Кант. Биография: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Выступая против этой точки зрения, Кант указывает, что теория Шульца схожа с теорией Джозефа Пристли; что Мартин Элерс, профессор в Киле, недавно выступал за аналогичную позицию; и что она стала распространенной среди британских проповедников. Он мог бы упомянуть также Фридриха Великого, который говорил:

Кант возражает против фатализма, присущего позиции Шульца, пользуясь аналогией Фридриха и утверждая, что эта позиция «превращает всякое человеческое поведение в одну лишь игру марионеток» и полностью уничтожает понятие морального обязательства (Verbindlichkeit). Но

Даже самый упрямый скептик или решительный фаталист должен вести себя так, «как если бы он был свободен». Ведь всякий, кто хочет следовать «праведному поведению в соответствии с вечными законами долга», а не быть «игрушкой своих инстинктов и склонностей», должен это предполагать[1005]. Это справедливо и для Фридриха.

В самом конце «Пролегоменов» Кант подзадорил рецензента Göttingische Anzeigen раскрыть свою личность. Гарве проглотил наживку и написал Канту 13 июля 1783 года, признаваясь, что не может назвать рецензию своей, поскольку ее изменили. Лишь некоторые его фразы сохранились в печатной версии, а кое-что было добавлено. В самом деле, он утверждал, что так же зол на рецензию, как и Кант. Он также просил Канта не предавать гласности это письмо. Было бы неправильно создавать трудности для редактора. Гарве простил редактора и также разрешил ему отредактировать и сократить рецензию. Кант был доволен. 7 августа 1783 года он ответил Гарве, что никогда не верил, что Гарве мог написать такую рецензию. Он также выразил надежду, что Гарве поможет ему прояснить цели в отношении врагов «Критики». Недолгое время спустя, 21 августа, Кант получил оригинальную рецензию, перепечатанную в Allgemeine deutsche Bibliothek, и был разочарован. Оригинальная рецензия Гарве оказалась вовсе не лучше той, что вышла в GöttingischeAnzeigen. Она была просто длиннее, и в ней не упоминалось имя Беркли. Кант жаловался и считал, что с ним обращаются «как со слабоумным»[1006].

Литературное признание, казалось, обошло его стороной. Тем не менее Кант добился в Кёнигсберге большего успеха. Гаман писал 26 октября 1783 года, что Кант читает лекции по «философской теологии» с «потрясающим» количеством студентов и в то же время работает над «публикацией остальных своих работ» и «общается с магистром и придворным проповедником Шульцем, который тоже пишет о „Критике“»[1007].

Кант отправил Шульцу экземпляр «Критики» 3 августа 1781 года, отметив, что тот доказал свою проницательность в рецензии на инаугурационную диссертацию и фактически «понял этот сухой материал лучше всех остальных, кто судил об этой книге». Так как Шульц побуждал его продолжить размышления, он посылает ему результат, то есть «Критику», в надежде, что у того будет время ее изучить и оценить. У Шульца, по-видимому, было мало времени – или изучение «Критики» заняло очень много времени, поскольку только 21 августа 1783 года он ответил, что прочитал книгу и готов опубликовать рецензию. При этом он послал Канту рукопись, которая резюмировала работу, и добавил ряд вопросов, которые хотел прояснить[1008]. Кант ответил 22 августа, отправив ему рецензию Гарве для ознакомления со словами, что лучше прочесть ее, чем то, что опубликовано в Göttingische Anzeigen. Он также писал, что слышал от Йениша, их общего ученика, что у него уже есть набросок рецензии, и просил Шульца отложить рецензию и подумать о том, как лучше обучить других подходу к его работе. Было бы хорошо, если бы Шульц задумал свой проект как книгу, а не как рецензию. Через четыре дня Кант написал еще одно письмо, в котором говорилось, что Шульц «глубоко и верно проникся духом материала» и что ему «почти нечего менять» в рукописи. Если он превратит рецензию в книгу, то следует вставить несколько абзацев о диалектике. Кант обещал, что вскоре пошлет Шульцу еще некоторые материалы, но так и не удосужился этого сделать[1009]. Возможно, отчасти это объяснялось тем, что Шульц сам заметил некоторые упущения и исправил недостатки. Наконец, Кант написал ему еще раз накануне публикации, отвечая на несколько вопросов, поднятых Шульцем ранее, и выражая надежду, что Шульц еще мог воспользоваться его ответами, чтобы внести изменения в рукопись: «Ибо ничто не может быть более желательным для противников, чем найти несогласие в принципах»[1010].

Кант был счастлив. 4 марта 1784 года он послал Шульцу медаль в честь той самой книги, о которой он говорил. «Часть моих студентов держали свой план удивить меня таким знаком благосклонности настолько в тайне, что я ничего о нем не знал, пока не получил экземпляр в прошлое воскресенье из Берлина. Я слышал, что символ и подпись придумал Мендельсон, и это делает честь его остроумию»[1011]. Он писал, что ему на самом деле не нравится такое показное выражение одобрения, «но что поделаешь, если друзья считают иначе». 25 марта Гаман писал, что «на золотой медали, отправленной Канту в прошлую среду, указан 1723 год рождения вместо 1724-го и есть ряд других мелочей, которые уменьшили его радость от оказанной ему чести»[1012]. Можно надеяться, что радость по поводу книги Шульца была искреннее. Во всяком случае, в конце 1784 года книга была опубликована под названием «Разъясняющее изложение „Критики чистого разума“ Канта», причем фамилия автора была указана как «Шультц», а не «Шульц». У Канта был защитник – по крайней мере, в Кёнигсберге.

Собственный дом (1783): «весьма романтичный», но «рядом с тюрьмой»

30 декабря 1783 года, прожив в съемных квартирах всю свою сознательную жизнь, Кант купил дом. Он считал, что теперь может себе это позволить, а еще, должно быть, думал, что нуждается в доме больше, чем когда-либо. Аренда квартиры – это периодические переезды, причем когда и почему – не всегда зависит от него, а значит, никакой уверенности в завтрашнем дне и, по большому счету, он сам себе не хозяин. В пятьдесят девять лет Кант, наконец, был готов к тому, чтобы это изменить. Достигнув независимости в интеллектуальных вопросах, он хотел стать независимым и в более приземленном смысле – и давно пора, ведь старость не за горами. Эта покупка была еще и подготовкой к преклонным годам.

Купленный Кантом дом принадлежал недавно умершему портретисту по имени Беккер. Гиппель, живший по соседству с Беккером, сыграл в сделке важную роль. Он сообщил Канту, что дом продается, и написал ему 24 декабря, за день до Рождества, что узнал – дом еще не продан, и если Кант предложит его купить, он наверняка добьется успеха[1013]. Кант действовал незамедлительно. Прямо на письме Гиппеля он записал заметки и вопросы о том, что нужно было сделать. Так, он спрашивал, одна ли в доме печь, где именно проходит граница участка, сможет ли он убрать стену между двумя комнатами поменьше и комнатой, которая станет лекционным залом, и когда дом освободится. Ответ на последний вопрос звучал так: «в марте». Кант сделал пометки о расходах на необходимый ремонт на обороте короткого письма, датированного 21 февраля 1784 года. Кажется, в то время и началась работа. В конце апреля, несколько обеспокоенный мелочами и задержками, он писал Иоганну Генриху Феттеру, подрядчику, которого он нанял контролировать ремонт:

По всей видимости, строители дали ему плохой совет. Они сказали, что некоторые части дома можно отремонтировать, хотя это было невозможно. Они принесли слишком много кирпичей. Срок завершения ремонта пришлось перенести. Кант попросил Феттера удостовериться, что он сможет въехать в дом 22 мая, потому что к тому времени ему надо было съехать из старых апартаментов. Бытовые вопросы мешали работе, и, возможно, не случайно он опубликовал в 1784 году всего две короткие статьи.

Он смог въехать 22 мая; к 7 июля 1784 года он погасил все закладные и обременения на дом. Теперь дом принадлежал ему по-настоящему[1014]. Он попросил, чтобы страховку на дом увеличили с 4000 до 7500 гульденов, сколько он ему и стоил. Однако далеко не все было в порядке. 9 июля 1784 года Кант счел необходимым написать Гиппелю о шуме. На этот раз это был не крик петуха, а пение заключенных.

Больше Кант ничего не писал о разнузданном пении гимнов, но, кажется, он так никогда в действительности и не обрел тех мира и покоя, которые ему всегда нужны были для работы. Религиозное благочестие продолжало шумно вторгаться в его повседневные дела. Боровский сообщает, что он добился лишь того, чтобы окна закрыли. «Чепуха» продолжалась[1016].

И это была не единственная проблема. Кант также счел необходимым пожаловаться на мальчишек, игравших на улице и бросавших камни через его забор. Жалобы в полицию не помогли. Офицеры отказались действовать, пока не пострадает кто-нибудь из домочадцев. Кант был раздосадован: «Их можно будет наказать, только если я заболею или умру!»[1017]

Существовали и другие отвлекающие факторы. В зимний семестр 1783/84 года Кант снова был деканом[1018]. Во время его срока Мецгер выразил недовольство по поводу того, кто и какие лекции должен вести на медицинском факультете. Сначала он отправил эту жалобу в Берлин, потом тайно переговорил об этом с кем-то, кто использовал эту информацию, чтобы выступить с анонимными нападками на кёнигсбергский медицинский факультет в журнале, который публиковался в Йене. Несколько сенаторов университета, включая Канта, который, будучи деканом факультета философии, был в том семестре членом сената, написали в Берлин, чтобы защитить медицинский факультет от Мецгера. Они назвали Мецгера «сомнительным свидетелем» и далее указали, что Мецгер не всегда «руководствовался бескорыстным рвением в официальных делах». Это еще не все. В том же контексте профессор медицины в Йене по имени Грюнер оскорбил кёнигсбергский медицинский факультет. Кёнигсбергские преподаватели хотели добиться от него извинений. Кант, как декан и советник ректора, выступал против такого образа действий не потому, что хотел избежать споров, а потому, что он был убежден, что надежды на успех мало[1019]. Мецгер, конечно, обо всем этом знал. Они не в последний раз сталкивались по административным вопросам. Кант нажил в университете еще одного врага.

Что ж, хотя бы место, где располагался новый дом Канта, было идиллическим. Хассе описал его следующим образом:

Мебель Канта, с общих слов, была простой и недорогой, – он был принципиально против роскоши. В этом он заметно отличался от некоторых своих друзей, и прежде всего от Гиппеля, жившего в настоящем дворце, с тщательно выбранной ценной мебелью и произведениями искусства. Канту такое показушничество казалось безвкусным. Краус однажды отбивался от нападок, что у него в квартире нет нормальной мебели, сославшись на Канта, который «только что довольно нелестно отзывался о людях, покупающих слишком много вещей для своего дома»[1021]. Единственной картиной в доме Канта был портрет Руссо, висевший над его письменным столом[1022]. Временами стены его кабинета были настолько закопченными от дыма его трубки, печки и свечей, «что можно было писать пальцем на стене»[1023]. Так однажды и сделал Шеффнер, пока слушал разговор Гиппеля и Канта, после чего последний спросил его, почему он желает уничтожить древнюю патину и разве не лучше ли такие естественные обои, чем покупные[1024].

Днем Кант посещал своего старого друга Грина, которому из-за подагры становилось все труднее выходить из дома[1025]. Гаман уже сообщал Гердеру в октябре 1781 года, что двое его знакомых ужасно страдают подагрой, что Грина она мучила в животе и кишках и что он «загнал» ее в ноги подогретым вином. Он писал, что встретил Канта в доме Грина и говорил с ним о «Критике», которую прежде обвинял – к большому ужасу Канта – в мистицизме. В июне 1782 года Гаман снова написал Гердеру об еще одном визите в дом Грина, когда там присутствовал Кант[1026]. В самом деле, Гаман часто встречал Канта у Грина[1027]. Они обсуждали литературные события – например, публикацию юмовских «Диалогов о естественной религии», которые, по мнению Гамана, были исполнены поэтической красоты. Грин вряд ли мог это оценить, но он соглашался с Гаманом, что книга «совсем не опасна»[1028]. В июне 1782 года Гаман исполнил свое обещание дать Грину три части «Трактата о человеческой природе» Юма – еще одна горячая тема разговоров между Грином, Гаманом и Кантом[1029].

Яхман рассказывает следующую историю:

По субботам они оставались до девяти, и обычно к ним присоединялся шотландский торговец Хэй. Перед отъездом они могли поужинать холодными бутербродами.

Так Кант проводил большую часть своих дней: он по-прежнему вставал в пять утра, пил чай и курил трубку, а затем готовился к лекциям. В частности, он читал лекции по понедельникам, вторникам, четвергам и пятницам с семи до восьми утра по метафизике (во время зимнего семестра) или по логике (во время летнего семестра) и с восьми до девяти по естественной теологии или этике; по средам и субботам он преподавал физическую географию и антропологию с семи или восьми до десяти утра[1031]. Иногда он проводил в субботу упражнения по логике или метафизике. После занятий Кант еще немного работал над своими книгами до полудня. Затем он надевал строгий костюм, выходил поесть и проводил вторую половину дня в компании друзей, говоря обо всем, о чем стоит говорить (и, вероятно, кое о чем, о чем говорить не стоит), вечером еще немного читал и работал, а затем ложился спать[1032].

Такой по большей части была жизнь, вполне типичная для кёнигсбергского профессора, а также всех остальных профессоров в Германии. Единственное, что, возможно, было нетипичным в жизни Канта, – это огромная роль общения с друзьями. Кант был очень общительным и социальным человеком – вовсе не такой одинокой, изолированной и несколько комичной фигурой, которую многие привыкли в нем видеть. Диалог был для него важнее, чем готовы сейчас признать многие. Его критическая философия является выражением этой формы жизни, и она имеет смысл прежде всего в этом контексте. Кант «сокрушил» или намеревался сокрушить своей «Критикой» монстров, препятствовавших этой жизни. Она была рождена в диалоге, и большая роль в ней «диалектики» ясно об этом свидетельствует. Таким образом, на нее можно даже смотреть как на попытку показать, почему различные позиции в разговоре не следует догматически рассматривать как представляющие единственную истину и почему все участники в беседе человечества должны иметь равное право на высказывание.

Хотя Кант и жил теперь в новом доме, он продолжал читать лекции по двенадцать часов в неделю (четыре часа публичных лекций, то есть либо логики, либо метафизики, и восемь часов частных)[1033]. Лекции становились все большей обузой. Один из студентов описал его лекционный стиль в восьмидесятые годы следующим образом:

Кант, в отличие от других преподавателей, не только очень щепетильно собирал плату за занятия, но и заставлял тех студентов, кто посещал его лекции бесплатно или ходил на них повторно, расписываться об этом, и «не позволял приходить тем, кто собирался посетить их по третьему разу»[1035]. Главной причиной было ограниченное пространство и тот факт, что пришедшие повторно занимали стулья тех, кто пришел в первый раз. Это не означает, что денежные соображения не играли роли. Кант прилагал все усилия, чтобы предоставить достойный продукт, и заслуживал того, чтобы ему платили. Его продукт отличался от продукта, произведенного его отцом, но, как делал бы на его месте любой ремесленник, он настаивал на том, чтобы ему платили за работу.

В 1783 году Кант был уже немолод, и это было видно по его лекциям. В свои шестьдесят он преподавал одни и те же предметы почти тридцать лет – год за годом. В первые годы работы (когда ему приходилось преподавать гораздо больше) он жаловался на ошеломительные трудности этого предприятия. Иногда оно напоминало ему о наказании Сизифа. Насколько же это должно было быть тяжелее, когда ему исполнилось шестьдесят – и конца этому не было видно, так как выхода на пенсию в том смысле, в каком она известна сегодня, не предполагалось. Профессор преподавал, пока был в состоянии это делать. В случае Канта это означало еще пятнадцать лет; и кроме того, не следует забывать о его опасениях, связанных с успехом его критического проекта, который продвигался не так хорошо, как он надеялся. Нужно было приложить больше усилий, чтобы сделать его понятнее, в то же время продвигая его вперед, в моральную философию.

Кант все еще производил впечатление на некоторых студентов. В 1782 году один из «лучших учеников» Канта, молодой еврей по имени Элькана, сошел с ума, и люди обвиняли Канта в том, что он «подпитывал необузданное трудолюбие или, скорее, тщеславие этого несчастного молодого человека»[1036]. Гаман считал, что «математико-метафизические» тревоги Канта, вероятно, были не единственным, что следовало тут осуждать, но в любом случае он, похоже, не считал Канта и целиком невиновным[1037]. Элькана сбежал из Кёнигсберга, добрался до Англии и вернулся в Кёнигсберг после знакомства с Пристли. По возвращении его больше интересовало, как опреснять соленую воду, чем философия, но в остальном ему лучше не стало. Придворный проповедник Шульц, «первый апостол» и «экзегет» Канта, вместе с женой взяли его под свою опеку. Неясно, стало ли это причиной его желания обратиться в христианство, но он и правда стал прозелитом[1038]. Трудные философские теории Канта были не самой здоровой пищей для молодых студентов.

Еще одним важным студентом был Даниель Йениш (1762–1804), который начал обучение в летнем семестре 1780 года. Он был близок не только к Канту, но и к Шульцу и Гаману. Гаман считал его «одним из наших лучших умов»[1039]. Йениш покинул Кёнигсберг в 1786 году с рекомендательным письмом от Канта, адресованным И.Э.Бистеру, а позже перевел «Философию риторики» Джорджа Кэмпбелла на немецкий язык. В предисловии он пытался показать, что философия Канта близка к философии шотландских философов здравого смысла; он так хвалил Канта, что один из рецензентов счел необходимым осудить его за некритическое обожание кёнигсбергского философа[1040].

Самым важным учеником Канта в этот период был Яков Сигизмунд Бек (1761–1840). Он начал учебу в Кёнигсбергском университете в августе 1783 года и продолжил обучение сначала в Галле в 1789 году, а затем в Лейпциге. Поскольку он не любил Лейпциг – и особенно Эрнста Платнера (1744–1818), одного из самых известных противников Канта, – то он вернулся в Галле, чтобы учиться у таких кантианцев, как Людвиг Генрих Якоб (1759–1827).

Во время учебы в Кёнигсберге Бек был, как и многие ученики Канта, другом скорее Крауса, чем Канта – и всегда был независим[1041]. Позже он писал Канту: «Я очень доверял Вам, но признаюсь также, что в трудностях, которые занимали меня долгое время, я часто колебался между доверием к Вам и доверием к себе»[1042]. Другими словами, Бек не поддался в Кёнигсберге силе кантовской философии. Скорее всего, это произошло, когда он был уже вдалеке от Кёнигсберга. Ему потребовалось «несколько лет», чтобы начать мыслить «в духе критической философии», которая «наряду с математикой» стала лучшим спутником его жизни[1043]. Переписка Бека с Кантом в 1789–1797 годах очень важна для понимания зрелой философии Канта хотя бы потому, что Кант хотел, чтобы Бек верно понял его теорию. И хотя Бек стал одним из самых важных первых толкователей критической философии Канта, он также стал первым кантианцем, значительно отклонившимся от ортодоксального подхода. Тем самым он подготовил почву для Фихте, Шеллинга и Гегеля.

Глава 7

Основатель метафизики нравов (1784–1787)

[1005] Кант, “Рецензия на книгу И. Шульца”, с. 10; Ak 8, p. 14.

[1006] Hamann, Briefwechsel, V, p. 107.

[1007] Hamann, Briefwechsel, V, p. 87.

[1008] Письма переведены в книге: Schulz, Exposition, p. 145–162.

[1009] Более подробное обсуждение см. в тексте: James C.Morrison, “Introduction,” in Johann Schultz, Exposition of Kant’s Critique, p. xi-xxxi. См.: Ak 10, p. 351f.

[1010] Ak 10, p. 367. Гаман следил за этими событиями с большим интересом и сообщал о них друзьям. См.: Hamann, Briefwechsel, V, p. 36, 71, 87, 108, 123, 131, 217, 227.

[1011] Ak 10, p. 368–369.

[1012] Hamann, Briefwechsel, V, p. 134.

[1013] Ak 10, p. 362.

[1014] Ak 10, p. 389 г. Immanuel Kant, Briefwechsel, selection and notes by O. Schlöndorf-fer, revised by R. Malter, introduction by R. Malter and J. Kopper, 3rd. ed. (Hamburg: Meiner, 1986), p.932f, 935f. См. также: Walter Kuhrke, Kant’s Wohnhaus. Zeichnerische Wiederherstellung mit näherer Beschreibung, 2nd ed. (Königsberg: Gräfe und Unzer, 1924).

[1016] Borowski, Leben, p. 76 (Malter, Kant in Rede und Gespräch, p. 255).

[1017] Borowski, Leben, p. 76 (Malter, Kant in Rede und Gespräch, p. 254).

[1018] Euler, “Kants Amtsgeschäfte,” p. 63.

[1019] Euler, “Kant im akademischen Senat,” неопубликованная рукопись; см. также: Euler and Stiening, “‘…und nie der Pluralität widersprach?’”, p. 57F, 59F.

[1021] Voigt, Kraus, p.199; ср. также: Borowski, Leben, p.83 (Malter, Kant in Rede und Gespräch, p. 406).

[1022] Путтлих, в Malter, Kant in Rede und Gespräch, p. 263.

[1023] Voigt, Kraus, p. 199. Эта проблема возникала, конечно, не только у Канта. Стены в домах XVIII века нужно было перекрашивать (обычно просто белой штукатуркой) хотя бы раз в год. Кант, по-видимому, делал это не очень регулярно.

[1024] Шеффнер в Malter, Kant in Rede und Gespräch, p. 320.

[1025] Гаман писал 1 июня 1785 года, что Кант проводил «все послеполуденные часы до семи вечера в доме Грина» (Hamann, Briefwechsel, V, p. 448); это подтверждает Краус в Reicke, Kantiana, p. 60: «В последние годы жизни Грина он [Кант] проводил несколько часов пополудни каждый день в его доме, так как тот больше не мог выходить из дома пешком». Яхман говорит: «Кант ходил туда [к Грину] каждый вечер» (Jachmann, Kant, p. 162).

[1026] Hamann, Briefwechsel, IV, p. 396; см. также: Malter, Kant in Rede und Gespräch, p. 188.

[1027] Hamann, Briefwechsel, IV, p. 78, 232, 355, 359, 439; V, p. 316, 448.

[1028] Hamann, Briefwechsel, IV, p. 205. План Гамана перевести книгу восходит к этим разговорам.

[1029] Hamann, Briefwechsel, IV, p. 393.

[1031] Rink, Ansichten, p. 45.

[1032] Rink, Ansichten, p. 82. Ринк описывает ситуацию после того, как у Канта появился собственный повар. Но распорядок его дня мало отличался от распорядка, что был за два года до того.

[1033] Rink, Ansichten, p. 148.

[1035] Путтлих, в Malter, Kant in Rede und Gespräch, p. 263.

[1036] Hamann, Briefwechsel, IV, p. ß86f; VI, p. 199; VII, p. 94, 104.

[1037] Hamann, Briefwechsel, IV, p. 386f. См. также: Ak 10, p. 475.

[1038] Hamann, Briefwechsel, VI, p. 199.

[1039] См.: Ak 10, p. 463. См. также: Hamann, Briefwechsel, VI, p. 349; VII, p. 44.

[1040] См.: Kuehn, Scottish Common Sense in Germany, p. 211.

[1041] См.: Voigt, Kraus, p. 315, 392; Бек назван «воспитанником» и «протеже» (Zögling) Крауса.

[1042] Ak 11, p. 442.

[1043] См.: D. E. Walford, “Introduction,” in Selected Pre-Critical Writings and Correspondence with Beck, ed. G. B. Kerferd and D. E. Walford, with a contribution by P. G. Lucas (Manchester: Manchester University Press, 1968), p. xxxv.