Она, хоть и бесконечно далекая, слышит его, словно он шепчет ей на ухо — как это бывает в пустыне, помните?[270] — и улыбается ему, и он видит ее улыбку. Максимальная близость при максимальной отдаленности.
Любовь к судьбе другого и потому преклонение перед Тайной другого — это истинная форма любви, единственная действительно достойная, человеческая форма обладания.
Что же говорит Данте Беатриче, покинувшей его, чтобы остаться с ним навсегда? Что говорит он этой женщине, такой далекой, потому что она «в руках у Бога», «в сердце у Бога»[271], как поется в песне, и вместе с тем такой близкой, что он видит ее улыбку, а она слышит его слова?
Здесь содержатся непрерывные отсылки к гимну Богоматери. Если обратиться к оригиналу, то можно увидеть, что в обоих отрывках присутствуют одни и те же рифмы — рифмуются одни и те же слова, хоть и в разной последовательности, и такой лексический выбор у Данте никогда не бывает случайным. Но перекличка этим не ограничивается.
Одни и те же слова: «O donna»[272].
Здесь «надежд моих отрада» — там «упования живой родник».
И еще: с одной стороны, «твоих щедрот и воли благородной / Я признаю и мощь, и благодать», с другой — «Ты так властна, и мощь твоя такая»; «Ты — состраданье, Ты — благоволенье, / Ты — всяческая щедрость». Беатриче заранее наделяется характеристиками, применимыми только к Богоматери.
Может быть, не так уж безосновательно открытие числовой структуры, на которой строится «Комедия», — об этом мы говорили, комментируя «Чистилище»: то открытие, что в центре поэмы лежит крест, четыре конца которого охватывают все произведение, то есть всю историю, все время и пространство. Стороны креста основаны на числе 9, но в части, которая идет в сторону «Ада», нет 7 — нет мира, человека. Здесь отсутствует человечность, отсутствует желание — есть только Беатриче, которая уводит Данте из «сумрачного леса»[273].
Выстраивая такую числовую структуру, Данте словно говорит: если я расширю идею пришествия Христа, если я задамся вопросом о том, как Иисус, то есть Бог, появившийся в истории в определенный момент и в определенном месте, оказался в том пространстве и времени, где нахожусь я, я могу ответить только «Беатриче». Ты меня вывела «из рабства на простор свободный», ты меня освободила. Это «ты» обращено к Беатриче, это она, «оставившая след свой в глубях Ада», сошла в преисподнюю, чтобы вызволить Данте из беды. Но Беатриче послана Марией, именно Мария спасает его через Беатриче, Беатриче несет Данте спасение от Марии, поэтому его чувство к Беатриче отождествляется с тем чувством, которое он питает к Богоматери. И то, на что Данте скрыто намекал числами креста, теперь он объявляет открыто, он явно отождествляет Беатриче с Богоматерью, используя по отношению к ней эпитеты, обычно применимые к Марии.
Теперь перейдем к гимну Богоматери[274]. Последняя песнь «Рая» начинается с того, что святой Бернард просит Богоматерь о высшей милости. Его мольба разделена на две части: первую, собственно гимн Богоматери, и вторую, просьбу к Марии выполнить желание Данте.
Сразу хочу остановиться на одном очень важном для меня наблюдении: совсем недавно я заметил, что слова, которыми Данте в этом гимне определяет Марию, относятся не только к Ней. Сейчас я попытаюсь объяснить, что имею в виду. Читающий этот первый стих, «О Дева-Мать, Дочь Своего же Сына», подумает, что речь в нем идет о Богоматери и он никак не связан с нами. Тогда как самый трогательный момент этого гимна — это открытие, что определение «Дева-Мать» относится ко всем, это свойство всех, потому что всех нас призывают быть невинными, но вместе с тем приносить плоды: настоящее обладание другим человеком, отношения, могут существовать только постольку, поскольку существует разрыв, признание бесконечной дистанции между собой и другим. Но невинность, не приносящая плода, стала бы смертным приговором: не существует невинности, целью которой не было бы родительство, которая не приносила бы настоящие плоды — недаром Церковь учит нас называть «отцом» и «матушкой» священников и монахинь. Потому правда, что «Дева-Мать» сказано о Марии, но поскольку Мария — это «заря нового человечества»[275] и прообраз всего святого, это можно сказать обо всех. Эти слова описывают истоки христианства.
«Дочь Своего же Сына». Кажется, что это определение может относиться только к Богоматери: как можно быть детьми собственных детей? Тем не менее мы приходим именно к такому открытию, когда наши дети вырастают. В юности я думал, что предел мечтаний — женитьба: это чувство продлилось неделю. Потом я думал, что высшая точка человеческого опыта — это отцовство. Долгое время я был убежден, что именно родительство — окончательная цель: что может быть более великого для мужчины и женщины и чем они могут с наибольшей полнотой себя проявить, как не в отцовстве и материнстве? Но еще более сильные ощущения мы испытываем, видя, как мы становимся детьми собственных детей. Видя, как тот, кого ты породил, становится настолько выше по сравнению с тобой, настолько неизмеримо выше — я имею и виду себя, так как чувствую эту несоразмерность, — что в какой-то момент ты остаешься позади. Так дети перерождают своих родителей, дают им новую жизнь. И это самое величайшее, что может видеть человек на протяжении своей жизни.
«Смиренней и возвышенней всего» — прямая отсылка к «Песни Богородицы» из «Евангелия от Луки»: «призрел Он на смирение рабы Своей»[276].
«Предызбранная Промыслом вершина»[277]. В этих словах выражена мысль о том, что Бог созерцает Марию извечно и видит Свое величие в величии Марии. Потрясающе! Словно Бог создал мир, Адама и Еву в мыслях и заботе о Ней, целую вечность ожидая Ее прихода.
И это можно сказать о каждом из нас: Бог создал мир — солнце, небо, деревья, звезды, жизнь с ее эволюцией, историей и прочим — ради нас с тобой, заботясь о нас с тобой. «Проблема существования мира — это счастье отдельного человека»[278], — писал отец Джуссани. Каждый из нас — «предызбранная Промыслом вершина».
Вторая терцина. Ты Та, Кто настолько возвеличила человеческое естество, что «Его творящий», то есть его Создатель, «не пренебрег твореньем стать Его»: создавший все ради Тебя, ради Твоего благородства согласился стать твореньем.
[«Стала вновь горящей любовь»: любовь, благодаря которой все возникло, в Твоей утробе пробудилась, разгорелась с новой силой, вновь все преобразила. Это новое творение, которому положил начало Иисус. Из нежности, покорности и любви, которую Ты несла в жизни, «в Твоей утробе» распустился цветок, раскрылся «райский цвет», или «белая роза»[279], сонм блаженных, то есть спасение мира, спасенный мир.]
[Здесь Ты сияешь для нас любовью, как полуденное солнце, а там, на земле, среди смертных, «Ты — упования живой родник», уверенность нашей надежды (в уже упомянутом смысле уверенности, коренящейся в настоящем)].
[Ты так велика, наделена такой властью, такой мощью, что желание того, кто ожидает милости, но не обращается к Тебе, подобно желанию лететь, не имея крыльев.]
Вспоминается рассказ Улисса о том, как «свой шальной полет / На крыльях весел судно устремило». Почему полет Улисса шальной, или безумный?[280] Потому что он хочет достичь Бога, используя вместо крыльев весла, то есть человеческие силы. Но это невозможно: для того, чтобы прийти к Богу, нужна милость, которой не добиться без помощи Богородицы, без Ее веры.
[Твоя забота, Твоя любовь не просто исполняют просьбы, но намного предвосхищают их: Ты понимаешь, в чем мы нуждаемся, и даруешь нам это, прежде чем мы сами это осознаем и выразим в просьбе или молитве.]
Это объясняет происходящее в песни первой «Ада», когда Данте может крикнуть кому-то: «Спаси!» (Miserere) именно потому, что рядом с ним оказывается Вергилий, посланный Беатриче, которую послала святая Лючия, а ту, в свою очередь, послала Богоматерь. Именно Мария еще прежде, чем Данте воскликнул: «Спаси!», устремилась ему навстречу через «трех благословенных жен» и потом Вергилия. Поэтому Данте может воскликнуть свое «Спаси!». Потрясающе!
[В Тебе сострадание, любовь, великолепие, в Тебе сочетается все, что есть самого прекрасного в человеке. В Тебе слилось воедино все благое, на которое только способно творение.]
Окончив это воззвание, представляющее собой так называемую каноническую молитву, святой Бернард переходит непосредственно к просьбе.
[ «Этот человек, — продолжает святой Бернард, — достигший глубин Вселенной и на своем пути увидевший все, что возможно увидеть, молит Тебя, как о Божественной милости, о таком мощном зрении, чтобы он смог обратить свой взгляд к Богу. Сделай так, чтобы этот человек, несмотря на то что ему предстоит вернуться в мир живущих, смог увидеть Лик Бога. И я, никогда не просивший Тебя так настойчиво за себя, как сейчас прошу за него, обращаю к Тебе все свои мольбы в надежде, что их будет достаточно, чтобы развеять перед ним „последнюю преграду / Телесной мглы“: исцели его, прогони туман, в котором обычно живет человек и который его смущает, не позволяя видеть вещи в истинном свете. Окажи ему эту милость, пусть он прозреет».]
Это крик слепого из Евангелия: «Господи! Чтобы мне прозреть» (Лк. 18: 41). C какой же целью святой Бернард просит об этой милости? Что означает мольба «и высшую раскрой ему Отраду»? Конечная цель жизни — это высшая радость, высшее наслаждение. Христианская жизнь, жизнь в Боге, жизнь в Истине как высшее наслаждение. Увы, это так не похоже на морализаторские идеи, которые стремится нам внушить определенный тип католического воспитания.
Помню, когда в моем детстве на уроках катехизиса священник делил доску на две части и с одной стороны просил нас записать то, что нравится Иисусу, а с другой — то, что не нравится, мне нравились абсолютно все те вещи, которые не нравились Иисусу, а в другом списке не было ни одной вещи, которая пришлась бы мне по душе. И мы росли немного нервными, думая, что христианская жизнь — это противоположность счастья, наслаждения, блага. Тогда как Данте определяет встречу с Богом как «высшую Отраду». Так, потом он скажет о себе, что «познал… огромность ликованья», а в оригинале еще конкретнее — «я наслаждаюсь»[281].
Здесь Данте необычайно верен деталям: он достиг вершины рая, приблизился к наслаждению созерцания Бога, но проблема в том, что он еще не покинул мир живых. И тогда святой Бернард говорит Марии: потом, после того как он увидит все, что мы ему покажем, постарайся сделать так, чтобы, вернувшись на землю, он этого не забыл, чтобы он жил правильно, согласно тому, что увидел, чтобы его жизнь была жизнью в Истине, а не во лжи. «Смири в нем силу смертных порываний», то есть страстей, направляющих желание на низкие цели, сделай так, чтобы он продолжал жить в Истине, в блеске добра и красоты, согласно тому, что мы ему здесь показали.
И последнее наблюдение. Стоит обратить внимание на то, что, начиная с последней терцины канонического гимна «Ты — состраданье, Ты — благоволенье» («In te misericordia, in te pietate») и до конца молитвы святого Бернарда «Смири в нем силу смертных порываний» («Vinca tua guardia i movimenti umani»), первые буквы первого стиха каждой терцины оригинала образуют акростих с именем святого Иосифа.
До недавнего времени я этого не знал, этот секрет мне раскрыла одна моя сицилийская подруга. Она рассказала, что в конце одной лекции о Данте докладчик, который был священником, отметил, что в христианском богословии святой Иосиф — это скрытный, молчаливый святой; он никогда не высказывается, ни в одном из четырех Евангелий он не проронил ни слова, словно его роль в том, чтобы заботиться о Марии и выполнять эту свою задачу и призвание всегда скрыто, оставаясь в тени. Тогда один из присутствующих спросил: как же в песни тридцать третьей, где столько говорится о Беатриче и Марии, святой Иосиф даже не упоминается? На что священник ответил, что он там присутствует, но тайно, в соответствии с тем, как его всегда объясняет и комментирует богословие. «Держась за край мантии Марии» — последней терцины, завершающей канонический гимн, — он проходит через всю оставшуюся часть молитвы. Посмотрим на первые буквы этих пяти терцин в оригинале:
[270] См. с. 432–433.
[271] Клаудио Кьеффо. Отец: «Теперь здесь уже не темно: / здесь свет в глазах у Бога, / здесь мир в руках у Бога, / здесь радость в сердце у Бога».
[272] В переводе М. Лозинского обращение к Беатриче начинается словами «О госпожа», а к Богоматери — «О Дева-Мать», в оригинале же это одни и те же слова. — Прим. перев.
[273] См. с. 377 и далее.
[274] Я уже говорил своим детям и жене, что мне было бы приятно, если бы после моей смерти они поместили на мое надгробие весь гимн Богоматери, чтобы те, кто придет ко мне на могилу, были вынуждены его прочитать! А сейчас объявляю это публично, чтобы все знали…
[275] Так Ее назвал, прибегнув к определению, истоки которого уходят в далекое прошлое, Бенедикт XVI в своей проповеди в честь праздника Вознесения Пресвятой Девы Марии 15 августа 2008 г.
[276] Лк. 1: 48.
[277] В оригинале — вечным Промыслом. — Прим. перев.
[278] Луиджи Джуссани. У истоков христианского притязания. М.: Христианская Россия, 2010. С. 112.
[279] «Так белой розой, чей венец раскрылся, / Являлась мне святая рать высот, / С которой Агнец кровью обручился» (Данте Алигьери. Божественная комедия. Рай, песнь XXXI. Ст. 1–3).
[280] Именно этот эпитет используется в оригинале. — Прим. перев.
[281] Данте Алигьери. Божественная комедия. Рай, песнь XIII. Ст. 92–93.