[«Все те укусы», которые в нашей жизни могут нас привлекать, побуждая жить в соответствии с разумом, со всей полнотой нашего желания, помогая осознать наше стремление к Богу, скрепляют мою любовь.]
Какие прекрасные слова обо всем, что кажется нам притягательным в этой жизни, — они словно говорят нам о том, что каждая вещь — это знак. Подумайте, какой была бы жизнь, если бы мы осознали, что любое желание, любое движение сердца и разума, любой голод, как сказал бы Данте, — не что иное, как знак единственного истинного желания, стремления к высшему благу. И что все меньшие блага — это путь и средство для того, чтобы познавать, любить, служить Единственному, Кто способен оправдать ожидание нашего сердца.
А в этих трех стихах и четырех удивительных выражениях Данте говорит о том, что воспринимает все окружающее как знак. Первое выражение — «жизнь мирозданья»; она — причина удивления и благодарности за то, что вещи существуют, за бытие вещей и окружающей действительности.
Потом «жизнь моя» — на ум приходит Книга Бытия: «И увидел Бог, что это хорошо» (Быт. 1: 10). Меня всегда поражала мысль о том, что Бог, обустраивая мир, каждый вечер говорил: «Как хорошо! Как замечательно, что вещи существуют!» Секрет жизни — в том, чтобы прийти к этому пониманию, почувствовать благодарность того, кто утром просыпается, открывает окно и удивляется, потому что ему изначально ничто не причитается. В том, чтобы открыть окно и с удивлением и благодарностью обнаружить, что солнце встало и этим утром, хотя это не наша безусловная привилегия, заложен секрет спокойствия и радости жизни. И с какой благодарностью я констатирую, что я, лично я — существую…
Когда я преподавал религию, я всегда говорил ученикам: после того, как вы откроете окно и почувствуете благодарность, потому что существование окружающего мира — это благо, пойдите посмотритесь в зеркало, и дай Бог, чтобы каждое утро вы могли сказать то же, что произнес Бог, сотворив человека: «И увидел Бог все, что Он создал, и вот, хорошо весьма» (Быт. 1: 31). Чтобы вы могли быть всегда довольными и благодарными за то, что существует мир, а еще больше за то, что существуете вы, за этот незаслуженный странный дар, который должен переполнять нас удивлением и благодарностью каждый день, каждый час, каждую минуту.
Третье выражение, третий источник любви — это «смерть, что Он принял», смерть Иисуса Христа, созерцание таинства Воплощения и жертвы, принесенной во имя того, чтобы я мог жить, жить в правде, а не во лжи, не в смерти, жить по-настоящему.
Четвертое выражение — «все, в чем надежда верящих, как я»: ожидающее нас будущее благо, вера в грядущую славу, уверенность в том, что меня ожидает рай и блаженство. И «сказанная Истина живая», то, что и описал прежде, познание Бога, — это любовь, которая всем движет, живое понимание сущности бытия как любви, как связей, как утверждения собственной ценности и ценности всего того, что меня окружает.
[Эти четыре «укуса» «меня из волн дурной любви спасли», избавили меня от искаженной, неправильной любви, сосредоточенной на рукотворных благах, а не направленной к истинной цели, «на берегу неложной утверждая», вынеся меня на берег любви истинной.]
[Именно поэтому я люблю все Божьи создания, все плоды Божьей любви, любви «Вечного Садовника».]
Но как же ему приходили в голову эти образы, такие яркие именно благодаря их конкретности? Поскольку они — часть Божественной природы, того Блага, которым является Бог.
И вот вопросы о любви подходят к концу.
[Как только я замолчал, небеса и вместе с ними Беатриче, словно одобряя мои ответы, запели гимн «Свят, Свят, Свят!» — очередная финальная похвала.]
На этом завершаются вопросы о любви, потом Беатриче возвращает Данте зрение, а затем Адам отвечает на четыре мучающих Данте вопроса. Но мы закончим на этом, чтобы продолжить путь, ведущий Данте к последней небесной сфере.
Песни XXX–XXXIII. «Из рабства на простор свободный»
Сейчас мы начнем постепенно приближаться к великому финалу, к песни тридцать третьей, к созерцанию Бога. Это решающий момент, потому что здесь Данте разрабатывает идею отождествления Беатриче с Мадонной, говоря о Беатриче то же, что скажет в гимне Богоматери в начале песни тридцать третьей. Так, по мере приближения к созерцанию Богоматери, Данте окончательно переосмысливает свою личную историю с Беатриче, отсылая к своей же «Новой жизни», вспоминая свое детство, — и выносит суждение о сущности любви и о своих отношениях с этой девочкой, девушкой, женщиной. Именно в этот момент он понимает смысл ее смерти, а потому и смысл взятого на себя обязательства писать о ней определенным образом, и смысл «Божественной комедии» как истории любви. Все начиналось там, но потом разрослось и достигло того размаха, который в молодости он мог лишь смутно предчувствовать и которого он достиг, только пройдя жизненный путь: гимн Богоматери — это итог истории любви, отправную точку которой мы находим в «Новой жизни», в образе той самой флорентийской девушки.
Такое понимание собственного призвания, отношений с женщиной, любви потрясает меня, от него захватывает дух; именно к нему мне хотелось бы прийти. Я от него бесконечно далек, но понимаю, что именно таким оно должно быть.
Наш путь начнется с одной терцины песни тридцатой, и после нескольких терцин из песни тридцать первой достигнет кульминации в гимне Богоматери в начале песни тридцать третьей. Это будет непрерывный путь от Беатриче к Марии, путь постепенного превращения образа Беатриче в образ Богоматери.
Песнь тридцатая, стихи 19–21:
[Я увидел настолько непривычную для нашего земного понимания, настолько великую красоту Беатриче, что думаю, «лишь ее Творец / …постиг ее всецело», только Бог может любоваться ей в полной мере, только Бог может познать ее близость, любить ее, обладать ей. Без тени грязи, без тени лжи, без тени предательства. И только став сопричастным этому взгляду, я смогу относиться к Беатриче подобным образом, смогу по-настоящему ее любить. Я смогу истинно ее любить, только уважая, почитая ее, преклоняясь перед ее величием как знаком, тайной присутствия Бога.]
Песнь тридцать первая, с 52-го стиха:
[Я понял форму и общее устройство рая, не концентрируясь на деталях, и, охваченный новым желанием, обернулся к Беатриче, чтобы попросить у нее объяснить мне некоторые вещи, которые был не в силах вместить мой разум.]
[ «Я обратился к Беатриче, а ответил мне другой». Это тот момент, когда Беатриче окончательно оставляет Данте точно так же, как когда-то Вергилий: Данте оборачивается, чтобы задать вопрос, но Беатриче, как когда-то Вергилия, больше нет с ним рядом. Вместо нее перед ним стоит старец в ореоле славы света, как все блаженные души.]
[Его глаза и лицо были полны радостной благосклонности, как у отца, обращающегося к сыну.]
И естественно, Данте спрашивает у него: «Где она?»
Это очевидная отсылка к песни второй «Ада», где Вергилий объясняет Данте, что он послан Беатриче.
Святой Бернард, последнее звено этой цепи сострадания, которую составили Мария, святая Лючия, потом Беатриче и Вергилий, а теперь он, повторяет то же самое: Беатриче вызвала меня, попросила прийти и помочь тебе ради того, чтобы исполнилось твое желание. Это она меня прислала, она меня об этом попросила:
Бернард добавляет: смотри, она в третьем круге сверху, ты ее видишь? Она в том месте, которое ей «суждено по заслугам» за ее поступки и святость, определено пропорционально тому, что она заслужила.
[ «Я поднял глаза ввысь, и действительно увидел ее, окруженную венцом света, образованным отражающимися от нее Божественными лучами»]. И здесь Данте опять использует один из своих удивительных образов: [ «Расстояние между мной и Беатриче в тот момент было почти бесконечным, Беатриче находилась дальше от моего взгляда, чем самый далекий слой атмосферы, порождающий гром, отстоит от человеческого глаза, погруженного в морские глубины». «Но это мне не затмевало взгляда», это было не важно, потому что ее образ «в сквозной среде не гас», достигал меня, не перемешиваясь с проницаемой им средой, был не замутнен воздухом, через который проходил (обычно чем дальше расположен от нас предмет, тем менее четким он видится из-за воздуха, отделяющего его от смотрящего): нет, это бесконечное расстояние — в то же время и максимальная близость.]
Может быть, это самый прекрасный из всех когда-либо встречавшихся мне образов девственности, то есть истинной любви. Любви, смотрящей на любимого с бесконечного расстояния, потому что между ними бесконечность, то есть Бог, бесконечная судьба другого, которого любят, почитают, преклоняются перед ним как перед тем, за что стоит отдать жизнь.
И это бесконечное расстояние, из-за которого человек не претендует обнять, схватить другого и свести его к себе, измерить по своей мерке, — это вместе с тем и есть истинное обладание, истинная близость. Так что в конце своего обращения к Беатриче, которое мы скоро прочтем, Данте скажет: