел на него ответа»[1108].

Это был вопрос, на который Кант хотел ответить. Он был никоим образом не единственным, кто занимался этим вопросом. Завязался спор. Ответ Канта был самым философским, или, лучше сказать, самым принципиальным, но далеко не единственным. Кант утверждал, что Просвещение – это судьба человечества, в то время как большинство других статей касались более практических тем.

В конце статьи отмечается парадокс, который представляет собой Пруссия Фридриха. Она допускает свободу мысли в религиозных делах, которую в свободном государстве не осмеливаются позволять. Она содержит «хорошо дисциплинированную и многочисленную армию для охраны общественного спокойствия», и именно из-за этой угрозы индивидуальной свободе гражданина (свободе личности) возможна большая свобода духа, – по крайней мере, по словам Канта:

Опять же, философии отводится роль в осуществлении того, в чем с самого начала состоял план природы. Свобода мысли приведет к большей свободе личности, или, во всяком случае, так считает Кант. «Препятствий же на пути к просвещению… становится все меньше и меньше». Что бы ни говорили о Фридрихе, он «блистательный пример» монарха, показывающий, что не нужно играть роль охранителя народа в области искусства и наук. «Ни один монарх не превосходил того, кого мы почитаем в настоящее время»[1110]. Свобода в Пруссии Фридриха была свободой мысли, «преимущественно в делах религиозных». Это не распространялось, например, на политическую свободу. Кант признает это, но считает, что это важное указание на то, что настанет в будущем[1111].

Что такое Просвещение для Канта? Это, говорит он в первом предложении статьи, «выход человека из состояния несовершеннолетия, в котором он находится по собственной вине». Говоря позитивно, это стадия зрелости человечества. Несовершеннолетие для Канта – это «неспособность пользоваться своим рассудком без руководства со стороны кого-то другого. Несовершеннолетие по собственной вине имеет причиной не недостаток рассудка, а недостаток решимости и мужества пользоваться им без руководства со стороны кого-то другого». Нужно обладать мужеством думать за себя. Это выражается девизом эпохи Просвещения «Sapere aude!», или «имей мужество пользоваться собственным умом!»[1112]

Только «леность и трусость» стоят ныне на пути Просвещения. Одному человеку трудно освободиться от опеки, но у народа шансов больше. Единственное, что требуется, – это свобода, и притом в действительности лишь «самая безобидная» свобода, которую можно себе представить, а именно «свобода во всех случаях публично пользоваться собственным разумом»[1113]. Под этим Кант понимает применение разума ученым или писателем «перед всей читающей публикой». В конечном счете это не что иное, как свобода печати. Кант, что довольно любопытно с сегодняшней точки зрения, готов признать, что частное использование разума, то есть использование разума в рамках гражданского поста или должности (включая должность университетского профессора), не может и не должно быть свободным. Здесь надо повиноваться. Мы должны платить налоги, а священнослужитель должен учить тому, что предписывает церковь[1114]. В то же время ограничение общественного просвещения было бы «преступлением перед человеческой природой»[1115]. Кант не хочет сказать, что он живет «в просвещенный век», но готов сказать, что живет в «век просвещения», то есть в век, в котором возможны постепенные шаги к просвещенному веку.

Не каждый соглашался, что такой род просвещения возможен или даже просто хорош. В 1784 году бывший студент Канта Гердер опубликовал свои «Идеи к философии истории человечества» у издателя первой «Критики». Книга представляла собой первый том очень амбициозного начинания. В том же году был основан новый журнал, которому суждено было стать в высшей степени важным в дальнейшем обсуждении философии Канта, йенский Neue allgemeine Literaturzeitung. В июле Канта спросили, не внесет ли он свой «хотя бы небольшой вклад» в этот журнал и не желает ли он, в частности, написать рецензию на «Идеи» Гердера[1116]. Кант согласился, вероятно, взяв книгу у Гамана[1117]. Рецензия на книгу Гердера должна была быть своего рода «судом». Она была готова к 1 ноября и вышла в одном из первых выпусков журнала, а именно 6 января 1785 года[1118]. Как это обычно случалось, рецензия вышла анонимно.

Кант негативно отнесся к работе бывшего студента и не сдерживал себя – возможно, даже наоборот, он предпринял все, чтобы оскорбить Гердера. Так, во введении к рецензии он говорит не столько о книге, сколько об авторе, называя его «остроум – ным и красноречивым» и замечая, что тот снова демонстрирует свое «признанное своеобразие». Кант отмечает, что Гердеру свойственна

Он не ожидает от книги многого, но постарается выискать, насколько в том будет толк, ее основные тезисы.

Подробно изложив этапы аргументации Гердера в «Идеях», Кант говорит, что «идея и конечная цель этой первой части» следующая:

Как утверждал Гердер, «современное состояние человека – это, по всей вероятности, связующее среднее звено в цепи земных организмов, соединительное звено между двумя взаимодействующими системами творения. Он представляет нам сразу два мира, и это создает кажущуюся двойственность его сущности. Жизнь есть борьба, а цветок чистой, бессмертной человечности есть корона, доставшаяся в трудной борьбе»[1121].

Кант не понял. Он не понял аргумента по аналогии, потому что то, что Гердер назвал аналогией, является дисаналогией. Как может сходство между человеком и всеми другими существами доказать, что человек бессмертен или является соединительным звеном между смертностью и бессмертием, когда все остальные существа разлагаются? Индивидуумы полностью уничтожаются – по крайней мере, так кажется. Идея Гердера о самоорганизующейся органической системе – это идея, лежащая совершенно вне сферы эмпирического исследования. Это всего лишь спекулятивное измышление. Автора можно похвалить за то, что он мыслит самостоятельно, от него как от проповедника это требовало мужества, пусть даже работа удалась лишь отчасти[1122]. Кант заканчивает рецензию, выражая надежду, что философия поможет Гердеру «обуздать свой пылкий гений». Смелое воображение, «окрыленное метафизикой или чувствами», никуда нас не приведет.

Харткнох сказал Гердеру во время своего визита в 1783 году, что Кант считал недостаток внимания к его первой «Критике» результатом влияния Гердера[1123]. Была ли поэтому рецензия личной реакцией? Скорее всего, нет – или, по крайней мере, не полностью. Ибо у Канта, поборника Просвещения как судьбы человечества, были глубокие философские основания противиться тому, что казалось ему лишь беспринципным полетом воображения, затуманивающим то, что действительно важно. Книга Гердера была не просто «лишним ростком», а сорняком, который следовало выдернуть. Кроме того, сам Кант, по-видимому, не считал эту рецензию разгромной. Да и Гаман тоже. Он написал Гердеру незадолго до того, как вышел номер журнала, в котором содержалась кантовская рецензия, и раскрыл авторство Канта: «Возможно, Вы не почувствуете себя неловко, узнав, что рецензию на Вас написал наш Кант. В любом случае держите эти сведения при себе и не раскрывайте меня»[1124]. Он также сообщил Гердеру, что получил копию рецензии и что она вскоре будет ему отправлена.

В декабре 1784 года Кант послал Иоганну Эриху Бистеру (1749–1816), издателю Berlinische Monatsschrift, еще две статьи: «О вулканах на Луне» и «О неправомерности перепечатки книг». Первая вышла в мартовском номере журнала за 1785 год. В ней Кант воспользовался наблюдением Франца Эпинуса (1724–1802) в Gentlemen’s Magazine за 1784 год, которое было призвано показать, что открытие Уильямом Гершелем (1738–1822) в 1783 году вулкана на Луне подтвердило собственную теорию Эпинуса о том, что неровность поверхности Луны должна объясняться вулканической активностью. Кант же утверждает, что открытие Гершеля не подтвердило гипотезу Эпинуса, поскольку некоторые особенности Луны также можно объяснить невулканической активностью. Обсудив частности этой альтернативной точки зрения, Кант обращается к более общему пункту, который представлял для него больший интерес, а именно – что внешние особенности всех небесных тел (Weltkörper) «образуются сначала довольно сходным образом. Первоначально все они были в жидком состоянии»[1125]. Кант считает, что их шаровидная форма доказывает это. Учитывая, что они были текучими и что их текучесть предполагает тепло, он задает вопрос, откуда могло исходить тепло изначально. Объяснение Бюффона, выводившего тепло из солнечного жара, от которого произошли все планеты, не удовлетворяет Канта. Вместо этого он высказывает предположение, что когда небесные тела образовывались путем агрегации и уплотнения газообразного вещества, теплота газов тоже росла. Это объяснило бы и тепло Солнца в соответствии с известными физическими законами, которые должны действовать также и для него. Однако ни при каких обстоятельствах нам не следует взывать к воле и плану Бога всякий раз, когда нам трудно объяснить какое-либо явление.

Статья «О неправомерности перепечатки книг» вышла в майском номере журнала Berlinische Monatsschrift за 1785 год. Там представлен аргумент против незаконного переиздания книг, основанный не на утверждении, что права собственности относятся к экземплярам книг, а скорее на идее, что издатель является агентом другого лица – автора. Таким образом, издатель не столько продает книги сам по себе, сколько делает это за автора. Если кто-то перепечатывает книгу без разрешения автора, он действует от имени автора, не имея на то полномочий. Поэтому он должен возместить автору или его агенту любой ущерб, который мог причинить в результате этой сделки. Очерк Канта – это жестко аргументированная защита этого утверждения и некоторых сопутствующих принципов. Поскольку он был к этому времени автором многих книг, он явно был заинтересован в том, чтобы доказать, что незаконное переиздание несправедливо и должно наказываться по закону. Также это может быть свидетельством того, что его книги начали продаваться лучше и потому их могли начать самовольно перепечатывать.

Возможно, у него был и чисто теоретический интерес. В конце 1784 года Кант писал Бистеру: «Поскольку я постоянно размышляю над идеями, то у меня нет недостатка в них, а только не хватает основания для выбора [той или иной из них], равно как и времени, которое я мог бы посвятить прерыванным занятиям; ведь я сейчас занят довольно обширным текстом, который мне очень хотелось бы закончить до наступления старческой немощи». Он также отмечал, что в популярных статьях

У Канта в Кёнигсберге был, конечно, «понимающий и добропорядочный друг», а именно купец Грин. Некоторые друзья за пределами Кёнигсберга ничего не понимали.

Полемика с Гердером: «только не лишайте разума того, что делает его самым высшим благом на земле»

Гердер отреагировал на рецензию так, как и следовало ожидать. 14 февраля 1785 года он писал Гаману, видимо, еще не получив от него письмо, где говорилось об авторстве Канта:

Гердер не смог понять кантовской рецензии; не в силах забыть, он не смог и простить. Самое интересное, пожалуй, то, что он не только возражает против рецензии, но и, кажется, обвиняет Канта в плагиате базовой концепции его собственных «Идей к философии истории человечества» в «Идее всеобщей истории во всемирно-гражданском плане». Нельзя отрицать, что между этими работами есть сходство и что Кант использовал «Идеи» Гердера как то, от чего он отталкивался, но при этом он сформулировал радикальную альтернативу гердеровской точке зрения. Кант не воспользовался ни одной из идей Гердера. Рецензия Канта, может, и не была образцом трезвого суждения, но едва ли она была такой злонамеренной, как Гердеру хотелось уверить Гамана.

Гаман Гердеру не поверил. Сначала он ничего не сказал об отклике Гердера самому Гердеру, и все же говорил с ним о Канте. Так, 14 апреля 1785 года он писал, что позаимствовал у Гиппеля только что вышедшие «Основания», прочитал их за несколько часов и обнаружил, что «вместо чистого разума он говорит в этой работе о другом плоде воображения и идоле: о доброй воле». И добавил: «даже враг Канта должен признать, что Кант – один из острейших наших умов, но, к сожалению, эта острота – его злой демон, почти как у Лессинга…»[1128]Лишь 8 мая Гаман поднял вопрос о предполагаемой злонамеренности Канта. Неявно критикуя последователей Гердера как «искренних поклонников того, чего они не понимают», Гаман указывал, что сам многим обязан Канту и что, как и у Гердера, у него есть все основания избегать открытого конфликта. Он оправдывал Канта: «Если пренебречь ветхим Адамом его авторства, он по-настоящему любезный, бескорыстный и по сути благородный и благонамеренный человек многих талантов и заслуг». Кроме того, «в Ваших „Идеях“ несколько пассажей направлены, похоже, против его системы, как стрелы, хотя Вы, возможно, и не думали о нем – и я подозреваю, что многое в его рецензии вовсе не было задумано так, как Вы это неверно поняли или истолковали». У медали всегда две стороны, и «все наши знания неполны»[1129].

Под «искренними поклонниками того, чего они не понимают», Гаман имел в виду прежде всего рецензента «Идей» Гердера в февральском выпуске Teutscher Merkur, Карла Леонгарда Рейнгольда, который нападал на Канта. Рецензия называлась «Письмо пастора из *** к издателю T.M. по поводу рецензии на „Идеи“ Гердера». Кант получил журнал и решил ответить. В конце марта он уже отправил ответ в Йену, и его напечатали в приложении к мартовскому выпуску журнала. Кант защищался, утверждая, что следовал «принципам тщательности, беспартийности и сдержанности, которыми руководствуется наша газета»[1130]. Пастор, писал Кант, неправ, обвиняя рецензента в том, что он метафизик, который пытается все свести к схоластическим абстракциям. Рецензент достаточно хорошо знаком с материалами по антропологии и уважает их как эмпирические свидетельства, но «разумное применение опыта тоже имеет свои границы»[1131]. Нельзя использовать аналогии, чтобы заполнить «неизмеримую пропасть между случайным и необходимым», а на утверждение пастора о том, что «здоровый, предоставленный самому себе в своей свободе разум не отшатнется ни от какой идеи», Кант отвечал, что имел в виду попросту мнимый страх, с которым обыденный разум отшатывается от идей, посредством которых «совершенно невозможно ничего мыслить». Он также отмечал, что его суждение о книге мотивировано должным уважением к нынешней «и еще более к последующей славе автора»[1132].

[1099] Hamann, Briefwechsel, V, p. 222; см. также: p. 238 (письмо от 18 октября 1784 года), где Гаман говорит, что «Кант до сих пор усердно работал для Berlinische Monatsschrift».

[1100] Иммануил Кант, “Идея всеобщей истории во всемирно-гражданском плане”, в: Иммануил Кант, Собр. соч. 8, с. 11–28; Ak 8, p. 15–31.

[1102] Кант, “Идея всеобщей истории во всемирно-гражданском плане”, с. 12; Ak 8, P. 17.

[1103] Кант, “Идея всеобщей истории во всемирно-гражданском плане”, с. 14; Ak 8, P. 19.

[1104] Кант, “Идея всеобщей истории во всемирно-гражданском плане”, с. 17; Ak 8, P. 22.

[1105] Кант, “Идея всеобщей истории во всемирно-гражданском плане”, с. 19; Ak 8, P. 23.

[1106] Кант, “Идея всеобщей истории во всемирно-гражданском плане”, с. 20; Ak 8, Р. 24.

[1108] Norbert Hinske (ed.), Was ist Aufklärung: Beiträge Aus Der Berlinischen Monatsschrift, 4th ed. (Darmstadt: Wissenschaftliche Buchgesellschaft, 1981), p.115. Введение и постскриптум Хинске незаменимы для всех, кто хочет лучше понять Канта и тот контекст, в котором он отвечает на этот вопрос. См. также: What Is Enlightenment? Eighteenth-Century Answers and Twentieth-Century Questions, ed. James Schmidt (Berkeley: University of California Press, 1996).

[1110] Кант, “Ответ на вопрос: Что такое Просвещение?”, с. 36; Ak 8, p. 41.

[1111] Кант, “Ответ на вопрос: Что такое Просвещение?”, с. 36; Ak 8, p. 41.

[1112] Кант, “Ответ на вопрос: Что такое Просвещение?”, с.29; Ak 8, p.35. Девиз восходит к Горацию, одному из любимых латинских поэтов Канта.

[1113] Кант, “Ответ на вопрос: Что такое Просвещение?”, с. 31; Ak 8, p. 36.

[1114] В Пруссии не было разделения государства и церкви. Много писали о различии между частным и публичным использованием разума, и Канта часто обвиняли в том, что он реакционер в этом отношении. Но это ошибка; см., напр., Hinske, “Introduction,” in Was Ist Aufklärung; John Christian Laursen, “The Subversive Kant: The Vocabulary of ‘Public’ and ‘Publicity,’” Political Theory 14 (1986), p. 584-603.

[1115] Кант, “Ответ на вопрос: Что такое Просвещение?”, с. 33; Ak 8, p. 39.

[1116] Ak 10, p. 393–394.

[1117] Hamann, Briefwechsel, V, p. 175. В этом письме, датированном 6 августа 1784 года, Гаман сообщает Гердеру, что начал читать «Идеи» во второй раз, но его прервали, потому что он должен был показать их всем своим друзьям – «Сначала Канту и Фишеру, а затем. Шеффнеру». Он также говорит ему, что их суждение, как и его собственное, не было совершенно положительным. Гердер не пишет со «зрелостью, спокойствием и гуманностью, которых требует такая тема»; но Гаман также говорит, что только от него, Гердера, можно ожидать в конечном счете успеха в этой теме.

[1118] Ak 10, p. 396.

[1121] Кант, “Рецензия на книгу И. Г. Гердера „Идеи к философии истории человечества“”, с. 45; Ak 8, p. 51.

[1122] Кант, “Рецензия на книгу И. Г. Гердера „Идеи к философии истории человечества“”, с. 50; Ak 8, p. 55.

[1123] Herder, Sämtliche Werke (Cotta, 1830), III, p. 123; см. также: Vorländer, Immanuel Kant, I, p. 316.

[1124] Hamann, Briefwechsel, V, p. 347 (письмо от 3 февраля 1785 года).

[1125] Иммануил Кант, “О вулканах на Луне”, в: Кант, Собр. соч. 8, с. 69; Ak 8, p. 74.

[1128] Hamann, Briefwechsel, V, p. 418.

[1129] Hamann, Briefwechsel, V, p. 432.

[1130] Кант, “Рецензия на книгу И. Г. Гердера „Идеи к философии истории человечества“”, с. 51; Ak 8, p. 56.

[1131] Кант, “Рецензия на книгу И. Г. Гердера „Идеи к философии истории человечества“”, с. 52; Ak 8, p. 57.

[1132] Кант, “Рецензия на книгу И. Г. Гердера „Идеи к философии истории человечества“”, с. 52-53; Ak 8, p. 57–58.