Это настоящая война — поднять голову, когда все вокруг этому препятствует. Как в притче об орле, выросшем в курятнике[257]. Хозяин говорит орлу: «Ты — курица. Живи с опущенной головой, ковыряйся в земле и довольствуйся насущным червяком, потому что, если ты поднимешь голову, вдруг тебе случится увидеть орла — и когда ты его увидишь, ты со своим орлиным сердцем перестанешь что бы то ни было понимать; или же, наконец, поймешь, что тебе суждено летать — и тогда ты наворотишь дел». Так что же делает власть, чтобы орел не растревожил покой курятника? Она непрестанно повторяет: «Опусти голову! Ты — курица, довольствуйся своими червяками!» Поднимать голову опасно, это жест, направленный против власти, против хозяина курятника, потому что, увидев других орлов, ты поймешь, что и ты орел, и рано или поздно взлетишь… и прощай, курятник!
Так подними же голову, ты призван смотреть ввысь: и вся «Божественная комедия», как мы многократно повторяли, — это такой взгляд ввысь; жизнь, как временную, так и вечную, определяет то, на что мы смотрим.
Но вернемся к нашему разговору: «…превозмоги свой страх; / Из смертного предела вознесенный, / Здесь должен в наших созревать лучах». Не беспокойся, все, что приходит из дольнего мира, а именно оттуда явился Данте, здесь укрепляется. В нашем свете, в сиянии здешних блаженных душ зрение укрепляется, в дружбе с нами крепнет вера, то есть истинное зрение, уверенность в вечном смысле вещей. «Каждый день буду созерцать лица святых», — поется в антифоне утрени четверга: если мы будем смотреть в лицо святым, и не только райским святым с их нимбом как свидетельством о канонизации, а тем, которых, слава Богу, мы имеем возможность встречать каждый день здесь, на земле, если мы будем видеть, насколько они сознают присутствие Божие, наша жизнь тоже наполнится частичкой их света, укрепится, мы тоже понемногу будем учиться смотреть на вещи так, как это делают они.
«Эти ободряющие слова, — продолжает Данте, — обратил ко мне „второй огонь“, то есть святой Иаков. Поэтому, воодушевленный его словами, я воздел голову ввысь и посмотрел на горы, то есть на двух стоявших передо мной людей, тогда как прежде не осмеливался этого сделать, „гнетом их чрезмерно преклоненный“, так как сила их присутствия, их чрезмерный свет заставили меня склонить голову».
Поначалу Данте опустил голову, чтобы его не ослепило сияние, исходящее от двух святых, но потом, ободренный словами святого Иакова, вновь поднял голову, чтобы на них смотреть. По-моему, Данте называет Петра и Иакова «горами» не только ради рифмы, но поскольку в его голове и сердце звучат библейские отголоски и он желает, чтобы они зазвучали и для нас: «Возвожу очи мои к горам, откуда придет помощь моя», — говорит 120-й псалом.
После чего святой Иаков продолжает свою речь:
[Наш Властитель, Бог, благодаря Своей милости хочет, чтобы ты очутился в «потайном чертоге», то есть в раю, еще при земной жизни, чтобы ты «предстал Его князьям» (вот еще один феодальный термин), смог насладиться созерцанием Бога и Его окружения и, «увидев правду царства неземного», всеобщую Истину, укрепил и утвердил в себе и в других «надежду, что к благой любви ведет», внушающую здесь, на земле, любовь к благу, вызывающую желание следовать по пути добра. Именно поэтому я хочу, чтобы ты лучше понял, о чем мы говорим: скажи мне, что это за надежда, «что — она, и как цветет / В твоей душе», как она живет в тебе, как ты с ней живешь и, наконец, как она вступила в твою душу, то есть откуда она взялась в твоей душе, и как тебе удается ее сохранять. Короче говоря, раз Бог даровал тебе возможность увидеть рай, то есть истинную суть вещей, чтобы это зрелище укрепило надежду не только в тебе, но и в других людях, сперва ответь мне на эти три вопроса: что такое надежда, какое место она занимает в твоей жизни и, наконец, откуда ты ее взял.]
Милосердная Беатриче, которая до сих пор сопровождала Данте, предварила мой ответ словами: «В воинствующей Церкви…»
Однако, прежде чем продолжить с ответом Беатриче, не могу не остановиться на этом выражении, которое я так люблю: «воинствующая Церковь». Как учит катехизис, Церковь — единая, Святая, Соборная и Апостольская, но она разделена на три части: торжествующую Церковь (рай), очищающую Церковь (чистилище) и воинствующую Церковь, к которой принадлежим мы, души, еще живущие на земле, еще ведущие битву, те, чей удел — бороться и выиграть битву с ложью и злом: «vita cristiana milis est»; христианская жизнь — это битва.
Вернемся к Беатриче. У воинствующей Церкви, у земной Церкви нет сына, в котором жила бы бо́льшая надежда, чем в нем, — наш Данте, как мы уже замечали, не упускает случая себя похвалить, — и это прекрасно известно Богу, Солнцу, освещающему наши ряды.
[Именно потому ему было дозволено оставить Египет, чтобы прийти в Иерусалим и увидеть славу Божию прежде, чем его битва будет завершена, «еще воинствуя».]
Опять краткое сравнение, которое мы по ходу понимаем. Но какая мудрость и какое богатство аллюзий в этих трех простых стихах! В них вспоминается история еврейского народа, его мечта вернуться из египетского изгнания в Иерусалим, в землю обетованную, в землю блаженства. Тема изгнания вызывает у нас в памяти антифон «Славься, Царица»[258] с его «чадами Евы»: земная жизнь — это изгнание, которое претерпевает наша душа, прежде чем вернуться в надлежащее ей место, в рай, в Небесный Иерусалим; изгнание, которое в то же время являет собой битву. И здесь Данте вновь вкладывает в уста Беатриче глагол «воинствовать»: она завершает свою мысль тем же, чем ее начала, на случай, если среди читателей попадется кто-то особенно тугой на ухо.
[ «Я ответила, — продолжает Беатриче, — только на один из трех вопросов (на второй, о надежде, живущей в душе Данте), а сейчас предоставлю ему ответить на остальные два. Поэтому объясни ему, насколько тебе дорога надежда, „эта добродетель“, которую „ты почтил“ („ты“ относится к святому Иакову, именно к нему обращается Беатриче). И на твои вопросы он ответит „легко“, то есть они не представят для него чрезмерной сложности, и „не хвалясь“, то есть без всяческого хвастовства и высокомерия»].
«В общем, — говорит Беатриче, — Данте ответит довольно хорошо, но при этом смиренно». Она говорит это святому Иакову, но словно обращаясь к Данте: «Прошу тебя, и знаю, что ты ответишь правильно, но будь смиренным, не заносись».
И Данте отвечает, как школьник (снова появляется сравнение из предыдущей песни), «желающий обнаружить знанье»; он тотчас охотно откликается на вопрос учителя, потому что отвечает «про то, в чем искушен». На этот раз Данте без околичностей переходит к самой сути вопроса: «Надежда, — я сказал, — есть ожиданье / Грядущей славы». Надежда — это уверенность: это ожидание того, чего, разумеется, пока еще нет, но это уверенное ожидание[259], твердая уверенность в том, что то, чего мы ждем, произойдет. Христианская надежда не имеет ничего общего со смыслом, который мы зачастую вкладываем в это слово («Будем надеяться, что все хорошо кончится»): христианская надежда — это уверенное ожидание грядущей славы. Это, по чудесному определению отца Луиджи Джуссани, уверенность в будущем, прочно коренящаяся в настоящем: «Если вера — это признавать несомненное Присутствие, если вера — это признавать Присутствие с уверенностью, то надежда — это признавать уверенность в отношении будущего, которое рождается из этого Присутствия[260]».
Уверенность, которую рождают «ценность прежних дел / И благодать»: благодать — это обещание, данное Богом, и уверенность в том, что Бог останется верным Своему обещанию. И «ценность прежних дел» — наш жизненный опыт, свидетельствующий о том, что эта благодать, это обещание осуществятся (наши «дела» здесь означают наш ответ на Божественную благодать, тот ответ, без которого, как утверждает катехизис, наше спасение невозможно). Потому что жизнь, которую мы проживаем, отвечая на Божественную благодать в меру своих сил, порой несовершенно, постоянно оступаясь, — это не слепое послушание, сводимое к ряду предписаний, как иногда думают, это жизнь, полная красоты и радости. А красота и радость, которые мы проживаем в настоящем, порождают в нас уверенность в верности Бога, в том, что данное Им обещание будущего блаженства будет непременно выполнено.
Так, значит, «ценность прежних дел» и «благодать».
Ими чудесным образом наделена Дева Мария — тот же отец Джуссани называет Ее, позаимствовав это выражение у святого Бернарда, «оплотом нашей веры»[261]. Это означает, что мы можем надеяться не абстрактно на то, что все сложится наилучшим образом. Нет, мы ожидаем славы того, в чем нам уже заручились, потому что две тысячи лет назад Мария уже жила в славе, Она была непорочной и сказала: «Да будет Мне по слову твоему». Ангел принес Ей благую весть, обещание от Бога, и Мария на Себе, через Свою плоть — сначала Своим чревом, а потом и всем Своим существованием — испытала, как сбывается это Божье обещание. Мария — это «Заря человечества», как всегда определяла Ее Церковь, а потому начало того, что ожидает меня, прочный корень нашей надежды на будущее.
Поэтому Божественная благодать и наш собственный опыт — благие дела, стремление к добру, достойная жизнь — постепенно составляют это ожидание, наполненное уверенностью.
[Из многих источников света (из многих отрывков Библии) пришла ко мне эта ясность и уверенность относительно надежды, но первым, кто мне его «пролил волною», стал тот, кто «всех выше Вышнего воспел». «Вышний» — это Господь, а тот, кто его «всех выше» воспел, — Давид. Речь идет о псалмах Давида, то есть о молитве на литургии часов. Ежедневно произносимая литургия часов пролила в мое сердце эту уверенность.]
Данте использует здесь прекрасный глагол, буквально означающий «проливать по капле»[262]: капля за каплей, точно так же, как мои друзья из Бергамо терпеливо перегоняют граппу. Верность литургии часов, молитве Церкви вселила в меня уверенность. Здесь заложена глубочайшая идея терпения и верности: все не напрасно, не то чтобы через тридцать лет христианской жизни каждый раз приходилось начинать все заново, мало-помалу, капля за каплей, в нашей жизни накапливается убежденность. Капля за каплей в наше сердце проливается уверенность, то есть крепнет вера. Время не проходит впустую, оно созидательно.
Здесь Данте отсылает к 9-му псалму, в котором Давид, восхваляя Господа, говорит, что тот, кто Тебя знает, полон надежды[263]: тот, кто Тебя встретил, полон надежды, тот, кто имел опыт встречи с Тобой, не может не надеяться, то есть не исполниться этой абсолютной уверенности. «А потом ты, — говорит он, обращаясь к святому Иакову, — в своем послании, в своем письме окончательно излил в мое сердце эту надежду (в оригинале опять дважды повторяется тот же глагол stillare, словно еще раз подчеркивая идею верности и терпения: gutta cavat lapidem, говорили римляне, — капля камень точит: молитва капля за каплей точит камень нашего сердца), так что я, ей переполнен, „других кроплю ее дождем“, то есть изливаю, отдаю другим полученную от вас непомерную благодать. Одним словом, моя уверенность так непреложна, что я сообщаю ее, делюсь ей, несу ее в мир».
[Пока я произносил эти слова, из сердца «того пожара», того света, что являлся передо мною (то есть святого Иакова), постоянно вырывались вспышки, словно удары молний, и наконец раздался голос. Теперь говорит Иаков: «Любовь, которой я еще горю благодаря добродетели (надежды), сопровождавшей меня вплоть до мученической смерти (пальма — символ мученичества) и „до края“ (в оригинале „до выхода с поля“, жизнь снова предстает как битва, а смерть — как выход с поля битвы), велит мне вновь рассказать о ней тебе („вновь дохнуть тебе“), тоже ее любящему, и я был бы тебе благодарен, если бы ты ответил, что обещает надежда».]
Так каков же предмет надежды? Когда мы надеемся, то на что надеемся?
[ «Читая Писание, — говорит Данте, — я понял, какова „цель“, что ожидает души, которые „Господь избрал“, святые души. Исайя говорит, что „в земле своей“ каждая душа будет одета „в две ризы“ (то есть проявит свою двойную природу, душевную и телесную, и тут мы возвращаемся к песни четырнадцатой). „А их земля — жизнь сладостная эта“: земля, о которой я говорю, — это блаженная жизнь, какой мы видим ее в раю. Твой брат еще лучше „нам откровенье это изложил“, прояснил нам эту истину, „сказав про белые уборы“ в книге Откровения». (Ее написал евангелист Иоанн — брат Иакова.)]
[Как только я умолк, в вышине раздалось пение 9-го псалма (упомянутого ранее), и ему после вступления стал вторить хор святых и блаженных, словно говоря: «Молодец, ты назвал правильный псалом, сейчас мы тебе его исполним». Привычная похвала себе за удачно пройденное испытание…]
Песнь XXVI. «Сколькими… твоя любовь язвит тебя зубами»
Два кратких комментария, прежде чем мы перейдем к чтению. Во-первых, необходимо отметить, какое внимание вновь уделяется свету и зрению: мы приближаемся к окончательному откровению и созерцанию Истины, природы всего сущего, и поэтому в последних песнях Данте с небывалой силой поднимает тему слепоты, изображая таинственное ослепление, произошедшее с ним, — и сейчас мы это увидим, — в то время, как святой Иоанн задавал ему вопросы о любви. Это временное ослепление стало предметом множества толкований; я понимаю его как мысль Данте о том, что никакой результат не окончателен, все может повернуться вспять.
Так, если в начале странствия Данте осознал свою слепоту и необходимость прозреть («очутился в сумрачном лесу»), а также свою потребность в долгом пути очищения, освобождения, на котором все очевиднее и ощутимее становится приближение к Истине, теперь, когда его путь подошел к концу, когда он исповедовал свое кредо и объяснил, в чем состоит движущая им надежда, следовало бы ожидать, что во время этой последней беседы о любви Данте будет стоять на пороге к прозрению. Но нет, разговор с евангелистом Иоанном, который подходит к нему, как и предыдущие два персонажа, вызывает у него внезапную потерю зрения. Данте так ослеплен светом, что теряет способность видеть — это уже происходило в ним в песни двадцать пятой, завершающейся четырьмя трогательными стихами: Данте, посмотревший на Иоанна Богослова и ослепленный его сиянием, поворачивается к Беатриче и не может ее разглядеть:
[ «Как же я был смущен и растерян, когда, повернувшись, чтобы взглянуть на Беатриче, не смог ее увидеть, хотя стоял рядом с ней и „в мире всех величий“, то есть в раю».]
[257] Отсылка к притче об орле Джеймса Эггрея (James Aggrey), приведенная в книге: Muriel James, Dorothy Jongeward. Nati per vincere. San Paolo, Torino, 1987. Р. 129–130.
[258] «Славься, Царица» — «Salve Regina» — григорианский распев, один из четырех марианских, так называемых «финальных» антифонов. — Прим. перев.
[259] Буквально Данте определяет надежду как «уверенное ожидание» грядущей славы, uno attender certo / de la gloria futura. — Прим. перев.
[260] Луиджи Джуссани. Можно ли жить так? М: Культурный центр «Духовная библиотека», 2007. С. 157.
[261] Послание отца Луиджи Джуссани участникам паломничества в Лорето по случаю пятидесятой годовщины образования «Общения и освобождения» 16 октября 2004 г.
[262] Ит. distillare, срав. с рус. «дистиллировать». — Прим. перев.
[263] «И да уповают на Тебя знающие имя Твое, ибо не оставил Ты ищущих Тебя, Господи». Синодальный перевод.