[Щедрый дождь Святого Духа, обильно пролитый по страницам Ветхого и Нового Заветов («по ветхой и по новой коже» — имеется в виду кожа книжных переплетов), в Писании «есть силлогизм (…), меня приведший к правильным основам»; это и есть то самое доказательство, которое привело меня к истине веры «с такою остротой», так глубоко, что все остальные доказательства мне кажутся «тупыми», неубедительными.] То есть на вопрос Петра, откуда у Данте вера, тот отвечает, что достаточно читать Священное Писание: в нем есть настолько убедительное и ясное утверждение веры, что все остальные аргументы ему противостоять не могут.
Пятый вопрос Петра. Данте думает, что экзамен уже позади, но Петр его поддевает:
[Как же это так получается — Писание тебя убеждает в истинности веры, но кто убедит тебя в истинности Писания? — это замкнутый круг. Что заставляет тебя верить, что Библия — Слово Божье? Если ты не можешь этого объяснить, то все остальные твои слова пусты и ни на чем не держатся.]
Данте опять пытается ответить.
[В Писании рассказывается о таких чудесах, которые природе невозможны («для них железа не калило и молотом не било естество»); природе это не под силу, если они происходили, то в них — доказательство Истины.]
[Тут апостол уже не выдерживает: о чем ты мне толкуешь? Я спрашиваю тебя, почему ты веришь, что Священное Писание — Слово Божие, а ты мне рассказываешь о чудесах! Кто угодно может написать книгу о чудесах. Разве это доказывает, что такая книга — Слово Божие? Я спрашиваю: кто тебя убедил, что все это было на самом деле? Потому что у тебя «что доказательств ждет, то самое свидетельством служило» — истинность этих чудес утверждает сама Библия. Я прошу у тебя доказательств истинности Библии, а ты заявляешь мне «там же так написано» — разве можно так рассуждать? В качестве доказательства у тебя то, что само нуждается в доказательстве. Это — тавтология, замкнутый круг, а не рассуждение.]
Вот наконец великий ответ Данте, настоящий, воодушевленный ответ на вопрос: «Откуда рождается вера?»
[Существование христианства — доказательство само по себе. Существование христиан — доказательство, данное Христом. Множество людей, последовавших за Ним, не узрев ни единого чуда, не встретившись с Ним во плоти, узнали о Нем, может быть, из уст последнего раба в шахте (как это было в романе Пера Лагерквиста «Варавва»[242]) — вот самое великое чудо.]
Присутствие Христа в истории, рождение Церкви — что может быть больше чуда Воплощения? Что такое христианство и Христос, показывает свидетельство тех людей, что стали Его телом; это свидетельство радости, блага, величия такой силы, что всего за несколько веков оно распространилось по всему миру. По сравнению с этим чудом все остальные не стоят и сотой доли его, вообще ничего не стоят. Настоящее чудо — это обновленное Духом человечество.
[Ты сам это знаешь, — теперь Данте обращается в Петру, — ведь именно с тебя началось это великое чудо. Ты был нищ, невежественен и жаждал знания, ты был никем, но эта история тебя изменила, ты «принес святые зерна, чтобы взошли ростки благие», ты стал во главе Церкви, той самой Церкви, «где вместо лоз теперь колючки терна», ставшей тернием]. Это горькое замечание подтверждает суровый взгляд Данте на современную ему Церковь.
«Как только я закончил речь, публика взорвалась аплодисментами». Нет, конечно, Данте этого не говорит, он говорит, что хор блаженных душ запел, как это принято в раю, «Тебе Бога хвалим», благодарственную песнь. Но мне эти святые и ангелы, которые запевают, как только экзамен сдан, всегда кажутся похожими на публику на трибуне стадиона. Данте тоже нравится, что они за него болеют, все три раза, как только экзамен сдан, блаженные хоры запевают песнь, и мне неизменно приходят на ум болельщики, вскакивающие от восторга. Общение святых — это знание, что наши усопшие болеют за нас (в образе, созданном Данте, он всегда находится как бы в центре амфитеатра, что усиливает это сходство со стадионом, но мне нравится мысль, что уже здесь и сейчас наши усопшие за нас болеют, и в этом — общение святых).
Тут опять вступает Петр: [«этот князь, который, увлекая от ветви к ветви», от вопроса к вопросу, от умозаключения к рассуждению, «меня в листве довел уже до края», до решения, до самого правильного определения веры: благодать тебе подсказала эти слова. «Благодать, любя твой ум», благодать вошла в твой ум, как влюбленная женщина, и «отверзала твои уста, как должно отверзать» — она позволила, чтобы рот твой был правильно отверзаем, «как должно», чтобы ты мог произнести правильные слова. А потому я одобряю твои слова. Теперь же уместно было бы, чтобы ты сказал: ты-то сам лично, во что веришь?]
Экзамен окончен. Но как это часто случается в школе, профессор говорит: «Молодец, пятерка, прекрасный ответ. А теперь скажи, что ты будешь делать, когда вырастешь? Тебе действительно нравится физика? А то мне показалось, что…» Такая послеэкзаменационная беседа. Петр заканчивает с вопросами и спрашивает: «Все хорошо, экзамен сдан, теперь давай поговорим, расскажи о себе… Что для тебя эта вера, о которой ты так хорошо сказал? Что тебя по-настоящему трогает в изложенном тобою учении? На каком опыте основана твоя уверенность? Мне интересно, какой ты должен был совершить путь, чтобы так говорить». Я бы еще добавил к этим вопросам: «В чем вера тебя ранит? Как она тебя подталкивает?» Петру все это хочется знать, ему важно по-настоящему узнать Данте, его человеческую сущность, его личную историю. И Данте отвечает:
[Дорогой Петр, созерцающий ныне тот Дух, в Которого в молодые лета ты так уверовал, что первым прибежал к пустому гробу, «юнейших ног опережая след»]. Это Данте выдумывает, чистой воды captatio benevolentiae, то есть попросту лесть, поскольку в Евангелии сказано, что первым прибежал Иоанн, а Петр, едва дыша, поспевал сзади. Правда, Иоанн его дождался и пропустил первым войти во гроб, но прибежал сначала Иоанн. Данте играет на этой двойственности и, улещивая Петра, говорит, что он первым поспел, несмотря на то, что Иоанн был моложе, имел «юнейшие ноги».
— Ты хочешь, чтобы я рассказал о своей вере, которую находишь и пылкой, крепкой, и спрашиваешь, откуда она у меня, какой я прошел путь, — и я отвечу: «Верую…», и дальше он читает Символ веры.
И в этом исповедании веры мы сразу встречаем ключевые для всей «Комедии» слова, ядро всего дантовского построения: «движет» и «воля», то есть желание. Сразу вспоминаются строки, о которых мы уже говорили: «Лучи Того, Кто движет мирозданье»[243], или будем говорить: «Любовь, что движет солнце и светила»[244]; Паоло и Франческа: «Какая нега и мечта (в оригинале — желание) какая / Их привела на этот горький путь!»[245] и увещание Беатриче: «С моею смертью, что же в смертной доле / Еще могло к себе привлечь твой взгляд (в оригинале — желание)?»…[246] В общем, дантовское кредо заключает в себе основу его видения: все в мире движимо желанием Бога; целью этого движения, объектом его, является Сам Бог.
[Верую во единого Бога, и есть у меня для этой веры все физические и метафизические доказательства: реальность сама по себе — знак присутствия Другого, листья, небеса, «Гимн брату Солнцу» — весь тот путь, о котором говорилось раньше. Дают мне веру также Моисей, пророки, псалмы — все Писание. Чтение Писания, знание его — источник большой благодати, ибо оно утверждает нас в том, о чем свидетельствует сама по себе структура бытия: разум и свобода, если жить согласно их природе, ведут нас к Богу, и это подтверждается знанием Писания.]
[Верю в три Лица и в единую Сущность — в Тайну Троичности Божьих ипостасей, которая равно вмещает глагол единственного числа «есть» и множественного — «суть». Это вершина исповедания веры, его кульминация — сердце христианской веры — вся Истина; плоть и размах утверждения человеческого существа заключены в возможности Другого, Другого, которому мы говорим «Ты». Так устроен Сам Бог, и это же в природе человека, ведь он сотворен по образу и подобию Бога: можно сказать о них «есть» (ибо они — одно), а можно — «суть» (ибо каждый сам есть). Я — отдельный человек, «лишь я один»[247], и в то же время я и другой суть одно. Утверждение себя происходит через другого, и наоборот.]
[Разум мой непрестанно утверждается в том, о чем Я тебе говорил, — в этом удивительном откровении о Божественной природе, в Тайне Троицы, с помощью Благой Вести: Иисус пришел, чтобы рассказать нам, что природа Бога — построение отношений, любовь, желание, движение.]
[В этом — начало, искра, «чье пламя разрослось», отсюда происходит все движенье во Вселенной. Светила, небеса, земля, века, люди, добро, зло, листочки на деревьях… — все движимо отсюда. Все приходит в движение, потому что это — природа Бога.]
Простите за повтор, но не могу сказать иначе: природа Бога и в том, что бытие для того, чтобы быть, утверждается через бытие. Божественное «Я» — для того, чтобы быть «Я» — от начала веков должно было говорить «Ты», это в Его природе. Это — начало большого пожара, из которого произошло все остальное. «И, как звезда небес, во мне сверкая», пламя это и меня достигло, оно пылает у меня в груди. Это пламя — мое осознание себя и Бога, всего в мире, моей жены, друзей, бытия и истории. Это — начало, сияющее во мне, как звезда в небе.
Данте, очень довольный полученным опытом, в этих стихах дает выход своей радости через очень лестное сравнение. «Как господин, услышав радостную весть от вернувшегося в замок посланника, сбегает c трона и обнимает своего слугу, „за извещенье душой благодарит“, так и, когда я смолк, „апостольский огонь“, Петр, которому я рассказал, что он повелел, „воспев благословенье“ (опять неописуемая ангельская музыка), „меня кругом до трех обвеял крат“, то есть трижды обнял (так же, как он приветствовал Беатриче)». Испытание было трудным, но Данте ликует: «Прошел! Вера есть у меня…»
Песнь XXV. «Ожиданье грядущей славы»
За верой настает черед надежды: песнь двадцать пятая. Эту тему я хотел бы предварить чтением трех кратких отрывков из песни четырнадцатой, чтобы разделить с вами то, что произошло со мной на этой неделе. Совершая большое турне по Южной Италии, я заехал и в Гротталье, маленький городок неподалеку от Таранто, — меня пригласили в одну из местных школ как раз для чтения песни четырнадцатой. Вечером ранее я проводил другую встречу, в начале которой одна девушка лет пятнадцати-шестнадцати замечательно пела. В конце я подошел поблагодарить ее, и мы познакомились. На следующий день, когда я обедал с учительницей, организовавшей встречу, намеченную на тот вечер, ей на мобильный телефон пришло сообщение от той самой девушки. Девушка была в отчаянии: ночью разбился на мотороллере ее одноклассник. Мы сели в машину и помчались к ней. И вместе прочли песнь четырнадцатую: те самые строки, которые я прочитаю сейчас.
Я читаю их, потому что, если с тобой случается что-то подобное, эти стихи ты не забудешь уже никогда в жизни из-за правды, открывающейся в них в такой трагический момент. Как прекрасно и удивительно было донести до нее со всем смирением и уважением к ее такой сильной и такой непонятной в этом возрасте боли идею о возможности несомненной надежды. Несомненной, потому что, как мы увидим, надежда по определению Данте — это уверенность, разумеется, уверенность в будущем, но она существует уже сейчас, она жива, она наполняет светом сейчас.
Итак, мы прочтем три отрывка из песни четырнадцатой. Мы окружены ослепительным сиянием и музыкой, в этом контексте Данте затрагивает тему телесного воскресения. Впечатленный лучезарным светом встреченных им душ, он спрашивает: «Но если после Страшного Суда слава, которой мы будем наделены в раю, станет еще более великой и всеобъемлющей, чем эта, как мы сможем видеть друг друга, не будучи полностью ослепленными этим великолепным сиянием?» И Соломон дает ему ответ, в котором заложено все христианское понимание плоти, та ценность, которую христианство признает за плотью и за материей. В нем заложена идея, на основании которой христианина можно назвать единственным материалистом, потому что он признает, что «Слово стало плотью» (Ин. 1: 14), что Тайна, лежащая в основе всех вещей, завладевает материей и спасает ее, то есть делает ее вечной, любимой и желанной для вечности.
В противоположность этому для всех основных церковных ересей, а также для многих направлений современной философии и новомодных религий характерно бегство от материи, мечта освободиться от гнета материи, от бремени плоти, от этого вместилища зла, в поисках недостижимой духовной чистоты. Тогда как христианство представляет собой гимн материи, гимн плоти. О чем нам напоминает в числе прочих Честертон: «Никогда не поймет философию католичества тот, кто не понимает, что главное в ней — хвала бытию и Господу, Творцу всего сущего. (…) Дело небес материально — Бог создал материальный мир»[248].
Эта мысль красной нитью проходит через все творчество Данте, с самого начала и до конца. Так, еще в великолепном финале «Новой жизни» он говорил, что, если рай есть, он должен быть тем местом, где бы «душа моя могла вознестись и увидеть славу своей Донны, то есть той благословенной Беатриче, которая достославно созерцает Лик Того, qui est per omnia saecula benedictus»[249]: местом, где сохраняется радость от всего того хорошего, истинного, прекрасного, что мы видели в этой жизни. Радость, полнота, истинность всего того, что нам было дано любить. И более того, место, где мы увидим все в истинном свете, а потому полюбим и то, что здесь были не способны любить.
Вот как «Комедия» выражает это желание в песни четырнадцатой (стих 13-й и далее):
Это говорит Беатриче, обращаясь к блаженным душам: объясните Данте, останется ли таким навечно ослепительный свет, «который стал цветеньем», облаченьем вашей души? И если он останется таким, объясните, как на вас можно будет смотреть после того, как «вы станете опять очами зримы», то есть когда вас снова можно будет увидеть, когда вам будет возвращено ваше тело, чтобы этот свет «не причинил вреда», как вы сможете смотреть друг на друга? Вопрос задает Беатриче, но Данте вкладывает в ее уста эти слова, словно говоря: «О, я хочу смотреть на свою Беатриче, хочу смотреть ей в лицо, я хочу ее узнавать».
[242] Пер Лагерквист. Варавва / Пер. Е. Суриц. М.: Прогресс, 1981.
[243] Данте Алигьери. Божественная комедия. Рай, песнь I. Ст. 1.
[244] Там же, песнь XXXIII. Ст.145.
[245] Данте Алигьери. Божественная комедия. Ад, песнь V. Ст. 113–114.
[246] Данте Алигьери. Божественная комедия. Чистилище, песнь XXXI. Ст. 53–54.
[247] Данте Алигьери. Божественная комедия. Ад, песнь II. Ст. 3.
[248] Гилберт Кейт Честертон. Вечный человек. М.: Политиздат, 1991. С. 310–312.
[249] Данте Алигьери. Избранная лирика. Новая жизнь. Кишинев: AXUL Z, 1997. С. 141.